Братья

— Душа моя, а что ты делаешь в пятницу? — Наталья нежно-нежно улыбается, присаживается на краешек стола, поводит плечиком. Георгий не поднимает глаз от книги. — Экзамен держу. Очень занят. В чем дело? — Очень? А если я попрошу? — Попроси. — Гоша, а погуляй со мной к Пановой? Вечером, совсем вечером. После экзамена. Можешь? Георгий сдержанно вздыхает и поднимает книгу выше, закрывая лицо: — Не могу. После экзамена я буду спать, и даже не пытайся меня отговаривать. Много, долго спать. Наталья издает горький вздох. Со стола, впрочем, не слезает — ну и понятно: сдаться так скоро совсем не в ее духе. Молчит. Тяжко вздыхает над ухом и молчит. Попробуй почитай в такой обстановке. — Ну что такое? — Он раздраженно откладывает книгу. — Говори. Только быстро. — Только не смейся, ладно? — Наталья пересаживается поближе, довольно улыбается, накрывает его руку своей. — Алиса познакомила меня с Симоном. Ну, ты вряд ли знаешь, но это сейчас самый популярный человек в Столице. Он волшебник. Настоящий. Георгий с трудом сдерживает смешок: — Превращает свинец в золото и летает над крышами? — Нет. Он читает в душах! И ужасно симпатичный. Смуглый, глаза серые, а манеры просто как у принца крови. И Алиса его мне представила. Правда здорово? — Да. Вижу, за тебя можно порадоваться. — Он даже не пытается скрыть сарказм в своих словах. — Ты с такими знакомствами не пропадешь. Точно. — Будешь смеяться — стукну. И вообще, он хочет познакомиться с тобой, знаешь ли. — Со мной? А обо мне он откуда узнал, скажи на милость? — Ну, как — не напрямую с тобой. — Наталья пожимает плечами. — Знаешь, как он мне сказал? Сейчас вспомню. Вот: «Я увидел вас и почувствовал, как дрогнула нить моей судьбы. Прошу вас, приходите в пятницу. И — не смейтесь, это очень важно — приведите с собой человека, давнего и близкого друга. Без этого нам может быть опасно встретиться — и ужасно не встретиться». — Вот уж загнул так загнул. — Георгий смеется, даже не скрывая. — Но спасибо, родная, я тебя тоже очень ценю. — Пойдешь? — Таша, у меня экзамен. Я устану. Я буду хотеть спать, а не знакомиться с посторонними магами. Можно я никуда не пойду? Она надувает губки, возводит глаза к потолку, что-то высчитывая. — Ну и злой ты, Гоша. Хорошо. Сиди, читай свои книги, а я с Игорем пойду. Потом не жалуйся. Георгий вздыхает. В ход пошел шантаж, откровенный и наглый. Игорь пытается ухаживать за Натальей уже несколько недель, и хотя всем и каждому понятна вся тщетность его усилий, прогонять надоедливого ухажера она не спешит. Использует как сопровождающего, для придания своему образу притягательности и загадочности. — Тетка не одобрит, — качает головой Георгий. — Ох, как не одобрит. Тетка Анна мечтает их поженить. Наталью она ради своей мечты приманивает на приятные знакомства, на возможность пожить без сурового родительского надзора, на относительную свободу: под присмотром тетушки любые занятия молодой дамы выглядят более безопасными. А Георгий так вообще живет у тетки уже третий год. Ест, спит, не платит за это ни копейки, да еще и получает на карманные расходы весьма приятные суммы. Казалось бы, живи и радуйся, но если тетка узнает, что Наталья гуляет с другим, дома начнутся грозы и ураганы. И неизвестно, кому достанется больше. — Гош… Ну пожалуйста. Я и сама с ним идти не хочу, он же как ребенок, чуть пальцем помани — сразу слюни распускает. Ну выручи меня, что тебе стоит? — Ну хорошо, — нехотя ворчит он. — Уломала. Посмотрю я на твоего мистического Симона, но только после этого не трогай меня до конца экзаменов. Ладно? Экзамены кончаются всего-то через месяц, но пока Ташка довольно пищит и лезет обниматься, это вроде как и не важно. Нет, ну с каким Игорем она собралась идти, ну что за глупости. — Всё, всё, понял. Не отвлекай, мне в пятницу еще экзамен держать. И напомни ближе к делу, чтобы я точно не забыл. Почему-то кажется, что будет даже обидно, если она не напомнит. Экзамен экзаменом, но к вечеру святое дело отдохнуть, встретиться с друзьями, разложить партию в бридж…, а что ко всему этому приложится иностранный гость с замашками восточного мага, так это мелочи. Девиц