Лёд и кровь

      — Как — так?       День истаял. Последние солнечные лучи соскальзывали с самых высоких шпилей Луносвета, делая их окровавленными. Сумрак смывал закатную кровь. Синие тюлевые занавеси казались его лоскутами, просочившимися через окна с опустевшей площади перед Королевской Биржей. Красное стекло в вычурной золоченой оправе делало ее почти невидимой в сгущающейся темноте.       Беловолосый мужчина стоял в тени арки гостиничного номера, скрестив руки на груди. В нишах за его спиной тихо горели свечи в затейливых напольных канделябрах. Множество свечей. Голубовато-белый воск беззвучно стекал в чашечки, фитили не чадили и не потрескивали, тонкие рыжие язычки живого пламени ровно тянулись вверх. Казалось, в комнате нет воздуха, но свечи горели.       — Их было слишком много. Нам пришлось отступить.       Он говорил сухо, без сожаления, но оправдания оставались оправданиями. Она отвела взгляд.       За тюлевыми лоскутами сумрака пряталось ложе, застеленное темно-синим покрывалом. Вышитая золотой нитью подушка на нем походила на солнце. Солнце в ночном небе.       — Потом я возвращался, нашел тело... То, что осталось.       Мужчина качнулся вперед, пересек — перетек — комнату неслышным шагом разведчика. На столик рядом с креслом опустился золотой браслет: тонкие цепочки и круглые бляшки, украшенные гравировкой и лиловыми камнями. Простая работа, ученическая. Она скользнула по нему взглядом, но в руки брать не стала. Ювелир всегда узнает свое украшение.       Пальцы глубоко вжались в бархатистую обивку. Багряную, кровавую. Слез не было. Крика не было. Ни тоски, ни ярости. Только бесконечное удивление, неверие: как — так?       — Могила осталась там же, в Тирисфале. Я не мог задерживаться.       Он все говорил и говорил. О разрушенной башне. О замшелом бревне, перекинутом между двух глинистых бугров. О зарослях мироцвета.       Браслет лежал на столике. Крупные камни казались стекляшками, в глубине каждого застыл призрачный огонек. Свечи не доставали сюда, приглушенный свет лился сверху, от голубовато-молочных колдовских кристаллов. Холодный, он таял в багряно-золотой комнате, впитывался в сумрак тюля, оседал на небесном покрывале.       Мужчина вновь оказался у арки. Он молчал, молчал уже давно, смотрел на застывшую в кресле девушку.       — Прости.       Слова опали прошлогодними листьями, потерялись в ворсе узорчатого ковра на полпути к двери. Тень прошедшего ускользнула, чтобы никогда больше не вернуться. Она не смотрела на тень. С потолка бесшумно осыпались хлопья света, похожие на снег. Мир кружился и переворачивался.       — Как же так?..