Город бывший, Город будущий

С оглушительным грохотом нечто падает на пол. Такой шум может произвести во всём доме только одна вещь — огромный дорожный шкаф, принадлежавший еще матери. Штуковина выше человеческого роста, с кучей ящиков, вешалок, крючков и зеркал. На свою беду, этот чудовищный артефакт попался Марии под горячую руку еще несколько лет назад, когда она собиралась уезжать в первый раз, — и теперь все-таки покидает дом, где провел четверть века. Каспар прислушивается, прикрыв глаза. Не было характерного звона бьющегося стекла, треска ломающегося дерева, — обошлось в этот раз. Со стороны Марии весьма самонадеянно пытаться уехать с этим допотопным монстром, который вполне может развалиться по дороге от старости. Ну, она большая девочка, разберется… Мария уезжает. Он прислушивается, стараясь уловить через стены и запертые двери голос сестры — в последний раз. Увидеть взглядом сердца и запомнить ее такой: хмурой и чуть растрепанной, задумавшейся над горами вещей. Служанки складывают платья, Мария всё никак не может решить, хочет она приехать в Столицу в алом или все-таки в более скромном лиловом, не понимает, кем она будет в этой Столице, как должна себя вести, боится — и злится от этого еще сильнее. В камине догорают письма и дневники. Каспару не надо выходить из комнаты, чтобы знать, что сестра сожгла всё. Не оставила в доме ни единого клочка бумаги, ни единой зафиксированной мысли из тех, до которых могла дотянуться. Она обещала именно так и сделать. Уйти без следов. Служанки переглядываются, перемигиваются, в первую очередь складывают лучшие платья. На шелк с жемчугами им надеяться не стоит, а вот на старые, домашние, кое-где потертые, но еще почти новые платья — шансы есть. Не повезет же Мария с собой в Столицу этот хлам, в котором и перед зеркалом встать стыдно! Хлопают двери, стучат об пол каблуки, стучат падающие предметы, гудит огонь в камине. Отъезд несостоявшейся Хозяйки отзывается в Горнах, и кажется, что дом стонет, плачет, тянется удержать ее, обнять ее, разделить ее ярость и отомстить ее обидчикам. Вытягиваясь на кровати, Каспар зажмуривается крепче. Он сейчас тоже — Горны. В его ушах звучат голоса матери, отца, Симона, воспоминания и иллюзии, несбывшиеся мечты и отвергнутые цели. Он не хочет плакать. Он хочет быть сильным. Он хочет, он должен быть старшим в семье, достойным правителем для города. У него множество дел, и завтра их станет еще больше, если только получится победить эту ночь. Мария приказывает закрывать чемодан. Кружит по комнате, осматриваясь, оценивая, вспоминая. То, что она забудет сегодня, будет утрачено навсегда, потому что как только тронется поезд, она перестанет быть несостоявшейся Алой, разорвет все нити, связывающие ее с остатками семьи. Завещание отца разделило между ними всё имущество Каиных, остающееся за пределами Города, и ее половины хватит на долгую, безбедную жизнь. Готово. Чемодан покидает дом первым. Возможно, Мария в самом деле волнуется, не разлетится ли это чудовище по дороге, — хотя даже если разлетится, она всё равно уедет, пусть и имея при себе только платье и саквояж с ценностями. Шаги приближаются к двери его комнаты. Каспар ужасно хочет вскочить, выйти ей навстречу, обнять на прощание, проводить до станции. Поступить так, как должен бы поступить брат для сестры, которая уезжает навсегда. Попрощаться как семья. Но за свои решения надо платить. Он выбирал, он выбрал, его выбор определил судьбу их семьи. Если бы не его союз с Капеллой, если бы не его согласие отказаться от Многогранника, семья была бы жива. Он говорит с сестрой в последний раз, не видя ее, не слыша ее. В этих стенах угас Симон, в считаные дни иссушивший дядю Георгия. В этих стенах закончилась жизнь матери, забравшей за собой в небытие и отца. В этих стенах угасала, лишенная власти, Алая Хозяйка. Всё это сделал он. Если бы не его предательство, мать была бы рядом, Симон бы наставлял их, алые звезды горели бы над городом чудес… Каспар сжимает кулаки. Хочешь жалеть себя — жалей, но не позволяй эмоциям вмешиваться в единственно верный ход вещей. Мария умрет, если останется. Ей надо бежать, ей надо попытаться начать новую жизнь и не тащить за собой знание о том, что где-то за спиной остался родной дом и родной брат. А этому самому брату пора вступить полноправно во владение домом, городом и своей судьбой. С тихим вздохом сестра отходит от его двери. Каспару не нужно видеть, чтобы знать, как она поторапливает слуг, как выходит на Площадь Мост, оборачивается последний раз на могилу Многогранника — и, следуя за огромным дорожным чемоданом, идет вниз, мимо Омута, к станции и своему долгому пути в Столицу. Часы на соборе бьют полночь. Каспар закрывает глаза, усилием воли заставляя себя вернуться в сон. Встает с постели он за полчаса до рассвета — как и всегда. Окатывает себя ледяной водой, одевается, выходит в приемную для завтрака. В этом здании для приема гостей устроена маленькая комната между его покоями и покоями Марии, и за те годы, что он провел в Многограннике, сестра успела всё обустроить в своем духе. Получилось красиво, здесь даже уютно… было до этой ночи. Передвинуто и переставлено всё, что не вышло упаковать и забрать с собой. Убраны с окон тяжелые портьеры, залит вином ковер с вытканными рунами. Комната разорена, она производит неимоверно гнетущее впечатление. Это старый способ отвлекать духов. Каспар бы тоже так сделал. Его — а наверное, и Марию, — этому учил дядя Георгий, а уж тот как никто умел отличать побасенки от рабочих инструментов. Сдвинь, переложи, переставь, а если не можешь — разрежь и приведи