развлекать, вроде Ташки. Серьезные люди такими мелочами не увлекаются. А себя Георгий считает очень и очень серьёзным. Наталья еще немного чирикает, рассказывает о чудесах предстоящего вечера — и, надо сказать, существенно меняет мнение Георгия о грядущем событии в лучшую сторону. Вообще, он считает любое подобное сборище «выставкой ослов», но на этом конкретном будет присутствовать Александр Ражкин — персона, широко известная в узких кругах. Единоличный владелец адвокатской конторы, куда было бы очень, очень неплохо пристроиться на следующий год работать. Хотя бы таскать бумажки и мести пыль, слушая в оба уха настоящих практиков и запоминая. Само имя Ражкина было гарантией успеха в любом судебном процессе, и Георгий, в душе грезивший для себя подобной славой, был твердо намерен так или иначе попасться на глаза потенциальному начальнику и зарекомендовать себя с лучшей стороны. Что ж, сделать это, сопровождая даму, — не худший способ. *** К концу недели он, конечно же, забывает. Не со зла: из памяти правда всё вытеснили экзамены. Он, разумеется, не думал о Наталье и ее просьбе до того самого момента, как она поймала его на выходе из аудитории — измочаленного, взмокшего, но не побежденного, — и приказным тоном отправила переодеваться. А там — не успевает он и глазом моргнуть, как дом, ванна, костюм вечерний, экипаж, напротив — «ну, всё равно же по пути» — гнусно ухмыляется Игорь. Всё-таки позвала. Решила, что подстраховаться не повредит, должно быть. Зараза. А этот хорош: сидит, смотрит так, как будто его не третьим в чужой экипаж запихнули, а, можно сказать, в родительский дом ввели. Что Игорь на Ташку имеет планы, это было ясно давно: единственная дочь немолодого, но очень успешного врача, она уже имела неплохое содержание, а в перспективе — еще и немаленькое наследство, обратив которое в деньги и поместив в банк, будущий Ташкин муж мог бы горя не знать и жить на проценты до старости, имея всего лишь минимальный здравый смысл. Это знали все. Не все знали, что оное содержание, согласно решению Ташкиного папеньки, оканчивалось ровно в день замужества дочери, что до нескорого наследства у нее из собственности была только похожая на скворечник квартирка с видом в стену и — самое важное! — что замуж она вовсе не стремилась, здраво оценивая и претендентов, и свои возможности. Говоря уж совсем по совести, сколько бы она ни мыкалась, а единственный путь в обход папеньки — тетка Анна; а у той план один, и план этот нервничает, не умея разобраться в главном: то, что Игорь сейчас здесь, — это чтобы Игоря обнадежить, или всё-таки чтобы «Гоша» поревновал и нос не задирал? «Гоша», что досадно, и вправду немного ревнует. Еще не настолько, чтобы пойти к тетке Анне за помощью, но уже в самый раз, чтобы Игоря вызывать на разговор. О жизни, о планах, о том, как проходят дни. А как они у него могут проходить, когда из Университета выгнали, а держать экзамены для нового поступления можно будет только через три месяца? За словами о свободе, о веселье, о сочувствии к запертым в классах ровесникам Георгий четко слышит негромкое «денег нет, жилья нет», за описанием веселой пирушки — компанию молодчиков, искавших обед до ужина, а потом напавших на случайного знакомца с визитом и объевших его по самое не могу. Ташка тоже это слышит, а что еще — так это ее дело, не маленькая. Даже если и влюбится она в этого остолопа, как он узнает условия, на которых может свадьба выйти, — сразу же отступится. Георгий считает себя здравомыслящим человеком. Нет ничего плохого в том, чтобы до свадьбы немного погулять. Испытать острые ощущения. Познать жизнь. Ташка — умная девушка, она себя соблюдет, а всякие мелочи… что ж, он тоже не идеален. И по крайней мере, под руку в гости ее ведет он. Игорь уныло болтается сзади, корчит страдальческие гримаски и ждет внимания. Да еще и восточный маг изволит задерживаться. Георгий даже успевает начать получать удовольствие. Здесь полно знакомых, и вон в той группе с радостью обсудят с ним книги, а вот в этой — уже собирают партию в бридж, а вон, в самом деле, Алиса Панова — ей можно сдать Ташку в надежные руки, нужно