Marvelous

Название: «Иди и смотри» (1). Таймлайн: вскоре после «Люди Икс: Апокалипсис». Жанр: скорее джен, но фантазия вольна в произволе. Рейтинг: G. Персонажи: Эрик Леншерр (Магнето, Четвертый всадник Смерть), Ороро Монро (Шторм, Первый всадник Чума).

***

Ороро не знает Эрика Леншерра, но он иногда заходит к профессору, и тогда у Рейвен целый день такое лицо, будто в еду ей растолкли жука-навозника, а на тренировках даже Питеру не удается убежать от ее пинков. Ороро не знает Эрика Леншерра, но всегда, ведомая непонятным чувством притяжения, словно ниточкой, остаточным наследием бывшего господина, провожает его от кабинета Ксавье до самого парадного входа. Молчаливо шагает справа и ощущает эту пустоту между ними, которую заполнял своим могуществом Апокалипсис. Она не поднимает глаз, ей смотреть не надо, чтобы знать, что он такое. Ороро не знает Эрика Леншерра, но хорошо знакома со Смертью, его холодной, металлической, звенящей набатом поступью, его пустыми, но не выцветшими глазами, его ледяным февральским дыханием, от которого даже плавящиеся, знойные пески Египта делаются безжизненной промерзшей тундрой. Ороро хорошо знакома с тем другим, сидящим глубоко в Эрике Леншерре, с тем, кем он сам себя считает, и точно знает причину, почему Магнето никогда надолго не задерживается в школе для одаренных детей — она бы тоже бежала, если бы не умела простить себя за разбитую вдребезги первую печать (2). Тот другой отказывается его отпускать, приставив острую косу к горлу: безжалостная Смерть, любимейшее дитя Эн Сабах Нура, последний всадник, не слуга, но повелитель (3). И иногда ей кажется, что Апокалипсису не нужно было призывать Леншерра и даровать ему силу — он бы сам пришел, и забрал бы все, что ему причитается, и был бы Смертью, и нес бы погибель всему человечеству. Иначе почему без чужой помощи Эрик и не пробует ему сопротивляться, этой холодящей воздух Смерти? Почему до сих пор держит при себе, привязанного виной и прошлым? Она видит его словно насквозь, даже не взглянув ни разу, и это невыносимое молчаливое понимание, установившееся с полным незнакомцем, это ощущение, что по какой-то причине ей не плевать на того, кого она не знает, эмоциональную Монро выводит из себя. Возможно, это потому, что они единственные, кто пережил Апокалипсиса; она-то точно переросла — ее никто не уговаривал отдельно, Ороро просто приняла решение, а Эрик, кажется, до сих пор лишь пытается. Но она ни разу не сказала ему, что отреклась от Эн Сабах Нура лишь тогда, когда увидела его отречение, она ни разу не призналась вслух, кто был ее проводником. Он, тот, в чьих силах было повернуть Землю, он, отказавшийся от этой мощи. Никто не знает, кем он был тогда — лишь она видела, как движением пальцев он способен поменять полюса и сместить Венеру с орбиты. И лишь она понимала, чего стоит возвращение к себе прежнему. Она бы не смогла решиться одна, не после того, как получила так много. Для Ороро, Псайлок и Ангела появление Апокалипсиса было благословением, но для него, для Эрика Леншерра — всего лишь возможностью. Эн Сабах Нур упрекнул ее в создании ложных кумиров однажды, когда заметил портрет мутанта Мистик на стене, и после его проигрыша все прочие божества выветрились из ее головы — Ороро поклялась больше никому не поклоняться, но те трепет и восхищение, что преследуют ее, стоит пройтись по коридору с Магнето, не идут ни в какое сравнение с восторгом служения прошлым кумирам. Этому божеству Монро не поклоняется: она словно создана с ним из одной глины, но создана для того, чтобы противостать.