в негодность. Духи и оборотни остановятся, запутаются, не смогут найти твоих следов. Сам дядюшка комнаты, в которых ему доводилось заниматься чародейством, всегда обставлял так, чтобы обстановку можно было изменить даже силами одного человека, но Мария для своей гостиной выбирала монументальную мебель, огромный тяжелый стол, ковер во весь пол — то, что и правда легче сломать, чем сдвинуть. Пусть так. Закончив быстрый завтрак в одиночестве, Каспар зовет экономку. Достойная женщина, служит семье еще с Симона, ей ничего лишнего объяснять не надо, и это сейчас просто на вес золота. Стол — разобрать, стулья — к нему же, на дрова, всё на дрова. Ковер сжечь. Освободившуюся комнату пока запереть. На окна и двери снаружи повесить защитные амулеты. След человека остается живым почти полтора месяца. Если сестра решила сбежать от степных духов, Каспар ей поможет — в своей обычной манере, не требуя внимания и благодарности. Никакой шабнак не бросится по ее следам, и мертвое лицо Симона не заглянет в окно поезда, взывая о возмездии. К тому часу, когда в окна смотрит солнце, а в двери стучится Харон, стол уже наполовину сломан. — Ты не торопишься? Вдруг она вернется? — с надеждой спрашивает Харон, обводя взглядом обломки. Надеется. Всё еще надеется, что Мария смирится, примет его предложение, что семьи объединятся вдвойне. Каспар не понимает, зачем: очевидно, что Мария не любит Харона, но еще более очевидно, что и сам он Марию не любит. Она в его глазах — что-то вроде материального подтверждения принадлежности к миру, из которого он был исключен матерью и сестрой. Слепец, который мечтает купить красивую картину, чтобы быть не хуже зрячих… — Вернется — устрою пир и подарю ей новый дом. А с этим медлить не стоит. Вообще сегодня медлить не стоит, дел будет невпроворот. Мы можем идти? Харон кивает. — В управе всё должно быть готово. Ты уверен, что хочешь праздновать прямо на улице? Горны не в лучшем состоянии, но есть же еще Сгусток, он расположен удобнее. — Мы обсуждали это уже, Владислав. Я уверен, что мы вполне ограничимся площадью перед театром. «Что мы не будем отдавать этот день дому Ольгимских», если говорить совсем честно. Это праздник дома Каиных, пусть даже существующего отныне в единственном лице. И стоило бы закатить пир в Горнах, но чертовы условности — два здания опечатаны, а третье, их с сестрой дом, и десятка человек не примет за раз. — Я готов. Идем? Все документы уже в управе, свидетели должны быть там же, так что надо просто выйти из дома, пройтись под прохладным ноябрьским солнцем, осматриваясь, приветствуя редких в такой час прохожих, принимая поздравления. Об отъезде сестры уже наверняка все знают, но в глазах обывателя праздник более достоин упоминания, чем позор семьи. — Кстати, я совсем забыл, Каспар, — на мосту Харон вспоминает, что хорошо бы быть первым за день: — с днем рождения. Долгих лет. Парой часов позже Каспар возвращается домой полноправным совершеннолетним гражданином, единоличным владельцем Горнов, части городских территорий, части прилегающей степи, сорока процентов ценных бумаг Проекта Быков, двух особняков в Столице, трех весьма впечатляющих счетов в банке и прочая, прочая, прочая. Ольгимские, конечно, богаче — но Каины стратегически удачнее расположились. Если бы семьям довелось открыто противостоять, так просто Каспара бы не задавили. Пора отвыкать от «Каиных» и «нас». Пустой дом, богатые могилы на кладбище, склеп над рекой — это уже не «мы». Капелла ситуацию не спасет. Она останется в своем Сгустке, будет наставлять молодежь, будет доброй Хозяйкой и, несомненно, хорошей женой, но не захочет поселиться в доме мужа, не захочет отпустить их детей расти в темных, пропитанных смертью и чужой магией стенах. А оставлять без присмотра Площадь Мост нельзя. Достаточно и того, что три из новых Хозяек останутся в Земле. Будут строить, будут направлять, будут исцелять раны, словно забыли, что единожды посеянные семена чудес нельзя оставлять без присмотра: они прорастают химерами, если не получают должной заботы. Придется ему, в дополнение к долгу правителя, присматривать за осколками мечты, как Бурах на другом конце города присматривает за недовольными степными духами на пороге. От чудес до чудес раскинется Город Детей, и границы его придется держать крепко — пока не войдут в силу Хозяйки, пока не укутают улицы в волшебные сети, не отгонят враждебные чары. Лет пять, никак не меньше, если не забывать про малявку Тычик. В Горнах ему предстоит держать оборону, и дом надо готовить соответственно. Детский корпус он отметает сразу. Совершеннолетие наступило, спать в детской спальне, коситься на запертые двери комнат Марии и, что самое главное, оставаться спиной к границе Города, — не стоит даже рассматривать вариант. Сегодня же он заберет из своих комнат всё ценное, а что останется — сдвинет, переставит, выбросит, как учил дядя Георгий. Переход из жизни ребенка в жизнь взрослого — та же смерть, и ни к чему тащить за собой следом старых духов. Решительно, не давая себе права передумать, Каспар идет к дому отца. Двери заперли сразу после оглашения завещания, ничего не трогая. Тогда это казалось хорошей идеей, тогда он верил, что всё еще наладится, что сохранив дом отца, он сохранит его память и душу, ничего не отдавая. Теперь он знает, что ничего не отдавать — это и есть самое невозможное в мире. Дом пахнет затхлостью. В нем темно. Ворвавшийся через открытую дверь осенний ветер тревожит горы пыли и оброненный кем-то в прихожей носовой платок. Каспар сам не знает, на что надеялся, направившись сюда. Когда-то давно, когда он был совсем