отсыпать комплиментов и ни в коем случае не нужно задерживаться дольше минуты. Оставшись без сопровождения, он с радостью возвращается к привычному кругу приятелей. Обещается на следующий кон за карточным столом, влипает в обсуждение новостей из жизни профессуры, смеется и выдыхает, чувствуя, как уходит прочь учебное напряжение последней недели. Ташка — умничка, что вытащила. Сам бы не дошел. *** После третьего бокала, когда вечер успел заиграть расслабленностью и непринужденностью, про обещанного гостя всё-таки вспоминают. Выясняется, что не далее как этим утром он отправился в краткую поездку в один из многочисленных пригородных особняков — из тех, что стоят покинутыми, — но должен был вернуться на семичасовом поезде, а значит, появится с минуты на минуту. Так и есть. Выставка ослов. Георгий чувствует определенное торжество. Великое достижение — догадаться, что заезжий шарлатан не захочет на целый вечер оказаться в центре внимания, но всё равно приятно не чувствовать себя одураченным. Он в любом случае получил свое удовольствие: друзья, вино, приятная беседа, карты — достаточно развлечений, право слово. Можно бы и не обращать внимания на остальное, но ему, надо признать, совсем немного любопытно. Это всё тлетворное влияние Ташки, с ее рассказами, размахиванием руками, круглыми глазами и восторженными ахами. Любопытства на один вечер. Второй раз он точно не пойдет. Конечно же, прибытие мистического гостя объявляют именно в тот момент, когда Георгию удается обратить на себя внимание Ражкина; и вот, стоит добиться от него пренебрежительного «как, вы говорите, вас зовут?» — не успевает он открыть рот для ответа! — двери распахиваются, и всё внимание переносится на нового гостя. Георгий в ярости. Симон как будто не мог выбрать лучшего момента, чтобы всё испортить! О, это просто дар: приходить именно тогда, когда и без тебя всё хорошо, менять течение вечера и настроения гостей одним движением руки. И мог бы он хоть раз использовать этот дар на пользу! В нем злит всё. Волосы, утром тщательно уложенные, но растрепавшиеся к вечеру, неидеально вычищенные сапоги, и особенно — плащ. Теплый плащ темно-синего цвета, безумно дорогая вещь, должно быть, — но один в один совпадающая по цвету с занавесями на окнах. Как будто нарочно он выбрал эту пакость — словно бы не подумав, что для любого наблюдательного человека всё выглядит так, будто приезжий чудодей завернулся в штору. Мгновение застывает. Симон поворачивает голову, их взгляды встречаются, и, как в глупом романе, весь остальной мир словно куда-то уплывает. Георгий никогда не считал себя человеком эмоциональным, но сейчас у него почти сводит живот от обрушившихся переживаний. Он обожает этого человека так, как никогда не умел; он в ярости из-за его нелепого вида, из-за шторы этой, из-за синяков под глазами и пятна грязи на лбу. Он знает, что Симон просто в очередной раз пренебрег мелочами, хотя ведь говорили ему утром, что надо выбрать серый плащ. Или хотя бы коричневый. Он знает, что наверху, в гостевой гардеробной, в самом деле есть еще три плаща. Серый, черный, коричневый — всё как у людей, — а Симон носит эту синюю штору: то ли чтобы позлить лично его, то ли просто из любви к этому ужасному цвету. Симон явно знает, что его сейчас будут ругать. Он улыбается, светло и обезоруживающе, делает шаг навстречу — и отшатывается, чуть не сбитый с ног какой-то экзальтированной девицей. Наваждение кончается. Георгий отступает к стене, пытаясь отдышаться, бледный и порядком смущенный. Он абсолютно точно видит этого человека в первый раз, никогда не был с ним знаком, не посещал гостевых комнат в этом доме и не испытывал подобных головокружительных эмоций. Особенно не испытывал подобных эмоций к мужчине явно старше себя, чужаку и мошеннику. — Он поразителен, — говорит Ражкин, словно себе под нос. — Какова харизма! Так как вы сказали, юноша, вас зовут? *** Цирк, цирк, это просто какой-то проклятый цирк! Отголоски воспоминаний кружат голову, он отвечает Ражкину невпопад, за что получает насмешливую улыбку. «Юноша поражен знакомством», — улыбается тот, и спорить не хочется. Поражен. Он