Я СОХРАНЮ ЛИШЬ НАШ ТАНЕЦ

Я долго работал. Я слишком долго работал. Перед глазами расплывались буквы на ноутбуке. Я снял очки, и решил выйти в сад. Крики оттуда доносились уже час. Сегодня утром к нам снова пришли соседские дети. Хотя я склонен был относить их к уже зрелым подросткам. Максим играл с ними в баскетбол каждые выходные, забывая про свое скачущее давление, про боли в груди… Эх, о чем это я? В жизни всегда найдется место спорту, даже, когда тебе 38. Лично я в это время сидел в доме. Трудно было поначалу привыкнуть к детям, да еще и бельгийским, ну а потом выходить и проситься в команду было как-то неловко. Иногда я все еще вел себя, как мальчишка, со стороны, наверное, кажущийся все-таки независимым и занятым. Как же он был прекрасен. Эти новые морщинки, появляющиеся во время его смеха. Темные волосы с едва заметной сединой. Все всегда старались ее спрятать, а мне нравилось, когда Макс, задумавшись, проводил рукой по волосам, и я видел их настоящими. Только я видел его настоящим, таким, каким он был. Будучи в безупречной форме, он приходил домой, сутулился, готовя нам какой-нибудь вкуснейший ужин, покашливал, когда было холодно, а я забывал увеличить отопление. Мы просто старели рядом, а я все равно чувствовал себя молодым, заряжаясь его энергией. - Хочу девочку, - вбежал он в дом, весь вспотевший, стягивая свитер. - Что? – очнулся я от своих мыслей. Начав потирать очки, не мог сконцентрироваться на чем-то серьезном, что хотел донести до меня Макс. - Леа такая милая. Мне иногда хочется, чтобы она и все остальные остались у нас. Знаю, звучит двусмысленно, но мне хочется больше тепла в доме. Я собрался ворчать, как мужик с 35-летним «опытом» за плечами, по поводу тепла и что это вообще за слова, но Макс перебил меня: - Сказал же: зна-ю! Но ты разве не думал о детях? Конечно, я думал. Конечно! Вся моя проблема была в том, что я чаще всего молчал, когда думал. А Макс, наоборот, говорил. - Я подумал об этом впервые еще лет десять назад. Его лицо выражало полнейшее удивление. Я продолжил: - Сейчас все это выглядит гораздо серьезнее, согласен? - Ты прав. Так с чего же начинать? - Мы давно не были у родителей. Уверен, они будут рады этому решению, но… Все же лучше их повидать. Какие внуки, когда они и детей-то давно не видели? Мне и самому нужен был совет. Одно дело, когда ты можешь реализовать идею в стенах своего дома, а другое… - Жень, я так тебя люблю! – Максим подошел и обнял меня за плечи. – Ты прав. И все будут довольны. Но! Это будет наш ребенок, а не так, что… - Да-да-да, - снова перебил его я. Живя с человеком долго, ты начинаешь понимать его с полуслова. – Только наш. Нам просто нужен толчок, поддержка. Чтобы все было плавно. - Чтобы все было плавно, - улыбнулся Максим и поцеловал меня. Это был наш девиз, можно сказать. Танцоры не говорят «гладко», танцоры говорят «плавно».