маленький и еще не понимал своего места в семейной иерархии, дом отца казался ему недоступным святилищем, а сам отец — всемогущим и добрым божеством, чьи краткие проявления внимания были великим чудом. Потом, когда мать ушла в иное место и оттуда продолжила хранить город, отец отвернулся от Каспара, и эта потеря всегда жгла его больше всего. Мать всегда была рядом. Дома, в Многограннике, на улицах, он всегда чувствовал ее присутствие, ее заботу и тепло ее рук. Она утешала его, когда отец оказывался совсем далеко. Она укрывала его от тоски, когда сестра ругалась и уходила в свои, «взрослые» занятия. Мать царила над Многогранником, она была в каждой части его — добрый дух, не мешающий их детским играм. Отец носил траур много лет, но для Каспара час скорби настал лишь тогда, когда мать, самый драгоценный из духов, была исторгнута из своего убежища, заперта в чужом теле и, пытаясь вырваться на свободу, разорвала это тело на части. Он думал, что дом будет навевать тоску, но правда куда хуже. Отец всё еще здесь: хмурый, одинокий, беспомощный в своем одиночестве, он пропитал собой каждый предмет, он отравил своей тоской, как ядом, каждый глоток воздуха. Портрет матери смотрит со стены, и кажется, что она пытается вырваться из этого склепа, к которому ее навеки привязывают всё еще звучащие в этих стенах мольбы. Как могла Мария их не слышать? Или наоборот, слышала слишком хорошо — потому и сбежала? Неважно. Каспар закрывает за собой дверь. Однажды этот дом станет пригоден для жизни, но не сегодня. Не сейчас. Через час он сидит на ковре перед камином в доме Симона, накинув на плечи его сюртук, и наконец-то честно плачет. Дядя Георгий в ту пору, когда уже хранил в себе дух Симона, запретил ему приходить. С ним у Каспара не связано воспоминаний о помутневшем разуме, неуверенных движениях, разладе между телом и духом. Последний раз, когда Каспар был в этой комнате, на этом самом ковре он сидел у ног Симона, слушая, как тот читает вслух. Он читал о тайном обществе, которое в ужасно далекой, ужасно нецивилизованной стране собралось, имея целью свергнуть правящего монарха. Симону ужасно нравилась эта история, а Каспару ужасно нравилось его слушать, и так они могли сидеть часами. Дядя Георгий тогда сидел здесь же, за столом, читал газету и время от времени вставлял в речь Симона комментарии. Он был не согласен с мнением этого тайного общества, а Симон наоборот, за них болел всей душой, и иногда чтение прерывалось шутливым домашним спором, и кто-нибудь обязательно спрашивал мнения Каспара. Камин уютно потрескивал, дядя Георгий аргументировал свою позицию, всё больше распаляясь, а Симон улыбался в усы, несогласный, но довольный. В этом доме Каспара всегда любили. Он жалеет, что не настоял, что не попрощался. Да, он не знает, кто бы услышал его прощальные слова, но и Георгия, и Симона он любил одинаково сильно — и именно от них не услышал, не принял, не узнал так много. Больше никогда он не сядет в этой комнате у ног сильного, мудрого наставника. Теперь он здесь сильный и мудрый. Так что надо вытереть нос и заняться делом. Он определенно переезжает сюда. Идеальное расположение, грамотная внутренняя планировка, дом предназначен для приема гостей и просителей. А если тени прошлых хозяев вдруг решат явиться — он примет их с радостью. Позади дверь стучит о стену. Движимый безумной надеждой, что вот, сразу же они пришли, они просто ждали его, чтобы снова обнять, похвалить, научить справляться с этим городом, Каспар оборачивается, даже не поднимаясь с пола, — и встречается глазами со своим заклятым врагом. Ноткин почему-то не смеется над ним сразу. Когда-то они были друзьями — пока Каспар не согласился его прогнать из Многогранника, чтобы порадовать маленькую Таю. Потому что Таю любили дети, а игры Ноткина раз за разом сводились к одной игре, в которой он был героем, капитаном и всех спасал, а остальные просто его слушались. Это было совсем не интересно уже на второй раз, а Тая всегда была большой выдумщицей и всегда заботилась, чтобы если уж завели игру — так у каждого была своя главная роль. Ноткин обиделся, и понять его было можно, но для блага всех обитателей Башни так было лучше. А, что теперь болтать. Башни больше нет, и хотя Тая всё еще играет в свои детские игры, они оба те счастливые денечки уже переросли. Они теперь правители, командиры, лидеры своих партий. Двудушники и Песиглавцы растут, а детская вражда не спешит угасать. Она крепнет, меняет форму, прячется за вежливыми разговорами и раскалывает город на два лагеря, как никогда не было раньше. Это правильно, что Ноткин пришел. Каспар младше на месяц и два дня, так что только сегодня они стали по-настоящему равны как правители, именно сегодня им надо решить, как исправлять допущенные ошибки, как ослаблять начатую войну. Каспар вытирает глаза кулаком. Обидно — именно перед ним показаться в таком виде. Слезы для мужчины — дело допустимое, но личное, как говорил дядя Георгий. Плакать не стыдно. Стыдно показывать слабость другим. Подсматривать, наверное, тоже должно быть стыдно. — Мы за поездом проследили до узловой станции. Твоя сестра… — Не надо. — Каспар отрицательно качает головой. — Если уж отрезать хвост, это нужно делать одним ударом, а не по частям. Судьба Марии принадлежит только ей. У него хриплый голос — так бывает после слез. А вот слова правильные. Марию надо отпустить и забыть, не топтаться на ее следах. — Выходит, ты теперь здесь один? Ноткин спрашивает не о том. Им сейчас делом нужно заниматься, Двудушников с Песиглавцами мирить, а не полоскать сиротство Каспара так, словно оно вдруг