***

Это всепоглощающий стыд всему виной. Стыд за собственную слабость, за малодушие. Он не имел права купиться на идеологию, которую всю жизнь ненавидел, на идеологию, погубившую полмира и убившую его родных. Но он поверил, променял принцип на возможность гневаться и мстить, он поддался собственной боли и стал соучастником того, чье желание построить новый мир на останках старого слишком живо напоминало о человеке, из-за которого сам он потерял мать. Эн Сабах Нур отличался от Адольфа Гитлера разве что талантом возрождаться. Эрик совершил очередную ошибку, и теперь он всегда чувствует их в себе: этот стыд и того, другого. Он не смотрит на вышагивающую рядом девчонку не потому что не замечает, не потому, что не считает достойной внимания, а потому, что она — живое напоминание его сути, проявившейся яркой вспышкой апокалипсиса. Она — дышащее доказательство совершенных преступлений и неприемлемой слабости. Они и встретились-то впервые в самый мрачный из его дней, он собирался тогда казнить целую фабрику из-за собственной боли, из-за их страха — ему нужно бы привыкнуть уже, что страх и смерть преследуют его повсюду, а он до сих пор находит в себе силы реагировать на каждое из проявлений этих преследователей жизни болезненно и нетрезво. Вот и на Ороро он реагирует так же болезненно, как и на любого, с кем делит общее и неугодное ему прошлое; не просить же Чарльза запечатать все это в его голове — девчонку уж точно не запечатаешь. Ее он может простить: юная, неопытная, влекомая силой и перспективой величия. А он проходил все это уже тысячу раз, но продолжает плестись по кругу, который с каждым шагом заворачивается в кривую, уходящую вглубь спираль, водоворот, из которого не выбраться. И ему неясно, как у нее, чумовой, это получается. Он смотрит на нее лишь однажды, знакомясь впервые с этой Ороро после победы над Апокалипсисом, ловит ее взгляд, незатуманенный и чистый, словно тропическое небо после грозы — и будто не было ничего. Он не видит в ней ни борьбы, ни боли, ни отпечатка тяжелой вины; она кивает, словно может его понять, словно советует даже не пытаться искать ту, кого в ней больше нет, и Эрик кивает в ответ, сдержанно и даже дружелюбно, но на кончиках пальцев его магнитится не покорно плавящееся железо, а детская зависть — ему до скрежета в зубах завидно, что болезнь выходит из нее, не оставляя ни одного вздутого, наполненного черной кисельной жижей бубона. Может, она и древняя, как сам Гильгамеш, но он еще старше — второй после жизни. И он чувствует словно, что должен ее чему-то научить. Путь, впрочем, от кабинета Чарльза до парадных дверей слишком короток для житейской мудрости.

***

— Леншерр, — окликает Ороро, когда он, выйдя из дверей, спускается по широким ступеням на припыленную гравием дорожку, и ему невольно приходится оглянуться — остатки вежливости Магнето еще не утратил. Шторм, прислонившись к двери, смотрит на него удивленно, будто не ожидала, что он ее услышит. — Это ведь все еще твое имя? — будто в ответ на его мысли произносит она. Эрик неприязненно морщится, но ему даже забавно: интересно, они теперь обязаны вот так нелепо совпадать? Как тут поверить, что все в прошлом. — А ты хотела привлечь внимание кого-то другого? — с резким вызовом и мягкой усмешкой осведомляется мужчина. Зря он, наверное, до сих пор побаивается. И зря так явственно демонстрирует свои страхи. Шторм лишь качает головой. — Нет, — и долго молчит. Так долго, что Эрик уже готов развернуться и отметить этот разговор как несостоявшийся. — Тот другой совсем отстойный. А ты заходи почаще, — и, развернувшись, машет ему ладонью, захлопывая дверь движением стопы. Ороро — подросток, а он по ощущениям старше самого Вавилона. Из нее страхи выветрятся с первой затяжкой из тугого африканского косяка, а ему никогда не забыть власти над четвертой частью земли. Разве что эта чумовая будет настаивать, и тогда придется наведаться в школу Чарльза еще пару раз. ________________ (1) Согласно Откровению, при появлении каждого из всадником тетраморфы говорят Иоанну: «Иди и смотри». (2) Появлению каждого из всадников предшествует снятие Агнцем печатей с Книги Жизни. (3) «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли — умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными (откр. 6:7-8)».