пьян. Или словно пьян. А Симон то и дело смотрит, смотрит, — и кажется, что они встречаются каждый раз краем взгляда: недостаточно, чтобы повторить этот безумный опыт, но довольно, чтобы заставить голову кружиться, а мир уплывать. Всё ожидаемо. Симон — медиум, маг, гипнотизер. Георгий никогда раньше не сталкивался с подобными людьми. Теперь он будет знать, что сталкиваться с ними ему и нельзя, будет осторожнее, не позволит себя подвергать гипнозу ни при каких условиях — и этого будет совершено достаточно. Если сегодня он не сделает глупость, конечно. Он отступает из комнаты сразу же, как только Ражкин переключает свое внимание на кого-то еще. Найти работу — это хорошо, но сохранить рассудок важнее, а сейчас он в самом деле чувствует тяжелое, давящее безумие. Не понимает. Не хочет понимать. По этой лестнице можно пойти наверх. Два поворота направо — и он у гостевых комнат. Сможет увидеть, ощутить, осознать, когда войдет, — вторая дверь по левой стороне. Первая — заперта изнутри, потому, что отдана под спальню, и потому, что так Симон пожелал. Сразу у входа — огромный шкаф, где висят среди прочих вещей три вполне приличных пальто. Он мало что помнит, но этим утром довольный Симон бормотал перед зеркалом, что серое ему скучно, сегодня будет весело, сегодня надо развлекаться… Нет. Георгий разворачивается и идет к выходу. Он не будет шататься по чужому дому, как вор, пытаясь прокрасться в спальню иностранного гостя. Разум не вполне его покинул; это будет выглядеть именно так, как представляется: омерзительно. Пойдут шепотки, и даже если претензий не будет, будут слухи. А когда ты так молод, позволить себе потерять хотя бы мельчайший фрагмент репутации — значит потерять лицо и утонуть в безликой массе ровно таких же ровесников. Приходится всё время бежать, чтобы просто оставаться на месте… Бежать. Бежать из этого дома, бежать от смыкающейся вокруг чужой памяти. Он добирается до нижней гардеробной, забирает свою куртку, — и, кажется, всё идет хорошо. Ташку проводит Игорь — хоть на что-то он же должен сгодиться. Ташка, да. Она перед всеми извинится. Она что-нибудь придумает. Из коридора гудят голоса. Приехал еще кто-то, и его спустились встречать. Отсутствия Георгия не заметят. Осталось немного. Осталось дойти до дверей. А потом Симон смотрит ему в глаза снова, и на этот раз нет зала, чтобы их разделить, и нет девиц, чтобы его отвлечь. Безумие обрушивается на Георгия, захлестывает его волнами чужой памяти, столь достоверной, что он и сам не может понять, где проходит граница. Он приехал сюда неделю назад. Они с братом живут в трех комнатах — налево сразу после лестницы. Симону не нравится погода, но он порхает, как одержимый, заводя знакомства и изучая места. Он всегда такой, когда чует рядом что-то стоящее внимания, а Георгий тоскует, потому что погода тоже бесит, но нужно разобрать кучу бумаг и закончить статью, а брат носится как сумасшедший и постоянно отвлекает. К нему бросается какая-то женщина, с которой они познакомились в самом начале недели. Глуповатая, кокетка, но ему всё равно. Симону зачем-то пришло в голову с ней встретиться второй раз, но Георгий не совсем понимает, зачем. Ташка. Он видит ее совсем со стороны. Он видит свою приятельницу, будущую невесту, смешную девчонку, в чем-то наивную, а в чем-то излишне хитрую. Он видит девицу, которая умело водит за нос двоих мужчин, примериваясь к третьему. Он видит узел социальных связей, соединяющий несколько обеспеченных семей, прямо и косвенно определяющий их будущее. Он видит под разными углами: лица и связи, и связи за связями, и мотивы за всем этим, и этой информации слишком, слишком много для него сейчас. Не выдерживающее сознание трещит по швам, заставляет цепляться взглядом за Симона, но и там не находит поддержки, потому что встречный взгляд похож на колодец с темными, гладкими, бесконечными стенами и бездной где-то в конце. Георгий не знает, за что цепляться, мир сужается до темного туннеля, уши закладывает, холод начинается от пальцев, заливает всё тело, и он наконец-то теряет сознание. *** Утром плохо. Это похоже на традиционное «плохо», когда