Ты не бастард

В не ведавшее парчовых занавесей окно лился тусклый дневной свет. Уроженцу Староместа или, тем паче, Солнечного Копья показалось бы, что в комнате царит сумрак, но выросшая на севере Санса считала освещение более чем достаточным. В одной руке она держала острую иглу с тёмно-серой нитью, в другой – кусок плотной, на редкость хорошо выделанной ткани, ничем не напоминавшей рогожку, что шла на платья дозорных. Где только Бриенна исхитрилась раздобыть такую прелесть среди снегов, льдов и воинственных мужчин? Может, рыцарю помог её одичалый поклонник? Платье обещало выйти строгим и красивым: что-что, а шить старшая дочь Кейтилин любила с детства. Её умение признавали даже искушённые модницы столицы. Наследница Винтерфелла взяла за основу классические лекала, те, что несколько лет назад находила невыносимо скучными и даже старушечьими. Сегодня же у неё не было ни малейшего желания обнажать грудь откровенным вырезом, привычным среди знати Королевской Гавани. Чем хвастаться? Следами супружеских кулаков, ножей и плетей, багровеющими на бледной коже?.. Зато девушка наперёд знала, какая вышивка украсит закрытый перед платья. Герб Старков. Лютоволк во всей своей суровой красе. На её коленях покоилась мохнатая тяжёлая голова «родового» зверя: Призрак вошёл в обеденную залу аккурат после зачитывания болтонского послания и не отходил от гостьи Чёрного замка до самого вечера, да и сегодня довольно рано появился на пороге её комнаты. Старые боги, настоящий лютоволк, что охраняет не хуже Тартской девы и греет, словно натопленный очаг! Горькое и светлое напоминание о Леди, убитой из-за трусости хозяйки. О том, кто она сама и кем должна быть. Санса помнила хилого красноглазого волчонка. Он вызывал не страх, а жалость. Но огромный хищник, сильное тело которого покрывала белоснежная шерсть, отличался от едва выжившего щенка так же, как молодой немногословный мужчина, приходившийся ей братом – от угрюмого маленького бастарда. Правда, Призрак давал себя обнимать и даже полуурчал-полупорыкивал, когда женские пальцы оглаживали грозную морду, почёсывали за чутким ухом; проявить подобную нежность – пусть даже тысячу раз сестринскую! – к его замкнутому хозяину юная леди Старк не рискнула бы даже безо всякой Мелисандры. Сноу нуждался не в ласке, а в нескольких тысячах хорошо вооружённых бойцов, и причиной тому был именно её побег от мужа. Медленно перебирая густой волчий подшёрсток, Санса неожиданно для себя решила, что хочет сшить Джону тёплый меховой плащ. Скорее всего, на эту мысль её натолкнула чёрная выдубленная кожа и пара отменных шкур, принесённых всё той же запасливой Бриенной, и Призрак был совершенно ни при чём, однако где-то в глубине души девушка подозревала нечто иное. Вчерашнее письмо настежь распахнуло врата незримого седьмого пекла – того, в котором уже давно мучилось её собственное «я». Дочь лорда Эддарда привыкла молчать и бояться. Привыкла быть разменной монетой в чужих грязных играх. Привыкла терпеть неизбежное и ждать худшего… Там, в изгаженном Болтонами Винтерфелле, у неё была возможность детально рассмотреть, во что превратился человек, некогда звавшийся Железнорождённым принцем, Теоном Грейджоем. Тогда-то она и поняла: смерть – не самое ужасное, что может ждать человека. В этом осознании не прятались обречённая гордость или показное бесстрашие, молодость и вечный инстинкт самосохранения оставались на своих местах. Но когда двери её покоев распахивал Рамси Болтон, Санса искренне хотела умереть, лишь бы всё закончилось, не успев начаться. Она не звала на помощь ни Семерых, ни Старых богов, потому что не верила… не то чтобы в их существование, – нет, бытие божественных начал северянка допускала, – скорее в милосердие высших сил. Богам не до смертных с их прегрешениями. Они никому не помогают и никого не карают, сколько бы ни проповедовали обратное септоны. Её отец и мать мертвы, как и Робб, и тысячи тысяч хороших, достойных людей. Сколькие умирали за неё? За имя Старков, которое она носит? Сколькие ещё умрут в грядущих битвах? А ненормальный ублюдок сидит в Великом чертоге Винтерфелла, и раз он зовёт себя Хранителем Севера – его отца уже тоже нет в живых. Старший Болтон не проявлял к невестке ни интереса, ни жалости, хотя прекрасно знал, как обходится с женщинами его первенец. Если б Русе заметил следы побоев, то остудил бы пыл сына (не из человеколюбия, чуждого лорду Дредфорта, – ради внешних приличий). Глава дома считал целесообразным беречь жизнь и здоровье девушки, благодаря которой приобретал права на старковские титулы и земли. Бесцветная рациональность в нём вообще достигла пика. Но теперь кости Русе гниют в криптах, и чрево толстой Уолды едва ли произведёт на свет счастливого, законнорожденного соперника бастарда… Призрак не шевельнул даже лапой, когда вошедший в комнату дозорный, неуклюже поклонившись, подал Сансе запечатанное письмо. Зато сама она невольно вздрогнула, ощутив липкий ужас, смешанный с отвращением. Муженёк решил отписать ей отдельно? Печать с пересмешником развеяла страх, приводя в уже знакомое состояние чистой до хрустального звона