стало новостью. — Мария клялась, что уедет не раньше дня моего совершеннолетия. Она не предала своего слова и этим спасла семью… спасла меня от больших проблем. Большего я не мог и желать. — Да я как-то не об этом. Дом большой, а ты один. Не приютишь парней? — Конечно. Но своих. И они друг на друга скалятся. Один в слезах и в чужом сюртуке, второй с нелепой попыткой ухмыльнуться и больными глазами. Хороши. Друзья… бывшие. — А легко ты отпускаешь, Хан, — как-то обиженно говорит Ноткин. Прозвище, такое привычное из уст других, от него звучит неуместно. — Ты хоть за что-нибудь в мире держишься? Родных приговорил, Многогранник отдал, сестру отпустил, да даже меня — выгнал, стоило малявке Тычик того пожелать. Ты хоть что-то вообще в мире ценишь? — Перед тобой еще не отчитывался, да. — Каспар поднимается, придерживая сюртук Симона на плечах. Это хорошая вещь, это память, и пока он может вцепиться в мягкую ткань, Симон всегда будет где-то рядом. — А следовало бы. Нам с тобой теперь вместе править. Хороши мы будем, если ты еще что-нибудь отдашь, за что нам всем потом придется платить. — Ты знаешь, что я не буду действовать вне интересов Города. Знаешь ведь? — Дурак ты, Хан. — Ноткин смотрит обиженно. — Говоришь так, будто что-то понимаешь, а сам ведь дурак дураком. Откуда тебе знать эти самые интересы, дурень! — А, ты об этом. — Он опирается о стол, чуть улыбается даже. Забыл. Совсем забыл об этой маленькой разнице. — Ты доходил до всего своим умом, и за это я высоко тебя ценю. Но меня к правлению готовил Симон, потому что именно я, в обход отца, должен был стать следующим из Каиных, кто держал бы власть в своих руках. Это и происходит. Для меня в происходящем нет ничего необычного, странного или пугающего. Всё закономерно, как восход солнца. — Идиот. Был дурнем, так и останешься! Думаешь, я не вижу, что тебе больно? Думаешь, только ты кого-то терял? Нет ведь, будешь носиться с тем, что ты не такой, что ты великий Каин и до одного места тебе сидеть одному в брошенном доме! Помогай тебе после этого… Ноткин нелепо пыхтит и выглядит немножко смешно. Помогать. Он пришел сюда помогать. Так странно. — Меня всю жизнь готовили к этому, — говорит Каспар, крепче вцепляясь в полы сюртука. Присутствие Симона ободряет, одобряет, толкает на язык нужные слова. — Я знаю, что мне делать и зачем. Просто… Просто я еще не привык к тому, что никто из них не придет. Больше вообще никогда не придет. Что они теперь только во мне. Тень Симона за его спиной мягко кивает. Разделить ношу с другим — не самая легкая из задач. Хочется всё — себе, всё — одному, ощетиниться, как еж, зажмуриться — и броситься напролом. Но им нужен союз. Их ссора была начата Каспаром, и Ноткин, наступив на свою гордость, сделал первый шаг, пришел мириться. Оттолкнуть его в такой момент было бы глупо…, но как же хочется удержать лицо! Симон сказал бы, что лицо надо сначала обрести, а уже потом держать. — Это проходит, — говорит Ноткин. — Ты смиряешься, рано или поздно. Ты, наверное, смиришься рано. Каспар улыбается. — Я не сражаюсь с прошлым. Оно всегда выигрывает. И Ноткин возвращает улыбку. — Как насчет будущего? Оно связано с пыльной комнатой, дурным настроением и мыслями об ушедшей родне? — Нет. Я должен был решить одну вещь. Решил. — Это какую? — Достаточно ли старый этот сюртук, чтобы в нем нельзя было на улицу. Решил: достаточно. Буду носить дома. Пойдем, здесь правда пыльно. Тень дяди Георгия откуда-то из темного угла кивает одобрительно. Он никогда не любил пыль… Через несколько минут они сидят на крыше собора, осматривая город. Раньше сидели бы на смотровой площадке Многогранника…, но это прошлое, с которым не стоит воевать. — Делать, в целом, нечего, — вздыхает Ноткин, глядя в северную степь. — Просто нечего. Парни от безделья с твоими и цапаются. Уже не дети, а взрослых дел здесь и нет почти. Половина на заводы пошла работать, но там ведь тоже много людей не надо. Делать нечего, слышишь? — Слышу, как не слышать. Проблема не новая. Для начала мы откроем еще одну школу. Старая не справляется. — Школу? Ты меня вообще слушал? — Школу. И все, кому заводы не близки, а себя пристроить некуда, у нас будут учиться. Поражение Каиных нанесло огромный удар по интеллектуальной элите города… — А в глаз? — Да, я примерно об этом. — Он ухмыляется. — Без шуток, ты что, сам не видишь? Город строился по той же логике, что человеческий организм. А значит, тренировать нужно не только тело, но и разум. Вы с Бурахом как бросились в первый год врачевать и чинить тело города, так до сих пор никак не остановитесь. Больной уже готов встать с постели, знаешь ли. — Да ну тебя… Ноткин осматривает город, задумывается. Молчит. — Мы начнем со школы. Кого-нибудь пошлем в столицу за новыми знаниями, кто-нибудь будет рассказывать о местном. Ты не представляешь себе, как много мы до сих пор не знаем даже о самих себе. — И это будет город ученых, поэтов, мыслителей! — Ноткин ржет, но по-доброму, без агрессии. — Вроде того. Мы без них не обойдемся. Кроме тех, кто знает, как, должны быть те, кто знает, зачем. Иначе система не работает. — И я в этой твоей системе знаю, как, а ты — зачем? Так, что ли? — Лучшие твои игры в Многограннике были тогда, когда ты позволял мне придумывать сюжет и назначать роли. И тебе самому они нравились больше. — Хан, ты — самодовольный болван! — Но тебе нравилось. Посмотри на себя, ты же всё еще играешь в того самого отважного капитана, спасителя и лидера для беспризорников, — и не понимаешь, что спасать уже никого не нужно. Эта война идет, потому что ты ее хочешь. — А твои-то все сплошь невинные