во рту сухо, а в виски словно вставили две вертушки, только всё словно со стороны. Это тоже плохо: он не чувствует ни малейшей заинтересованности в происходящем. Он дома. Утром был доктор, ожидаемо диагностировал похмелье и предложил выпить кофе. Хороший доктор. Георгий опасался, что придется изгаляться, придумывать оправдания, что-то вымучивать, — обошлось. Произошедшее было объявлено следствием алкогольного угара, без попыток объяснить, почему здоровый молодой мужчина вдруг отключается на ровном месте после смешной дозы. Он слышал, как доктор за дверью говорил тетушке Анне, что юноши частенько привирают, и что три наверняка было не бокала, а бутылки, причем еще и разных, — вот и всё объяснение. «Клинически здоров, мертвецки пьян. Если будет продолжать в таком духе, к тридцати пяти будет цирроз и все его сопровождающие радости». Продолжать так он точно не планирует, совершенно точно. Ташка не приходит. Зато к полудню до несчастного снисходит тетушка Анна, что отнюдь не делает ситуацию приятнее. Насколько он ее знает, сейчас начнутся нравоучения, в которых его роль — кивать и слушаться, надеясь, что всё закончится быстро. И снова всё идет не так. Тетка открывает дверь, он начинает подниматься из подушек, — и тут это случается снова, не так остро и страшно, как в первый раз, конечно, и немного не о том. Врачу она не верит. На пациента сердится. На Ташку сердится тоже. В ней много тревоги и много усталости, и годы давят. На удивление она, хотя ничего и не понимает, неосознанно доверяется интуиции — и знает, что что-то не так. Она на его стороне. О ней можно не тревожиться. — Перепил, значит. —Тетка тяжело опускается в кресло, взгляд у нее пронизывающий и крепкий. Раньше Георгий назвал бы его неприятным, но сейчас точно знает: она тревожится больше, чем злится. — Доктор так говорит, значит, перепил. — Он пожимает плечами и улыбается слабо. Тетка злится, но это не настоящая злость. — Дурак твой доктор. Уж я на пьяниц насмотрелась: всю жизнь рядом за воротник закладывали, — то отец, то муж. Не был ты вчера пьян. А оправдаться не пытаешься. Почему? Слова у нее тяжелые, в них следы тех людей из прошлого, которых ей приходилось ждать, за которых приходилось бояться, стесняться, злиться. Следы пьяниц на заплетающихся ногах, их невнятной речи, запахов, криков. Она знает, и она злится на врача, который говорит глупости, лишь бы скорее отмахаться от проблемы. — А что докажу, тетушка? — Он снова улыбается. — Всё уже выветрилось. Три бутылки, три бокала — кто проверит? И зачем ссориться? — Ссориться, как же. Сколько пил, говори прямо? — Три бокала розового. — Тьфу. И курица не опьянеет. И что ты тогда валяешься? — Дурак потому что. И теперь она возвращает улыбку. Тетушка Анна любит, когда она умная и когда она права. А больше всего — когда она права, а другой не прав. — Учил. Ночами читал. Ел когда как. А потом сразу туда, сразу пить. Вот меня и скрутило. — Дурак, — кивает она одобрительно. — Как есть дурак. А что там с восточным магом? — А что с магом? — Он пожимает плечами, старается звучать уверенно. — Явился под вечер, когда было уже душно, тесно и накурено. А я на шум резко голову повернул. Вот и прихватило. — Врешь. Врет, конечно. Но в том, чтобы видеть разное и слышать голоса, ничего хорошего нет. Не поймут. Даже тетка не поймет. — Мне странное рассказали. Что ты с него просто глаз не сводил. Что стоял, как будто тебя поленом по голове огорошили. В общем, вел себя ненормально. Было? — Не поверишь, тетушка, — сам не знаю. Вообще, честность — лучшая политика. До определенного предела. — Бывает, когда голова кругом, смотришь на что-то и перестать не можешь. Вот глаза у Симона — именно такие. Жутковато было. Тетка хмурится. — По имени почему? — Так я о нем ничего, кроме имени, и не знаю. — Еще узнаешь. — Она хмурится, но, встретив его взгляд, полный искреннего недоумения, смягчается: — Пока ты спал, я получила его карточку. Симон Каин осведомляется о твоем здоровье и просит нас принять его вечером. Георгий пожимает плечами. Новость воспринимается на удивление никак. — Ташка от зависти позеленеет. Где она, кстати? *** Лучше