ярости. «Скользкий, хитрый мерзавец, отыгравшийся на мне за нелюбовь моей матери». Она сознавала, что это обвинение несправедливо: Бейлиш не мстил, он, как всегда, просто искал свою выгоду. И он рискнул явиться сюда, чтобы снова врать, блефовать, вывязывать новые петли на старых интригах – всё ради очередного хода в большой, нет, колоссальной игре. Язык Мизинца не в состоянии произнести хоть слово чистой правды, а в расшитых рукавах прячутся ядовитые дары… «Такие дары он привёз сейчас и мне. Любящей супруге благородного Рамси». Леди Старк перевела взгляд на лежащего у ног лютоволка, будто зверь мог послужить её советником. Хищный красавец поднял невозмутимую морду и еле заметно обнажил жуткие клыки – усмехнулся на свой лад. «Лучше встретиться с ним. Лучше узнать, какую именно ложь заготовил для меня Мизинец сегодня». Это было не праздным любопытством, а малоприятным обязательством. …Петир Бейлиш улыбался. Тот, кто выдал её замуж за самую извращённую тварь Семи Королевств, смел улыбаться, словно не замечал ни Тартскую деву, держащуюся за рукоять Верного клятве, ни глаза самой Сансы – голубые глаза, в которых под расколотым льдом застыло странное спокойствие. – Вы знаете, что он со мной делал? Рамси полагал, что лоно жены должно увлажняться от одного его присутствия и приходил в ярость, когда убеждался: затравленная девушка суше, чем дорнийская пустыня. Факт собственной нежеланности воспринимался им как смертельное оскорбление. А юная Старк ещё могла солгать словами, – годы, проведённые в Королевской Гавани и «уроки» Мизинца сделали своё дело, – но плоть была ей неподвластна. – Он… он бил тебя. – Утверждение, не вопрос. Пой, пересмешник, разыгрывай отчаяние получше. Ну же, постарайся, опытный лицедей, вдруг от этого зависит твоё драгоценное существование? Валирийская сталь любит казнить, не миловать. – Он резал тебя. – Вот сейчас, если хорошенько присмотреться, можно обнаружить тень паники. Всё идёт не совсем так, как задумывалось, верно, добрый Петир? – Вы спасли меня от одних чудовищ, убивших мою семью… чтобы отдать другим монстрам, сотворившим то же самое. – Ей хотелось суметь заплакать, громко, некрасиво и искренне, но слёз не было: оставив затейливый узор на брачном ложе в опоганенном Винтерфелле, солёные дорожки окончательно замёрзли где-то в белой глуши по дороге к Чёрному Замку, и в ответ на фальшивые слова собеседника в горле не рождался крик, способный высвободить защемлённую пережитой болью струну. – Он никогда не трогал моё лицо. Лицо женщины из дома Старков. Но другие мои раны болят до сих пор… и я говорю не о душевных терзаниях. Так что? Мне приказать леди Бриенне убить вас? «Тупая деревянная сука!» – шипел лорд-муж и гневно отталкивал хрупкое тело. Впрочем, он быстро – слишком быстро! – приходил в иное, ещё более отвратительное состояние предвкушения: «Подожди-ка, ведь кровь тоже поможет моему члену проскользнуть в тебя». Голос мгновенно делался нежным, слова – выспренно-сладкими… – Санса, – вздох получился трагичным и томным (по слухам, содержатель борделей лично обучал своих шлюх аханью и стонам). Может, Бейлиш действительно сожалел о содеянном, точнее, о бесполезности своего предательства, а не просто делал вид? Любой из ответов на этот вопрос ничего не менял в сложившейся ситуации. – Как пожелаешь. Я готов сделать всё, чего ты хочешь. Я могу встать на колени… На пару ударов сердца северянка задумалась, нет ли у неё желания поставить эту сволочь на колени – нет, не перед собой. Перед Рамси. Получила бы она удовольствие, наблюдая, как кровавый бастард пользует новоприбывшую забаву? Изобретательный и не отягощённый моралью, младший Болтон развлекался с мужчинами почти так же, как с женщинами, разве что в процессе обычно избавлял свои игрушки от чего-нибудь полезного. Мужского достоинства, к примеру. – Я хочу, чтобы вы ушли и никогда больше не появлялись в моей жизни. – Мизинец вожделел её даже сейчас, и, став женщиной, дочь Неда не могла этого не замечать. По сути, в лице Сансы Бейлиш желал её мать, несбывшуюся мечту своей юности. Сама же девушка так и не успела понять, что такое плотская страсть и способна ли она вообще её испытывать… не успела до жуткого замужества, которое навек уничтожило саму возможность думать о женском долге без содрогания. – Я уйду, миледи. Но прежде хочу сказать, что привёл вам армию Долины. Впервые за всю беседу леди Старк пришлось очень постараться, чтобы фразы звучали равнодушно и чуть лениво, и впервые она полностью ощутила значимость молчаливой поддержки стоящей рядом Бриенны. «Вот он, момент, ради которого стоило терпеть через силу выдавленные гадливые извинения. Вот какой мантией Петир Бейлиш готов утереть кровь моего девичества». – У моего брата есть армия. Мне ничего от вас не нужно. Мизинец был явно обескуражен, однако бывалый плут не ударил в грязь лицом. Сумев с минимальным запозданием напустить на себя вид незаслуженно обиженного человека, бывший мастер над монетой передёрнул плечами и направился к выходу, где, намеренно задев рукавом неподвижную Сансу, издевательски уточнил: – У сводного брата, моя дорогая.