овечки, да? — Нет. Просто они забыли, что у нас были и другие игры. Увлеклись «Изгнанниками из сказки», а потом «Неугасающей враждой». Ни к чему это нас не приведет. Каспар потягивается и ложится на крышу спиной, вглядывается в небо. — Мы, Каины, не только мистики. Мы владеем разумом и духом, как Ольгимские владеют телом и памятью. Мы не проиграли, Ноткин, хотя вы и думаете иначе. Да, мы отброшены назад, но новому городу так же, как старому, будет нужно избрать маршрут, которым он пойдет вперед. Проанализировать свою историю, сделать выводы, собраться и избрать единственно верный путь. Для этого и буду нужен я. — Офигеть. Думалка не треснет? — Иди ты… Он улыбается. Ноткин как всегда — но скоро он вспомнит, что их игры, в самом деле, всегда были хороши, когда придумывал Каспар. Он не зря провел столько лет в Многограннике. Там, где малыши развлекались сказками, он учился творить историю. Под неусыпным надзором матери он создавал сюжеты, отпускал их расти и меняться — по многу раз, для разных людей и разных миров. Знания, которые вкладывали в него Симон и дядя Георгий, прорастали при нежной материнской поддержке, и теперь Каспар не сомневается в своих возможностях. — Ты правда думаешь, что я просто так начну делать, как ты скажешь? Вот так, шел-шел, бац — и всё, Каспар Викторович, распоряжайтесь? — Нет. Начнем с того, что однажды ты меня все-таки стукнешь. — Хорошее предсказание, мне нравится. — Стукнешь. А потом однажды решишь, что хуже не будет, если меня иногда слушать. Быстро передумаешь, но первый шаг уже будет сделан. И не забудь: я и сам кое-что могу. Но иногда ты будешь мне мешать. — Погоди-ка, ты что, правда предсказываешь? Ты же не умеешь. — Я говорю о том, что можно просчитать. Это будущее не записано. Ты еще можешь его изменить в любую сторону. Хоть сбросив меня отсюда. — Это будет скучно. — Скучно. А что — весело? — Не знаю. — Ноткин ложится рядом, закидывает руки за голову. — Помнишь, как мы последний раз разговаривали вот так? — В Сером Ветре. Мы отправились за сокровищами пиратов. Они загнали нас на скалу, но было не очень интересно, потому что мы были взрослые и сильные. И лежали там, прислушиваясь, как они нас окружают, чтобы потом выйти и всех победить. И сплетничали о других игроках. — А потом мы вышли, и ты меня выгнал. — Ага. — Потому что я плохо играл. — Ага. — Скажи, а если я снова буду плохо играть, ты меня выгонишь снова? — Здесь не ты придумываешь правила, знаешь ли. Если мы снова столкнемся с пиратами, они не будут настолько глупы, чтобы позволить себя провести и убить двум мальчишкам. — Я не об этом. Если я буду играть не так, как хочешь ты… — Ты будешь играть так, как я предвижу, что ты будешь играть. — Ой, фу ты ну ты, предвидит он! — Ну, удиви меня. Ноткин почему-то не отвечает. Тишина плотная, ее можно потрогать, попробовать на вкус… — Эй? — А если не удивлю? Выгонишь? — Он поворачивается на бок, подпирает голову ладонью, смотрит сурово и как-то растерянно. — Выгонишь снова? Это момент расхождения вероятностей. Слова и действия Каспара здесь и сейчас установят их отношения на ближайшие годы. Ноткин — чистая неопределенность, нетронутый лист бумаги, на котором, однако, проступают старые заломы. Его можно оттолкнуть. Его можно — с трудом, но можно — обмануть и привязать к себе. Его можно приманить честностью. Каспар почти может просчитать, как его слова изменят грядущее для них обоих, но на самом деле сейчас ему надо просто сказать правду. — Выгоню. Если из-за тебя начнут плакать маленькие. — Вот уж чего не было! — А ты думаешь, Тая просто так взъелась? Тебе нужны равные, Ноткин. С младшими ты не умеешь. — Иди к черту, — вздыхает Ноткин. — Сам знаю. А равные — кто? Ты вот. И всё. — И всё, — соглашается Каспар. Солнце бьет в глаза, коварно выглядывая из-за облака. — И у меня теперь так же. Ты — и всё. И они молчат вместе. Солнце выбирается окончательно, жарит вовсю, словно пытаясь напоследок отыграться перед грядущей зимой. Ноткин нашаривает его руку своей, чуть сжимает пальцы. Каспар улыбается, не открывая глаз. На его веках изнутри пляшут алые и лиловые пятна, ему тепло и не одиноко. — А все-таки, зачем ты пришел? — Помочь. — Кому? Ноткин тяжело вздыхает. — Умеешь ты вопросы задавать. Ласке. Она тревожится. Ей сон дурной снился. Каспар кивает с закрытыми глазами. Ласка сейчас на пороге перерождения в Хозяйку, дух Города может переломить ее, а может вознести к вершинам силы. Она слышит многое — больше, чем будет слышать, когда научится защищаться от шума чужих душ. Сейчас ее нужно слушать. Ее опасно не слушать. — И где она видела дурное? В следах Марии? — Хуже. В Многограннике. Они поворачивают головы одновременно. Шрам земли на другом берегу, пустота в воздухе там, где должен был выситься их храм и их владение. На земле всё еще остались осколки: городские дети, слушая некое общее суеверие, не захотели забирать себе осколки чуда, а взрослые видели лишь обрывки картона и арматуры. Каспар надеялся, что успел стать взрослым. Но сейчас перед его глазам раскидывается поле, усеянное сияющими, переливающимися, отражающими свет мельчайшими кусками стекла и зеркал. — Значит, пойдем в Многогранник. — Ты шутишь? — Ноткин хмурится так, что это чувствуется в голосе. — Куда? — В Серый Ветер? Или в Пропавшую Зарю? — Хватит шутить! Не этим, Хан. Многогранник… — Пал в тот миг, как рухнули его стены? — Каспар вздыхает. — Чтобы убить мечту, хватило пары выстрелов? — Ну, да?.. — Голос Ноткина выдает то, что на его месте испытывал бы каждый из детей, хотя бы раз ступавших по граням Зеркальной Башни. Надежду. — Пойдем, — говорит