***

Когда самолет приземлился в Киеве, я почувствовал и грусть, и неловкость одновременно. Мы общались с родителями очень часто, почти каждые выходные созванивались в Скайпе, но виделись слишком давно. Этот город навевал мне только ностальгическую грусть, если так можно сказать. Здесь будто бы ничего не изменилось, и в то же время… я здесь уже был чужим. В какой-то момент пришла безумная ассоциация с теперешней Украиной и СССР. К тому же шел дождь. Прием был холодным, мокрым, но мы того заслужили. Бросать свой дом надолго без последствий не получается. Родители о приезде, естественно, не знали, и потому мы вызвали такси и молча проехали до моего дома. Что я увижу, когда войду? Будут ли они тут? Квартиру, вроде, никто не продавал и не менял, но все же… Вдруг, сюрприз не удастся? Я давно не испытывал такого смятения. Когда ты нашел новую жизнь, старая на тебе сидеть удобно больше не будет. В квартире приятно пахло какой-то выпечкой. Мы с Максом переглянулись. Это было необычно, но навевало некую радость. Дом не казался покинутым и одиноким. Из кухни начала выходить какая-то женщина, и я с удивлением обнаружил в ней… мать Максима. - О господи, - если бы она сейчас держала что-нибудь в руках, то точно это уронила. Больше слов она не нашла, только кинулась вперед к Максу. - Привет, мам, - сделал акцент на ее присутствие Максим. - Ребята, вы тут! А я… Ох, я просто зашла в гости как раз, знаешь, после вашего отъезда мы частенько… Ох… - она терялась в чувствах, не зная, то ли ей смеяться, то ли плакать от радости. Я испугался за ее самочувствие, и тоже подошел, чтобы обнять. Только тогда позади я увидел своих выходящий родителей. - Женечка! – моя мама, как и все мамы, тут же бросилась целовать-обнимать, и мне уже действительно расхотелось когда-либо еще устраивать такие внезапные приезды. Слишком много криков и вздохов получалось, а в таком возрасте людям опасно устраивать сюрпризы. Отец тоже долго не отпускал меня. Все оценивал, как же я вырос, точнее, повзрослел и стел более зрелым. В отличие от матери Макса, мои родители просто кивнули ему. Сначала я подумал, что да, он им фактически чужой, и мы никогда не собирались надолго под одной крышей все вместе. Но потом осознал реалию: когда домой возвращается сын с новой семьей, обнимать и приветствовать всех будут, только если это традиционная семья. В Бельгии мне, слава Богу, удалось отвыкнуть от этих глупых предрассудков Украины. Я даже замялся ненадолго, не зная, что говорить, но Максим взял ситуацию в свои руки. Завел беседу с моими родителями, более-менее расположил к себе, как когда-то перед нашим конкурсом, когда приглашал их, а затем все же решился позвать свою маму к выходу. Это было правильно: мои родители не готовы были встречать меня, что уж говорить о встрече моего парня. Он вежливо попрощался, напомнив, что завтра мы обязательно должны встретиться у него дома, и забрал маму с собой. Когда дверь за ними захлопнулась, отец будто бы выдохнул. - Папа, - намеренно укоризненно произнес я. - Женя, даже не начинай! Давай лучше присядем, ты поешь и расскажешь, как конкретно ты жил все это время. Как я жил? Да как же я мог говорить только о себе в таком случае? Я и жил-то благодаря Максу. - Вы ведь все знаете, болтали по скайпу три дня назад. Я же не после годичной разлуки вернулся. - А как еще ты это назовешь? – мама доставала из духовки новую порцию каких-то невиданных мною доселе булочек, но развернулась и поставила ее рядом с собой. - Скайп, телефон… Это не то, понимаешь? Одиннадцать лет прошло. Неужели вы не хотели навестить нас? Только сейчас я задумался и ощутил глубочайшую вину перед родителями. Мы могли выбраться, но почему же никогда этого не делали? Наверное, я не замечал, как скучали по мне папа с мамой. Я даже не задумывался толком об этом. Нас никогда не тянуло на родину, сюда, будто бы что-то намеренно удерживало в Брюсселе, не пускало назад. Я решил ничего не говорить, просто подошел и обнял маму. - Почему ты не пекла мне раньше таких пирожков? Ради них стоило бы вернуться.

