Marvelous

Таймлайн: вселенная мультсериала Люди-икс 97, конец 1 сезона Персонажи: Магнето / Шельма, Гамбит / Шельма (за кадром) Примечание: бесконечно восхищаюсь этой анимацией. И то, как изящно новый сезон объединяет все мои самые любимые линии и делает акцент на самых кинковых и крутых пейрингах — это любовь. Не могла не вдохновиться. Ну и все мы уже догадались, что Гамбит вернется во втором сезоне четвертым всадником, Смертью. *** Повязки быстро высыхают. Даже когда солнце ложится в пески, жара не спадает. Пустыня приносит горячие ветра и беспокойство. В воздухе пахнет остывающими полями сражений и древностью — этот мир полон тайн и возможностей. Для пятерых путешественников во времени он окутан загадками. Шельма бинтует Эрика, как бинтовала бы собственного сына, если бы у нее были дети. Мурлычет себе под нос успокаивающую мелодию, и руки ее пляшут ей в такт — больше для себя самой, чем для его спокойствия. Потому что в мелодии можно забыться. Можно не смотреть ему в глаза, не думать и не спрашивать. Можно не пытаться поговорить — просто делать дело. И снова не бояться прикоснуться к чьей-то коже без перчаток. Каждый раз она скрывает, как наслаждается этой возможностью: она чувствует себя нормальной только с Магнето, которому ни по чем ее прикосновения, да и с Логаном, пожалуй, которого не убьешь, как ни старайся. — Логан, — вспоминает Шельма, и имя его заставляет Эрика встрепенуться. — Этот точно жив, — мрачно отзывается он. Шельме это вместо «мне очень жаль». — Все эти повязки… Я в порядке, сказал же. Мы тратим время, вместо того, чтобы искать выход. — Зверь, Курт и профессор как раз этим занимаются, а ты отдохни. — Я не устал, Шельма. Быстро же ты меня со счетов списала. Это обида. Это злость. Это вина. И все обоюдное. У них нет друг для друга слов. Поэтому они просто смотрят друг другу в глаза, затем — как тени от огня танцуют на стенах пещеры, в которую Эн Сабах Нур привел всех пятерых, а остались лишь двое. И подаются друг к другу тоже одновременно. Это не обида. Не злость. Не вина. Это другое обоюдное. Прячется невысказанное, радуется, что живо. Как Шельма радуется, что Эрик жив, что он здесь теперь — что их не разбросало по шкале времен, отдельно друг от друга. И то, что живо внутри нее, рвется наружу словами, слезами, мольбами, а вырывается — стоном. Эрик врет: он не в порядке. Они оба не в порядке. Но физические раны не мешают им, а душевные теперь только сближают. Они оба так рады, что они здесь — захлебываются от счастья и бездыханных поцелуев в горящей ночным жаром пустыне. И оба они иссушенные, как пески Сахары в засуху, но цепляются друг за друга, словно посевы за плодородную почву разлившегося весеннего Нила. Шельма чувствует, какие горячие у него руки — то ли от желания, то ли от лихорадки. И она так благодарна за это тепло. Она почти забыла его, пока уговаривала себя не поддаваться лишь ради этого тепла. Но, оказывается, поддаться можно было — нужно было поддаться, чтобы им обоим жить. Чтобы не сходить с ума, не говорить лишних слов. Чтобы просто оказаться где-то на краю земли и на краю времен, заставить планету замедлиться, остановиться, подождать их. Не испытывать больше ничего, — ни страха, ни тревоги, ни ненависти, ни боли, — кроме этого момента. Это то, что Шельму больше всего тревожит в Эрике: его умение заставить ее забыть. Кто она есть. Где она есть. Зачем она есть. Даже теперь, когда ей уже не девятнадцать, когда она поняла себя, наполнилась миром и разочарованием. Даже теперь, как и годы назад на Диких землях, с Магнето она теряет свою суть. Ей так легко облачиться в старый зеленый костюм, ей так легко отречься от тех, кто отрекся от нее. Ей так легко не верить больше в людей — верить только в него, его правоту, его взгляды. Но какая в сущности разница, если впервые за долгое-долгое время ей просто легко? Она уже и забыла, что так бывает. Она выросла в сложном мире, она с боем вырывала любую ясность. Ее тело, ее разум, ее силы, ее чувства, ее страхи — все было спутано в один сложный, переплетенный клубок. И Шельма могла только дергать за ниточки, надеясь вытянуть одну. Но клубок