Звёздами

Чанёль, стоя около нараспашку открытого окна, придерживает за фильтр потрескавшимися от частого покусывания губами новую сигарету. Щелкает зажигалка, и Пак глубоко втягивает в себя никотин. Чуть задержав внутри, запрокидывает голову и выпускает дым в небо, из-под полуприкрытых век наблюдая, как витиеватый белесый узор растворяется в ночном воздухе. Стряхивает пепел куда-то вниз, и дрожащий красноватый огонёк снова мигает на конце сигареты, едва разбавляя темноту квартиры. Мегаполис за окном мигает огнями фонарей и отзывается гулом проезжающих мимо машин, который чуть усиливается, когда водители решают проехать поблизости от дома, в одной из квартир которого живёт Пак. Желтоватый свет от фар на время выхватывает из темноты очертания комнаты, передвигая тени затем, чтобы следом вернуть на место. Глядя вдаль, брюнет о чем-то задумывается. Потяжелевший взгляд невидяще останавливается на потухших окнах соседнего дома. Но, будто придя в себя, он чуть нахмуривает брови и сердито мотает головой, отгоняя ненужные мысли. Не сейчас. Чанёль посмотрел на забытую в руке уже дотлевшую сигарету и кучку пепла на тёмном паркете и быстро кинул её в пепельницу, почти заполненную за этот вечер. Задеревеневшими от холода непослушными руками полез в задний карман узких джинсов, с трудом извлекая оттуда телефон. Не с первой попытки разблокировав его, морщится от боли в глазах из-за яркой подсветки. Понизив до минимальной, наконец он видит семь пропущенных от сестры четырехчасовой давности. Он перезвонит завтра. Хотя понятие завтра слишком притянуто. Переводит взгляд на уголок экрана. Полчетвертого. Черт. Сколько уже ночей он проводит с распахнутым до предела окном и почти пустой пачкой сигарет, к утру забываясь нечетким, срывающимся сном? Счет теряет значение, перемешиваясь с миллионом похожих друг на друга спутанных мыслей. Тяжело сохранить ясное мышление, когда день мешается с ночью, а ночь сокращается до жалкой сотни минут, обрываясь с диким звоном будильника, дробящего на куски череп и вкручивающего в виски ржавые винты. С каждым утром заново собирать себя по частям, поглощая литрами кофе. Но кофе склеит ли заново душу?.. Когда границы между жизнью и небытием смываются, оголяется их изнанка - красная пульсирующая плоть, сотканная из боли. Безумной непрекращающейся боли, что разрывает изнутри каждую клетку, что вырывает из глубины горла ничем не сдерживаемый звериный отчаянный рык, что заставляет в исступлении биться головой о бетонную стену, пока алые струйки не смешаются с соленой влагой с щек и альянсом не будут стекать с подбородка на шею, пропадая где-то за границей футболки, уже ставшей бордовой. А потом сжиматься в жалкий комок на холодном полу, захлебываясь в беззвучных рыданиях. Боль Произнести вслух, перебирая каждый звук, смакуя вкус, отдающий привкусом железа и въевшейся терпкостью, на кончике языка. Снова короткий взгляд на время. Четыре. Осознание бьёт по вискам набатом. Остатки разума еще вопят ему на ухо о том, что будет больнее. В который раз. Звук ударившегося об пол телефона, и ноги уже сами несут несопротивляющееся тело к ванной, а голос изнутри постепенно затихает. Дальше по привычному ритму, отключая сознание. Опираясь рукой на стену, переставлять ноги. Слушать разрезающие тишину шаркающие шаги и тяжёлое надрывное дыхание через раз. Последний рывок, и уже держаться рукой о дверной косяк, подтягиваясь к проему. Другой рукой наощупь найти в темноте выключатель, и в следующее мгновение болезненно щуриться от бьющего наотмашь в красные воспаленные глаза света. Босыми ногами ступить на обжигающий холод плитки. Хотя он немногим холодней того пола, на котором Чанёль простаивает часами. Среди по-больничному белоснежных стен легко потеряться, но отработанный изо дня в день алгоритм сам толкает к шкафчику над раковиной, заставляет сжать одну руку на эмали, и тебе остаётся только протянуть другую, открыть такую же белоснежную, как и стены, дверцу и обхватить пальцами среди многих таких же, прописанных врачами, ставшую уже привычной баночку со снотворным. Только врачи её не вписывали в свои длинные непонятные рецепты. Смешно. Ведь только она помогает. Опереться плечом на стену затем, чтобы свободной теперь рукой отвертеть крышку и высыпать себе на ладонь пару белых кругляшков. Тут же закинуть их себе в рот и припасть губами к крану, глотая ржавую воду. Рукавом оттереть влагу с подбородка и губ. Наконец-то. Чанёль, чувствуя уже наливающиеся тяжестью конечности, разворачивается и выходит из ванной, при этом больно удаляется плечом об косяк. Потеряв опору, чуть не проезжает лицом по полу, но, широко и нелепо взмахивая руками, падает на колено. Шатаясь, как пьяный, поднимается с пола. Его ведёт в сторону, и он падает на стену. Проезжая плечом по лаконичный обоям, доходит до спальни. Все тот же желтоватый свет через незашторенное окно освещает комнату. Но он мало чем смог бы помочь брюнету - глаза после яркого освещения ванной еще не привыкли к черноте квартиры. Поэтому память услужливо подсказывает, в какой стороне находится кровать. Чанёль мог бы лечь прямо на полу ванной - под этим пронзающим насквозь светом, или же в коридоре, не стараясь вновь подняться. Но та частица, что осталась после... она нужна. Поэтому надо сделать ещё несколько шагов, прежде чем рухнуть на смятую простынь и сжать в руках тетрадь. Провести пальцами по твердой обложке, которая еще помнит прикосновения Его пальцев. Открыть первую страницу и, даже не заглянув внутрь, прошептать выжженый в памяти текст. «Шаг...» И упиваться той болью, что накатывает волнами и толкает Чанёля на дно. Каждый день так бояться уснуть. Литрами вливать в себя кофе, от которого уже тошнит, выкуривать пачками сигареты, лишь бы не помнить. А потом добровольно сдаваться. Потому что сколько бы Пак не старался забыть, не помнить он не может. Но все мысли уже смешиваются с серым дымом, что постепенно обволакивает Чанёля, и, цепляясь за последнюю, чуть слышно, на выдохе: - Бэкхён...