***

Разговор о детях сам собой переместился на следующий день в дом к Максиму. Когда я позвонил в дверь, он сам открыл мне ее. - Какие солидные месье к нам пожаловали! – пошутил он над моим внешним видом. Да, оделся я что надо! Не зря же мы когда-то купили такой шикарный костюм в Париже. Надо отметить, что отец Макса по-прежнему был в плюсе. Благодаря своим многочисленным знакомым почти по всему миру, он оставался довольно богатым человеком, уважаемым, и сохранил при этом солидную должность в одной из компаний. Руководить по состоянию здоровья он уже не мог, да и не хотел. В целом-то мы с Максом несильно блистали знаниями о семьях друг друга. Наверное, это еще стоило исправить. Как я узнал за чаем от матери Максима, она и впрямь очень часто заходила к нам в гости. Наших родителей объединяло то, что мы были их единственными детьми, и они чувствовали себя неимоверно одиноко. Как бы там мои не воспринимали Макса, его родителей они восприняли очень даже хорошо. Почему бы не представить, что это просто новые друзья? Думаю, именно такой логикой они и руководствовались. По крайней мере, мать Макса была очень благодарна моей за моральную поддержку, и искренне верила, что эта поддержка была необходима им всем. - Так что теперь, Максим? Тебе уже почти 40, какие у тебя теперь цели, планы? – его отец, надев очки и открывая бутылку с красным дорогим вином, по-прежнему разговаривал, как весьма деловой человек. - Как раз об этом мы и хотели поговорить. Как там говорят, в 40 лет жизнь только начинается? Родители внимательно посмотрели на него. - Максик, Адам говорил, ты отклоняешь некоторые предложения? Причем не самые плохие? – внезапно поинтересовалась его мать. - Мама, всего сразу не успеешь. На первом месте сейчас наша с Женей школа, и… кое-что еще, что мы хотели выдвинуть на первый план. Семья. - Семья? Вы хотите пожениться? Его отец говорил на полном серьезе. Такого я не ожидал. Тут даже «нет» и не скажешь, просто…мы не думали об этом. Кажется, мы очень много о чем не думали. Когда ты счастлив, редко возвращаешься к самоанализу. - Не об этом речь, пап. Мы хотим завести ребенка, и нам нужна ваша поддержка. Поначалу каждый прервал свои дела. Переглянулись. Затем прозвучало внезапное «Ну наконец-то!» и мама Макса стала вытирать откуда-то появившиеся слезинки. Я и глазом не успел моргнуть, как на нас навалилась куча вопросов: - Вы уже думали, от кого? Где именно? Как назовете? Мы рассмеялись. Эти люди, судя по всему, очень хотели внуков. И мы попали в нужное время, хоть ни о чем таком еще и не думали. Максим подошел и обнял меня, чокнувшись своим бокалом о мой. Я снова ощущал то легкое и нежное чувство, посещающее меня в период приятных волнительных эмоций. Будто я – мальчик, а вся жизнь еще впереди. И будто у меня есть те, кто сможет многое решать вместе со мной.

***

Мы с Максом решили некоторое время побыть каждый со своими родителями. Буквально пару дней. За такое долгое время каждому из нас было, что обговорить со своей семьей, как нам казалось. Но в один из вечеров я не смог ему дозвониться. Я попробовал набрать номер лишь два раза, но уже ощутил неладное. Не знаю, знаете ли вы это чувство. Когда ты так сильно связан с человеком, так хорошо его знаешь, столько с ним прожил, что ты чувствуешь его. И вдруг я перестал чувствовать Макса. Все, что захлестнуло меня, была тревога. Я ощущал пустоту и одиночество, будто кто-то внезапно отпустил меня, тот, кто всю жизнь держал. Попросить номер его родителей у мамы я додумался лишь под утро. Она, сонная, еще долго копошилась в своем телефоне, пока наконец не нашла нужный. Оказалось, мы прервали их безмятежный сон. Максим вчера уехал ко мне, и о его пропаже они ничего не знали. Вначале мне показалось, что я теряю