за день не становится. Ташка не приходит. Вообще никто не приходит. Тетка запрещает читать, так что приходится лежать в полудреме и вяло думать ни о чем. К вечеру, чтобы уж совсем не позориться, он просит прибраться и проветрить в комнате, перестелить кровать, а сам добирается до ванной, чтобы умыться и сменить одежду. Симон решит подняться, тетка против него не устоит, а Георгий не хочет в первый раз разговаривать со св… с ним в обстановке болезни, окруженный запахом лекарств и пота. Он ждет без трепета, удивляясь собственному спокойствию. Симон сотни раз бывал рядом — и они даже не были знакомы. Всё идет неправильно, но всё идет своим чередом. Он чувствует глубочайшее смирение. Знает, что, независимо от его желаний, избежать этого вечера не выйдет. Что Ташке сказали чистую правду: нить судьбы натянулась и дрожала, и это не было ни галлюцинацией, ни безумием. Георгий зол настолько, что злость не мешает ему мыслить трезво. Как вода, нагретая в лаборатории выше температуры кипения, — метастабильная, готовая к взрыву. Он не хочет. У него есть учеба, семья, прошлое, настоящее, будущее, он хочет найти работу, закончить учебу и жениться. Детей хочет. Двоих. И чтобы его имя в названии конторы — в свое время. И загородный дом с садом. И бридж по вечерам. Он слышит шаги брата на лестнице. Мир дрожит, хочется бежать — но окно, второй этаж. Тетка Анна открывает дверь, улыбается — она очарована, хотя где-то еще сохраняет критичность мышления, с ней нужно осторожно. Симон пропускает ее вперед, заходит сам, подходит к кровати. Он ниже, чем показалось при первой встрече. Глаза не черные, скорее серые. Когда причесан — всё не так ужасно. Георгий знает каждое его движение, каждый жест, но когда их руки встречаются в пожатии — это всё равно слишком странно. Они никогда, никогда не касались друг друга раньше, что бы ни говорила память души — у тела определенно есть свое мнение. Не касались, не слышали, и сотня других «не», которая гудит вокруг роем пчел, жалит, причиняет боль. — Рад видеть, что вы идете на поправку, — говорит Симон, а руки у него ледяные, и кажется, что, соприкоснувшись, их пальцы ведут свой разговор. Уровень тепла. Сила движения. Инициатива. Совпадение и неудобство. Верно ли то, что он помнит? Как скоро привыкнут руки к тому, что знает сердце? Он вовсе не хочет этого знать. Он вовсе не хочет этой чужой жизни. Симон садится в кресло. Их взгляды на одном уровне, и теперь это невыносимо правильно, потому что, никогда раньше не имев возможности насмотреться, сейчас они оба просто пытаются узнать слишком много за краткие минуты встречи не наедине. Вести себя корректно. Не забывать о светской беседе. Тетушка, хотя это говорить и стыдно, ужасно мешает, но если бы ее здесь не было, не было бы и последнего барьера между галлюцинацией и реальностью. У Симона не самая удачная бородка, а на правой руке сбиты костяшки на двух пальцах. Дрался? В гневе саданул по стене? Не-случавшееся прошлое затягивает, обволакивает, оглушает, — и в конце концов Георгий просто позорно сбегает. То есть виновато улыбается, жалуется на нездоровье, снова виновато улыбается, ну вы же воспитанные люди, тетушка, ну напомните ему о приличиях! Брат улыбается в ответ. Снова пожимает ему руку. Прощается. Снова пропускает тетушку Анну перед собой в двери. Она будет долго прощаться, а может быть, заведет еще разговор, это не важно. Важно — что Георгий имеет немного времени наедине с собой. Что на кровати рядом с ним лежит записка, материальное подтверждение существования Симона Каина. «Судьба, которую я полагал орудием в своих руках, доказывает мне мою ошибку. Я ждал тебя через года, но именно сегодня, когда всё встало на свои места, мой путь ведет вперед. Ближайший год я проведу в тех землях, куда разумный человек не взглянет, — так надо. Первым делом, когда закончу все свои дела, вернусь к тебе и заберу с собой. Мой год пройдет, как день, — теперь, когда я знаю, что ты здесь и ждешь меня. Потом мы не расстанемся». Георгий прикрывает глаза. С улицы доносятся голоса, потом стук и скрежет — отъезжает экипаж. Симон, милый братец, направляется в дальние