лишь затягивался, как петля на шее — как ошейник Траска. А Эрик всегда безупречно тянул за ниточки. И теперь он выбирает единственно верную — ту, которая может все распутать. Может, он не прост и с ним непросто, но в его прикосновениях, в его поцелуях, в его изобретательно-простых движениях, в его нужде и желании всегда есть эта простота, это отсутствие сложности и старания. И теперь нет ни долгих речей, ни пылких уверений, ни страстных клятв — ничего из этого и не требуется. Просто глубинная нужда и такое же глубинное одиночество, которые толкали их все глубже друг в друга с самой первой встречи. Эрик с ней сейчас, как и был всегда прежде, когда целовал ее рот и крепкой хваткой держал под бедра. И за его присутствие и за эту простоту намерений и прикосновений Шельма снова рискнула бы отдать саму себя. Зная, что теперь они почти равны. По крайней мере, в количестве своих демонов. Обманчиво-простые и скрытно-ненасытные движения сливаются в одну тягучую массу. Шельма торопится: «Быстрее, получить все!» Она чувствует разлуку, чувствует чужие шаги — еще даже не на входе в пещеру, но слишком близко, чтобы им с Эриком затягивать, наслаждаться друг другом бесконечно. Его присутствие становится еле уловимым, когда ее скручивает в болезненном наслаждении — это больнее, чем плитой по голове, потому что это заканчивается; это желаннее, чем победа добра, потому что обещает ей большее. Это как смерть, только дальше, с продолжением. Кровь у нее на губах — ее собственная, от его зубов. А кровь у нее на пальцах от его раскрывшейся раны. И Шельма, обнаженная, еще не пришедшая в себя, усилием усаживает Эрика на косую табуретку. Ее руки совершают механические движения, заученные за много лет беспрерывных боев. Она трогает его тело машинально, совсем не так, как пару мгновений назад. Эрик глядит на нее сверху-вниз, на ее порхающие руки, на ее вздымающуюся грудь, на лоб с испариной и в затянутые дымкой глаза. И ничего не говорит. Только набрасывает что-то ей на плечи, когда шаги слышатся уже в самой пещере. И Шельма перематывает тщательно — чтобы даже отблески теней на стене пещеры слились воедино, обмотанные, привязанные друг к другу, как концы повязки. Ей кажется, что даже вернувшийся Курт ее не осуждает, когда, закончив, она касается щеки Эрика поцелуем и уходит искать воду. Солнце спит в песках, пока она разрезает ночной горизонт в попытках напомнить себе: это не обида, не злость, не вина. Это другое обоюдное. *** — Ты не ранена? — Эрик спрашивает так, будто искренне переживает за нее. Шельма знает, что была дорога ему, но сомневается, что он верит в это и теперь. Он сказал ей тогда: «Ты делаешь сломленных людей целыми». Но это было прежде, чем ей пришлось самой его надломить — покинуть во второй раз. Тогда она не могла поступить иначе. Она могла спасти Эрика от мира, но не могла — от собственных решений. Шельма знает, как больно сделала ему своим выбором. Но ей за него не стыдно: она бы выбрала так снова. Она бы снова выбрала не долг и возможность светлого будущего, а Реми. Но это не значит, что она не любит Магнето, что она не заботится и не переживает о нем. На самом деле, теперь он единственный, кого она любит так. Теперь, когда без выборов. Профессор рассказал ей: пока они были внутри разума Эрика, она была его ориентиром. Он слышал ее, он видел ее — хотя забыл все прочее, не помнил даже своего имени. Ее лицо, ее голос, ее имя, как и ее предательство, он помнил ярче, чем имена и лица собственных детей. Она была с ним там, по обе стороны его реальности. Удивительно, что в нем до сих пор столько желания ее прощать. Она находит для этого единственное объяснение: Эрик Леншерр никогда не врал ей о своих чувствах. — Я в порядке. Не то, что эти парни, — напавших на них слуг фараона можно по пальцам пересчитать. Непонятно, на что они надеялись. Впрочем, на что надеется профессор, Шельме тоже непонятно: Ксавье пытается завести дружбу с Эн Сабах Нуром. Эрик и Шельма лишь многозначительно переглядываются — все они прекрасно знают, кто такой Апокалипсис. Чарльзу стоит пересмотреть убеждения. — Они пришли не за нами. Мы все еще