сознание. Затем что-то силой вытолкнуло меня из квартиры, и я побежал по той дороге, которой Максим обычно добирался ко мне. Улицы и дома еще никогда не проносились мимо меня так быстро. Все было пустынно, город еще не проснулся. Только неподалеку от цветочного магазина я заметил толпу. Это было не собрание знакомых, нет. Полагаю, я сразу понял, зачем они там собрались. Но не сразу это принял. Все будто происходило не со мной, будто я был не я, а Максим должен был сейчас подойти сзади и спросить, что я делаю в такую рань на улице. Но этого не случилось. Все выглядело не так, как это показывают в кино. Каждый из присутствующих экспертов – пожилой человек в белом халате, видимо, был криминалистом, и люди в милицейской форме – занимался своим делом. «Скорая» стояла вдалеке, спокойно записывая что-то и совершенно не переживая по поводу человека, лежавшего сейчас на асфальте. Меня это возмутило: почему же они не помогают ему? Возможно, Макс сейчас тоже возмущен этим и разбирается с таким беспределом? После Бельгии он еще не привык к работе местных служб. Я стал вглядываться в лица стоявших и прочитал на них ужас, сострадание и некое осуждение. Мужчины мотали головами, женщины прикрывали глаза. Да что же произошло? Меня не пускали ближе второго ряда стоявших. Затем два человека протиснулись сквозь толпу с большим светлым мешком. Меня резко осенило, для чего он предназначался. Как только мог, я потеснил людей, и когда голову лежавшего приподняли, чтобы завернуть в этот мешок, я закричал. Ко мне подбежал врач, но я кричал без остановки. Все казалось сумасшествием, я выглядел сумасшедшим. Люди постепенно начали расходиться, а я упал, подползая ближе к нему. Рядом с Максимом лежал букет красных роз. Он купил их для меня, а, может, для моей мамы… Он вышел из этого магазина… Только вблизи я разглядел множество ушибов, кровавых следов, но больше всего меня поразил его лоб. Он кровоточил даже сейчас, хотя губы Макса посинели. Рукавом я стер кровь с его лица, и тогда моему взору предстала картина, которую я когда-то давно, в своей прошлой жизни, впервые увидел на доске в 11 классе: «Педик». Одно это слово стерло слезы с моего лица. Во мне проснулась такая ярость, что я схватил тело Максима и попытался бежать с ним, но, естественно, меня остановили. Мои руки связали, врачи пытались успокоить, но в тот момент я думал только об одном – о мести и желании сделать то же самое с его убийцами. Это ужасно, когда, наконец, ярость сходит, и ты не успокаиваешься, не находишь себе отвлечение, а сталкиваешься с реальностью. Произошло это, конечно, не сразу. Все мое состояние описать невозможно. Мои мысли, менявшиеся со скоростью света, мои перепады настроение, слова, что я выкрикивал... Мои родители приехали в отделение милиции и дождались, пока меня выпустят. Я дал все показания, как мне пояснили, но ни одного из них потом уже не мог вспомнить. Выйдя, я лишь сухо спросил, где сейчас Максим, на что мама расплакалась, а я, не удостоив ее ничем хорошим, посмотрел на отца. Тот назвал мне адрес морга. Пешком я дошел туда. Я не заметил дороги. Я вообще ничего не замечал. Мир будто остановился. Мне казалось, что это испытание, что планета снова начнет вертеться, когда я найду убийц, когда решу эту задачу. Я всегда решал поставленные передо мной задачи раньше, когда был младше. Я любил решать задачи. Но поведение остальных кричало мне, что с этой задачей я справиться не в силах. На пороге я встретил родителей Максима. Они пытались обнять меня. Я сделал вид, что тоже им сопереживаю, хотя на лице моем не отразилось ни одной эмоции. Его отец подозрительно взглянул на меня, и сказал, что врачи предупреждены и мне уделят столько времени, сколько я пожелаю. Я так же сухо поблагодарил его и вошел