Каспар, поднимаясь на ноги. — Я покажу тебе, как трудно на самом деле убить чудо. Голоса духов шепчутся за спиной. Ева Ян — несчастная блудница, — и предатель из исполнителей, и темные тени казненных инквизитором, — все они стягиваются к мрачным крышам собора, к месту силы, не обретшей облика и имени. Если бы Каспар хотел позвать городских привидений, он делал бы это здесь. Может быть, когда-нибудь… Силы Хозяек заключаются в том, чтобы прясти паутину, силы Правителей — чтобы доставать из этой паутины мух. — Слушай, а тебя не смущает, что здесь теперь даже моста нет? Они стоят на берегу, моста в самом деле нет. Чтобы попасть на северный берег, нужно спуститься аж к Неводу и воспользоваться мостом в новом, указанном Укладом, месте. На подобающем расстоянии от руин. — Ты же знаешь, что там всегда был мост. Сказка начиналась с него. Ты же не приходил в Многогранник из степи, правда? Каспар берет Ноткина за руку и делает шаг вперед. Это один из первых приемов, которому его обучал Симон. Магическое таинство семьи, на которое способны только мужчины. Внутренний Покой вне помещений и границ, медитация на свои собственные знания. Это звучит просто: ты используешь знания, зафиксированные в твоей памяти, чтобы восстановить логику событий и внушить ее своему разуму, своему телу, а потом и миру вокруг. Человек со слабой волей при попытке совершить подобное просто бы вспомнил былые события чуть лучше. Каины простыми людьми не были. Встрепенулся дремлющий Крыса под театром, заломила руки Ева под балюстрадой собора, зашептались и застонали жертвы Песчанки на улицах, а под ноги Каспару лег мост, призрачный и бесплотный, такой же настоящий, как память, такой же настоящий, как сам Каспар. — Прошу тебя, не сомневайся, — сказал он, не оборачиваясь. Рука Ноткина оставалась в его руке, сильная, горячая и живая. — И не оборачивайся. Чудеса капризны. — Если остановлюсь и обернусь — окаменею? — Ноткин ухмыляется, голос хриплый, отрывистый. — Почти. Если ты помнишь, Агатовая Яма очень, очень высоко. Они поднимают головы. Тонкая, словно росчерк пера, лестница Многогранника возносится к небу, и через нее видно облака. Ладонь Ноткина сжимается сильнее. — Я и забыл… — Неправда. Если бы ты забыл, нас бы здесь не было. Но если ты боишься, я пойму. И пойду один. — Выгоняешь? — Дурак. Можешь передумать — передумай сейчас, не наверху. — Идем уже. — Ноткин шумно прокашливается, выдыхает, дергает Каспара за руку. И они идут. Лестница обретает плоть под ногами, чтобы истаять через мгновение после того, как сделан шаг. Каспар не смотрит вниз. Он запоминает. Запоминание — это медитация из самых сложных, но от успеха зависит его шанс вернуться. Память ребенка создала бы эту лестницу шире, выше и более запутанной. Их двое, и воспоминания Ноткина, прорывающиеся неосознанно, вплетаются в творимую Каспаром иллюзию, делая ее более настоящей. Это их Многогранник, их-на-двоих. Запах и вкус ветра. Его ощущение на коже. Крыши города — вдалеке. Солнечные лучи. Тень хрустальной розы, закрывающая солнце, небо, ветер. Отблески граней на ступенях. Запомнить всё, глядя новыми глазами, со своего нового роста, из своего нового тела. Взросление задело его. Разница между мальчиком, юношей и мужчиной оказалась куда как глубже, чем он считал в детстве. Он думает на мгновение, что если бы встретился на этих ступенях с тем Каспаром, который, как капитан тонущего корабля, покидал Многогранник последним, мало было бы у них общего… Иллюзия под ногами начинает таять, Ноткин ойкает, Каспара пронзает острый страх. Мы — упадем? Мы — больше не будем быть? Он никогда не думал о таком на этой лестнице. С моста начиналось чудо. С моста начиналось бессмертие. И сейчас они должны быть бессмертны, потому что там, куда лежит их путь, смерть не бывала никогда — только понарошку. — Всё в порядке. — Он крепче сжимает руку Ноткина. — Идем. — Конечно, идем, — усмехается тот. — Вниз всё равно нельзя. Нельзя. Как же еще. Назад вообще никогда нельзя. Медитация на воспоминания: чтобы идти дальше, нужно помнить дорогу из прошлого. Медитация на запоминание: нужно всецело фиксировать происходящее, чтобы суметь воспользоваться этим в дальнейшем. Каждый шаг совершается в прошлом, в настоящем и в будущем. К тому моменту, когда они наконец соскальзывают в Агатовую Яму, Каспар мокрый, как мышь из реки, а перед глазами у него пляшут разноцветные мошки. — Всё, — выдыхает он, неизящно плюхаясь на пол. — Здесь уже можно дышать. Здесь уже не только мы. Ноткин молчит. Он стоит у стены, он смотрит в серые грани, за которыми, словно тронутые дымкой, еще переливаются их миры. — Рыцарь и роза. Я помню. Девчонки ужасно ее любили. А я всё время пытался увильнуть. В конце нужно было целовать принцессу. — Тебе что, жалко было? — Каспар лениво усмехается. — Жалко! Что ее целовать, когда она всю игру сидит у окна и ждет — и ничего не делает? Я помню, даже чудовищ я всегда придумывал сам. Однажды играли с одной, так она, представь, населила всю грань бабочками и единорогами. А про врагов вообще забыла. Ну, это было незадолго до того, как я ушел. — Помню. Ее Кирой звали. Она за тобой ушла, ты знаешь. — Ага. Совсем ни о чем: болталась хвостом, а потом вообще из Двудушников ушла. Животные ей не нравятся. Ну да, не драконы, не плюшевые мишки… Мелкая она еще совсем была. Не по годам, по разуму. И к тебе возвращаться пошла. — Странно. Не вернулась. Ну ладно, пойдем. Грани не выглядят тусклыми сами по себе — они словно отделены от взглядов туманом. Ноткин проводит ладонью по стеклу, но ряби нет. Нет тревоги, не распахивается ему навстречу дорога к чистым