гости в этом времени. Надеюсь, мы сможем уйти так же просто. Они уже это обсуждали: технология или магия, затянувшая их в эту эпоху, явно была применена к ним с какой-то целью. И что Ксавье, что Магнето — оба отказывались уходить, не разобравшись. Они говорили это так, как будто действительно могли уйти. — Нам так и не удалось поговорить. Обсудить то, что произошло на Геноше… — она присаживается рядом с ним на песок. Пустыня медленно остывает. — Я знаю, что там произошло. Ты выбрала другое, не меня. И что бы теперь ни случилось между нами, я всегда буду это знать, я всегда буду об этом помнить. Несмотря на мои чувства к тебе, несмотря на то, что больше всего я хочу снять с тебя эти перчатки, коснуться твоей руки… Есть вещи, более глубокие, чем прикосновения. Ты так сказала. Он прав: предательство можно простить, но забыть — невозможно. Магнус не отличается великодушием к своим врагам. Он никогда не был тем, кто легко отпускает прошлое. — Ты никогда не делал выбор? — она спрашивает просто для подтверждения. Каждый, кто хоть раз встречался с Эриком, знает: на век этого человека выпало столько сложных решений, что любой другой уже сломался бы. — Делал. И я всегда верил в свой выбор, не сожалел о нем. В этом мы с тобой похожи, Шельма. Ведь и ты не сожалеешь? Она знает: если она обманет его сейчас, он ей поверит. Без всякий усилий, просто потому, что захочет верить ей. Но это как прикосновение: ты не станешь касаться человека, если он тебе неприятен. И Шельма не собирается врать тому, кого касается не только оголенной кожей, но и душой. Магнето всегда был честен с ней, возможно, с одной из немногих в своей жизни. И эту честность она в нем любит, этой честности ей необходимо соответствовать. — Нет. Я бы выбрала его снова. Но его больше нет. — Ты довольствуешься утешительным призом? Ты достойна большего, Шельма. На самом деле, это он достоин большего. Несмотря даже на то, что совершил в прошлом. Абсолютно все достойны любви. И если Реми Лебо смог полюбить даже такую, как она, то каждый заслуживает шанса. Но они с Магнето похожи еще в кое-чем: в своем эгоизме, в желании получить свое. Они собственники. — Это сложно… Несправедливо, что в мире, где нет его, мне нужен только ты. Несправедливо, что я тебе достанусь лишь потому, что не досталась Реми. Несправедливо, я понимаю. Но то, чего мы хотим, и то, из чего нам дано выбирать — это часто разные вещи, Эрик, — он слушает ее. Девчонку вдвое моложе, которая рассуждает о судьбе. Ее всегда подкупало желание Магнето уважать ее мнение. В отличие от того же Чарльза он и не думал учить ее жизни. Она берет его за руку, и страх, что он отдернет руку, не оправдывается. — Если ты сможешь забыть прошлое, то и я смогу. Если ты сможешь справиться со своей гордостью, принять не то, что ты будешь вторым, а то, что ты будешь последним — я твоя. Но так ли сильно ты любишь меня, чтобы усмирить свое эго? Правда ли это то чувство. Шельма знает: если что-то и способно ее спасти теперь, то лишь любовь Магнето. И она опять надеется на него — пусть даст ей повод жить, как давал надежду всем угнетенным мутантам. Эрик смотрит на нее, и в его голубых глазах спокойствие. После возвращения с того света он удивительно немногословен. Будто способен постичь саму суть мира без слов. Он немного другой, и Шельме хочется узнать, что произошло с ним и профессором в его подсознании. — Это оно. Но ты не даешь мне выбрать. Вместо этого ты просишь меня смириться и жить с твоим выбором, знать, что я был номером два. — Да, прошу, — признается Шельма. Это ее время настаивать, быть жесткой, бескомпромиссной. — Если это оно, то оно способно простить, Эрик. Любовь прощает все. Я пообещала быть с тобой на Геноше — я подвела тебя. И мне жаль, сладкий, правда. Но я пошла с тобой во второй раз, и это обещание нарушать не намерена. Если ты веришь мне… — Если верю, ты будешь моей? — Пока смерть не разлучит нас, — устало улыбается она. Теперь ей, надломленной, нужно стать целой — теперь ей нужна его сила. Как и время перед обещанием, смерть бессильна перед любовью. Но Шельма еще не знает, какие, в сущности, близкие это понятия.