внутрь. Разговаривал, будто робот, да и ходил так же. Когда за мной закрылась дверь, я увидел тело Макса, прикрытое простыней лишь до шеи, и мне показалось, что он всего лишь спит. - Вставай, - прошептал я, и подождав около десяти секунд, наконец, разрыдался. Мне было больно смотреть на него. Нас уже будто разделяла стена. Я был рядом, я взял его за руку, но я знал, что он этого не ощущает. Он лежал так спокойно, будто нашел мир там, где его никто не мог найти, и ему было хорошо. Слезы все равно текли по моим щекам. Ощутив одиночество, мне захотелось, чтобы и родители пришли, чтобы пришли все, кто знал его. «Где же вы?!» - мысленно вопрошал я, сам отвергнув за этот день всех, кого можно. Около часа я просидел, держа его руку в своей. Я делился с ним всеми своими воспоминаниями, о которых он мог не догадываться: - Я ждал тебя весь месяц тогда, - у меня на лице внезапно появилась улыбка, но тут же сошла. – Представляешь, готовился, искал себе новые команды. До последнего не верил, что ты возьмешь меня. И зачем я тебе тогда сдался? – снова улыбнулся. – Всегда после знакомства с тобой хотел прыгнуть выше своей головы, пересиливал себя. Ты меня этому научил. А я не чувствовал, что учусь, Макс, - я стер новый ручей слез, - я просто жил рядом с тобой. Представляешь? Как это возможно? Ты просто дал мне жизнь, а я теперь не могу ответить тебе тем же, - от несправедливости я отпустил руку Макса и чуть было не упал на холодный пол. Затем встряхнулся и продолжил: - Но не бойся, любимый, - я шептал эти слова, чтобы их слышал только он, - эта надпись – просто зависть. Прими это как похвалу в свой адрес. Они – никто, а мы – мы все, и мы навсегда будем всем. Нас не забудут. Тебя не забудут. Все, что могли они - вырезать ножом такую мерзость. Но никто больше ее не увидит, - я достал из кармана повязку, сшитую из тех напульсников, в которых я танцевал на выступлениях, которые дарил мне иногда Максим, и повязал ему на лоб. – А ты оставил след в этом мире, - я еще раз поцеловал его и вышел, не оглядываясь. На следующий день, после похорон, я не поехал со всеми домой к его родителям. За меня, казалось, очень переживали, но я успокоил всех и пообещал позвонить попозже. У машины меня нагнала девушка. Я не сразу понял, кто это. Под глазами у нее появились небольшие мешки – будто она много работала – а на голове, скрывая всю прическу, был надет черный траурный платок. - Здравствуй, Женя, - только по интонации я смог наконец узнать ее. Дина. Теперь, уже, видимо, Диана. - Ты приехала к нам? Зачем? - Глупый вопрос. Я пригласил ее в машину, и закрыл все двери и окна. Дина не стала говорить о случившемся или о нашей последней встрече. Она рассказала, как и почему внезапно появилась здесь, и что живет счастливо благодаря отцу Макса. - Счастливо, значит? - Конечно, относительно. Прошлое часто оставляет отпечатки. И та наша, казалось бы, незначительная ссора, очень больно ударила по мне, - она исправилась: - По нам всем. Жизнь могла бы быть другой, если бы не… - Если бы не мы, - закончил я за нее. – Знаешь, я думаю, что, если бы не наша с ним связь, он был бы все еще жив. В этой стране до сих пор побеждает гомофобия, и нам было глупо это игнорировать. - Ты хорошо держишься, Жень. - Так кажется. - Да, конечно, - она отвела взгляд. Будь мы при других обстоятельствах, я бы мог обнять ее. Но приехала бы она, если бы не смерть Макса? Она была незримым призраком всю нашу жизнь, зная о нас от отца Макса, но мы не знали о ней. - Знаешь, Жень, я ведь только потом узнала, что он любил именно тебя. Я встряхнулся от этих слов, как будто наконец поверил в то, во что долго не мог поверить. Его любовь не была моим сном и иллюзией. Она была настоящей. Я заставил себя улыбнуться Дине, а затем повез ее домой.