берегам, полным приключений и счастья. — Это потому, что мы теперь взрослые, да? — Это потому, что взрослые теперь — это мы. — Ты о чем? — Мы можем это видеть. Несмотря на то, что мы — взрослые. Потому что вот такие мы взрослые. — Какие — такие? — Чудесные. До жути. Пойдем, нам туда. В самом деле, Серый Ветер… Грань сияет чисто белым светом, а значит, в ней кто-то сейчас играет. Каспар осматривается: больше белых нет. Это хорошо. Это значит, что они быстро справятся. — Подожди. Многогранник же все-таки… — Не сейчас. — Каспар жестом велит ему замолчать. — Здесь и сейчас он существует. И мы существуем. И кто-то еще существует. Надо идти. — Неловко как-то. Играет человек… А тут мы. С плохими новостями. — С новостями хуже, чем ты думаешь. Каспар берет его за руку снова. Он растерян. Такого он еще не делал: войти в грань, которую помнит, но искаженную другим сознанием, которого он не знает, в прошлом, настоящем и будущем. — Когда окажемся внутри, я не уверен, что буду совсем в порядке. Надо понять, во что там играют. И найти тех, кто это делает. Нас с собой не брали, и условия игры писали не про нас. Ты понял? — Не очень. Входить в чужие игры всегда было просто нельзя. — Потому что во время игры мы делали бессмертными только друг друга. Придуманные нами призраки рождались для игры — и умирали по-настоящему. И, не давая себе времени на обдумывание ситуации, Каспар закрывает глаза и делает шаг. Грань похожа на молоко. Или на туман рано утром. Или на рассвет. Очень густой, кремовый, холодный рассвет. И внутри кому-то очень страшно. Шаг выпивает все силы. Каспар опускается на песок, пошатываясь. Теперь он знает, теперь он понимает, теперь всё будет проще — но как же это тяжело. — Всё. Устал. Штормовой ветер доносит до него брызги волн, запах моря, крики чаек. Это их мечта, мечта многих и многих детей, входивших в эту грань, никогда не видевших ни моря, ни шторма, читавших одни и те же книги, разделявших одну и ту же грезу. Начал Серый Ветер Ноткин, но раз за разом в него добавляли новые черты другие дети, и каждый добавлял всё больше драматизма, пафоса и опасности. Чтобы было интересно играть снова. И теперь кто-то очень сильно перегнул палку. Раньше огромная скала в центре острова была опоясана тончайшим серпантином дороги без перил, к ней вели дикие джунгли, полные ядовитых растений и хищных зверей, а в бухте у самого подножия скалы жили пираты. Как и полагается, кровожадные и жестокие. — В первый раз пиратов было трое, — грустно говорит Ноткин. — У них были кривые ножи и гнусные рожи. Нам хватило. Кажется, я тогда чего-то не учел. Каспар только грустно кивает. В гавани кишат корабли, как зелень в супе. Щедро насыпанная зелень. Если можно где-то увидеть воду — то только потому, что из той воды скалится отвратительная шипованная, зубастая тварь. Джунгли так и шевелятся: с каждого дерева, из каждого куста торчит чья-то голова — оскаленные клыки, капающий яд. Подвесной мост к самой высокой вершине раскачивает ветром так, что на нем, должно быть, невозможно удержаться. — Думаешь, он наверху? — Она. — Каспар прикрывает глаза, прислушиваясь. — Точно она. Мальчишки не умеют придумывать такую страшную, ужасную безнадежность. Она опять играет в Принца и Розу. — Говорил я, нельзя сюда девчонок. Они не понимают. — Правда? А она ведь сюда из-за тебя пришла… Посмотреть хотела. Понять. — Что понять? — Да что тебе, дураку, от нее надо было! Каспар начинает сердиться. Потому что грань пропитана чужими мыслями. И ему приходится слушать их, чувствовать их, соглашаться с ними. Если согласиться, всё будет понятнее. Он сможет принять правила игры, а приняв их — сможет их менять. Надо только лечь поудобнее на холодный песок, нестерпимо воняющий водорослями, расслабиться и принять правила. — Нам повезло, — говорит он через какое-то время. — Вернее, это тебе повезло. Ты сегодня герой. — Ты о чем вообще? — Она с тобой играла в Принца и Розу. И еще поиграет, если захочешь. А ты захочешь. Правда? — В какого Принца? Здесь? — Здесь. Вот тебе чудовища всех мастей. Иди и спасай. — А ты что, будешь тут лежать? — Это твоя сказка. Иди-иди. Он машет рукой, вытягивается на песочке демонстративно, закрывает глаза. Ноткину не надо озадачиваться. Ноткину надо быть уверенным и немножко злым. Каспар вливается в настроение Киры. Каждая часть его протестует, потому что это, кажется, уже чересчур: девочка была влюблена в Ноткина самой что ни на есть первой любовью, а теперь и вовсе трепещет, обнаружив свою главную мечту уверенной поступью идущей по берегу. Жалко портить Серый Ветер, это хорошая грань, — но на самом деле испортила ее глупая девчонка, которая притащила сюда свою мечту про принца. Про доброго, могучего и непобедимого принца. Всё идет хорошо. Грань подстраивается — и образ Ноткина подстраивается, соответствуя. Он становится выше. Плечи — шире. Со щек исчезают рубцы, походка становится твердой, словно он никогда не хромал. Никаких следов голода, жизни на складах, двух дней в бреду после заражения Песчанкой. Настоящий принц из сказки. Пираты дрожат от его присутствия, змеи бессильно скалятся и спешат убраться с дороги, а по серпантину дороги он идет так же уверенно, как по бальной зале. Каспар смотрит со стороны, как Ноткин поднимается на самую вершину, как девица трепетно бросается к нему в объятия, склоняет голову на широкое плечо, счастливо улыбается — и белый свет заполняет грань, свидетельствуя, что игра исчерпала себя. Можно возвращаться. — Оказывается, со стороны это ужасно смешно выглядит. — Каспар пожимает плечами, тянется, разминает спину. — Или это я повзрослел? Ноткин