***

Можно не повторять, как одиноко я стал себя чувствовать. Как оказался лицом к лицу с этим жестоким и сложным миром без помощи моего учителя. Мало того, что я не знал, как работать дальше без моего учителя - я не знал, как жить. Я забыл, ведь рядом всегда был тот, кто давал мне подсказки. Пересилив себя, я однажды сел и подумал: а чего теперь хочу я? Что я могу дать один этому миру, чтобы не сдаться, чтобы одержать победу над теми варварами, что прервали жизнь моего парня? Я полетел в Брюссель и расторг контракт с Адамом. Его горю не было предела. Я видел, что он понимает меня, хотя и пытался уговаривать остаться, не прерывать замечательную карьеру танцора. Я сказал, что для меня она уже прервана, и без Максима смысла не несет. Теперь мне действительно не было жаль прощаться с танцами, как было когда-то после Москвы. Адам пообещал позаботиться о нашей школе для юных танцоров. Вернувшись в нашу квартиру, я не удержался от прохода по всем вещам Макса. В столе я нашел тетрадь, очень старую. Она прерывалась в его 25 или около того. Дневник. Начав читать, я не смог оторваться. Я решил, что эти строки должны увидеть мир. Что они – не менее важная часть личности Максима. Большинство из них было обо мне, о его чувствах ко мне, и некоторые я решил сохранить в тайне, как кое-что личное. Внезапно я схватил его ноутбук, стоявший рядом и стал записывать свои эмоции. Всю боль, которую я сейчас переживал. Поняв, что концентрироваться нужно на лучшем, я решился рассказать нашу с ним историю с самого начала, такой, какой она была, и обязательно от лица нас обоих. POV Максима в ней взял из его дневника. Вот так, в 35 лет, меня осенило, какое призвание ждет меня еще впереди, и какой навык детства я действительно мог развить. Итак, я все-таки оставил танцы и начал писать. А может, возраст сделал свое дело. Не смог навсегда забыть о своем пристрастии. Но первое, что я сделал, - сел и рассказал людям о Максе в книге, которую тут же раскритиковала желтая пресса. Рассказал о том, как этот человек буквально вдохнул в меня жизнь, и не какую-нибудь, а свою. Если им показалось, что я рассказывал про себя, про тот отрезок жизни, который я посвятил роскоши и деньгам, то они глубоко ошиблись. Кто-то начнет оспаривать: "Но ведь даже повествование ведется там от первого лица!" И тогда я отвечу: "Может, создатель книги и я, но кто создал меня? Максим открыл во мне то, чего я всегда втайне хотел, но не мог осуществить. То же писательство. Он подарил мне любовь, заботу, умение терпеть боль и прощать обиды, умение, кроме себя, беспокоиться за кого-то еще в этом мире». С трудом издав книгу в Бельгии, я отослал пару экземпляров важным людям. Не забыл я и о Адаме де Смэте. В ответ я получил: «Спасибо. В моем сердце его образ стал еще более прекрасным».В сердце . Я вдруг понял, чему, возможно, не уделил важную часть своей книги – любви Адама к Максиму. Вот почему он всегда так беспокоился за него. Но перечитав те главы, которые я взял из дневника, понял, что сам был слишком слеп, и все читалось между строк. Мне хотелось теперь, чтобы его любили все без исключения. Больше не могло быть обид и возмущений. Только после его смерти я понял, что все мои капризы стали пустым звуком. Звуком в тишине, что настигла меня сейчас. И пока я видел в книжных магазинах и на выставках улыбающееся с обложки моей книги лицо Максима, я понимал, что он ушел таким молодым, таким красивым и полным новых идей. Он поистине мог бы стать героем для этого мира. Спасти всех от однообразия жизни своим танцем, как он спас меня. Заставить людей верить. Изменить будущее поколение, которое мы могли вырастить на танцах. Но спустя время многое сгладилось и изменилось. Наверное, в какой-то момент я смирился. Да, все эти теории о пяти стадиях боли - правда. Прошло отрицание, прошла агрессия, торги и депрессия. Я осознал, что Макса больше нет на этой земле. Но это не значило, что я смирился с жестокостью. Максим ушел, но он где-то там, в том мире, где таких людей, как мы, не выделяют в особую группу. Там мы все равны. А я пока остался здесь, и целью было сражаться. Максим отдал всего себя, через искусство выразив свою любовь и уважение к миру, к каждому человеку. А моя миссия, видимо, была не завершена. Я в полной мере ощутил, что всю жизнь человек не отдыхает, а работает; и я теперь должен был работать за двоих. Надеюсь, что когда-нибудь, когда мне дадут «отпуск», я окажусь рядом с ним, смогу забыть о важной миссии, перестать бояться остаться в одиночестве, смогу наконец просто насладиться любовью. А пока, я искренне верю, что, если вас еще не обнимает любимый человек, если у вас нет сил двигаться вперед и нет веры в себя, это не значит, что ничего этого не будет. Оно придет, главное, - быть собой. Каждого в этом мире ждет что-то особенное, но как оно, это особенное, поймет, что это именно вы, если вы перестанете быть собой?