быстро-быстро моргает, встрепанный и взъерошенный. Пытается вскочить, неловко дергает ногой, ойкает и садится обратно в траву. Разумеется, перед ними нет никакого моста. Разумеется, Многогранник не возвышается в небесах, заслоняя от них солнце. Разумеется, Кира не здесь. Кира теперь вообще никогда не здесь, потому что она умерла во время Второй вспышки, и на самом деле она даже никогда не вернулась в Многогранник. Просто очень этого хотела. — Это всё было не по-настоящему, да? — Зависит от того, что ты считаешь настоящим. Ноткин задумывается. Пожимает плечами. Мотает головой. — Я потом подумаю, ладно? Мы долго. Вечер скоро. — Дольше, чем надо. Я опаздываю на собственный день рождения, между прочим. И всё из-за твоих романтических историй! От того, как Ноткин краснеет, очень смешно. Каспару нравится то, что он видит: это не какой-то нелепый объект девичьих грез, созданный исключительно чтобы соответствовать всем параметрам прекрасного принца. Ноткин бережет ногу, нелепо машет руками, пытаясь размять затекшие плечи, отряхивается, как собака после сна. Совсем не идеально. — Пойдем. Надо умыться и уже идти праздновать. — Погоди, какое праздновать? Надо же ее найти, разве нет? Киру? Она же… — Уже не здесь. Совсем. Ты же и сам знаешь, что ее не видно с самой Вспышки. Ноткин тяжело кивает. Встает первым, идет к Горнам, хмурый и понурившийся. — Она меня любила? — Очень. — А почему не сказала? Каспар только вздыхает, указывая ему на двери всё еще своего здания. В шкафу должно быть что-то на них обоих. — Она сказала. Как умела. — Я ничего не понял. — Научишься когда-нибудь. Ты ее спас, в конце концов. По-настоящему спас. Ноткин открывает рот, пытаясь что-то сказать, потом трясет головой и закрывает его. Улыбается. — Похоже, что спас. Ладно, давай сюда, что там у тебя… К управе они, конечно же, опаздывают. Поздней осенью быстро темнеет: солнце успевает спрятаться, пока они быстро переодеваются в Горнах во что-то более приличное, не испачканное травой и землей. Казалось бы, на три минуты дело, а когда они все-таки пересекают мост и наперегонки бросаются по дороге мимо театра, фонари уже горят, а на небе виднеются первые звезды. Кира идет рядом с ними: смешные косички перевязаны лентами, новое платье чуть-чуть морщит. Она хотела бы быть здесь, танцевать и праздновать с толпой, которая уже собирается на площади перед театром. К своему удивлению, он понимает, что здесь, кажется, собралось полгорода. Или больше. Крыса стоит на крыше театра: снимает котелок, издевательски кланяется. Вдоль забора пробегают двое мальчишек, имена которых Каспар мог бы вспомнить, если бы захотел, — они ушли из Многогранника за неделю до Второй вспышки и так и не вернулись. Город помнит, как в тусклом свете фонарей прогуливались здесь вон те кумушки, — кто знает, что сталось с ними и почему они остались здесь, вечно следовать прежним путем. Они не привидения в традиционном смысле: они видят праздник, улыбаются танцующим, одобрительно кивают друг другу. Покойная Лара Равель стоит у забора, держится двумя руками за решетку и не решается войти на площадь. Ноткин идет вперед, сливается с толпой, а Каспар останавливается. — Мне просто стало интересно, — виновато говорит Лара. — Просто хотелось знать, как же всё будет без меня. — Хорошо будет, панна. Не тревожьтесь за нас. Лучше потанцуйте. В толпе уже достаточно кавалеров, которые заметят панну Равель, пойманную собственной тревогой в ловушку и прикованную к городу. С каким-нибудь из них у нее выйдет задорная полька: такая, чтобы обо всём забыть, чтобы смеяться, задыхаться от восторга и в конце концов растаять бледным туманом. — Не стоило бы тебе всё брать только на себя, — говорит сзади родной голос. Каспар принуждает себя не обернуться. — Симон брал. — Потому и не стоит. Ты не Симон. Тебя город поймает в ловушку, как этих несчастных, если ты расслабишься. — Дядя, я уже не… — Я знаю, мальчик мой. — Голос будто улыбается, и от этого на сердце вдруг становится очень тепло. — Я знаю, что рано или поздно ты справишься. И принимаю твое решение. Давно хотел сказать. — Почему… — начинает Каспар и осекается, понимая, что позади уже никого нет. Георгий Каин дождался. Увидел то, что должен был увидеть, — и ушел. Городские привидения танцуют так же, как танцуют горожане. Место силы, притягивающее к себе души, этот проклятый и благословенный город, наделенный силой людей и духов, — он не отпускает так просто и не отдает свою добычу Степи. Духи смеются, духи танцуют, духи смотрят из окон. Ноткин с хохотом кружит в танце Капеллу. Они оба живые, настоящие и очень красивые. Для них город тоже — живой, полный надежд, радости и света. Даже Капелле не слышны тени, что кружатся совсем рядом с ней. А вот и Ласка — сидит на скамейке, гладит по волосам малышку лет пяти, светловолосую и ясноглазую. Дух тянется к доброму обращению, как тянулся бы в жизни, — и тает, улыбаясь. — Потанцуешь со мной? — спрашивает Каспар, склоняясь перед Лаской в поклоне. — Пока твой жених занял мою невесту. Ласка смотрит своими бесцветными глазами, не улыбается, кивает, подает ему руку. — Им спокойнее теперь, когда ты с нами, — говорит она бесцветным, шелестящим голосом. — Мои подопечные шептались о том, что случилось на другом берегу. Они благодарны. — Теперь им будет получше, — говорит Каспар серьезно. — А пока они нас подождут. Ласка кладет руку ему на плечо, позволяя увлечь себя в танец. Где-то на периферии зрения довольно смеется панна Равель, щурится с крыши Крыса, а Ноткин хохочет и кружит Капеллу так, что даже смотреть на них весело. Но танцевать с ними — веселее.