края. Чтобы вернуться через год, как же, как же. Он рвет письмо пополам. Потом еще раз. И еще. Обрывки летят в корзину для бумаг, чтобы уже назавтра отправиться в печь на растопку. «Потом мы не расстанемся», любезный? Как же, как же. Ты, кажется, забыл спросить меня. А зря. Георгий возвращается в постель. Усталость пройдет, неуверенность тоже. Его галлюцинация катит на вокзал, оттуда в порт — и в края столь дальние, что подумать страшно. Он и не думает. Так, просто знает. *** — Александр Семёнович, разрешите? Шеф чуть морщится, но жестом приглашает его войти. — Что, вас тоже поглотило огненное горнило латыни? Кошмар. Уже который год на этой неделе каждый первый студент пытается любыми средствами сдать, о работе никто не думает. И зачем я вас беру… Ладно. Сколько вам нужно, неделю? — Нет-нет, — Георгий старается улыбнуться поприятнее, — я сдал латынь еще в декабре. Остался один экзамен, но он выпадает на мой выходной, через неделю. На фоне других двоих студентов он смотрится выигрышно — и знает об этом. Лучше в учебе, грамотнее, легче на подъем, ни с кем не ругается — просто делает свою работу. Не просит прибавки, не старается всеми силами избежать трудностей. К концу года он, скорее всего, останется из них единственным, а когда закончит обучение — сможет получить место. Если, конечно, справится с этим разговором сегодня. — Я по другому вопросу. Александр Семёнович, вы собираетесь делать Наталье предложение? Ражкин смотрит на него огромными, действительно огромными глазами. Это один из лучших адвокатов Столицы, для него изобразить непонимание и гнев — ерунда, но Георгий не дает себя обмануть. Ситуацию надо переломить в свою пользу, здесь и сейчас. — Пять месяцев я работаю у вас. Три с половиной Наталья приезжает сюда каждый день, пренебрегая всеми приличиями. — Ваша невеста — барышня весьма пылкая, кто же спорит. Но почему вы хотите, чтобы эту проблему решал я? — Потому что приезжает она к вам, а не ко мне. Георгий садится на табурет, игнорируя кресло для посетителей. За счет разницы в росте взгляды оказываются на одном уровне — самое оно для такого разговора. Удачное совпадение… с учетом того, что он сам этот табурет вчера сюда принес, конечно же. — Как вы верно сказали, Наталья — моя невеста, или, по крайней мере, считается таковой в глазах наших общих знакомых. И когда молодая женщина ведет себя так безрассудно, это означает одно из двух: или она получила предложение, или потеряла здравый смысл. Я не хочу, чтобы она столкнулась с последствиями потери здравого смысла и социального статуса, поэтому если на ней не женитесь вы, это должен буду сделать я. — Даже если вы узнаете, что она в самом деле… как вы сказали, «потеряла здравый смысл»? Георгий тяжело выдыхает. Вот так, в лицо, прямым текстом, — кажется, кого-то задело за живое. — Мужчина в семье должен заботиться о женщине. Если Наташа сделала глупость, мой долг, как ее старшего друга, — вмешаться и помочь ей исправить ситуацию… даже если она сама не понимает, что что-то надо исправлять. — И даже если она не захочет ничего исправлять? — Бесспорно. Ражкин хочет смотреть на него сверху вниз. Так бы и вышло, если бы Георгий сглупил, сел в кресло для посетителей. Рискованное это дело — так давить на собственного шефа, но он заранее взвесил все за и против. — Наталья Максимовна может оказать активное сопротивление вашим намерениям. Она гордая женщина и едва ли кому-то позволит причинять себе… пусть даже и добро, но насильно. — Наталья Максимовна — женщина в первую очередь умная, — качает головой Георгий. — Она не захочет потерять уважение своей семьи. Оно слишком дорого стоит, Александр Семёнович, даже для вас. Угроза. Тонкая, но всё-таки угроза. Ташкин отец против известного адвоката — скандал будет большой, если всё это вскроется. Не хотелось бы. Девочку жалко. Она виновата, конечно, но всё равно такая милая… — Она говорила, ее отец не одобрит ранний брак, — делает попытку Ражкин. — Вы ничего не выгадаете в этом. — Даже проиграю. Слухи уже ходят, и если на ней женюсь я, всё равно останется десяток-другой голосов, которые будут петь о том, как вы… успели первым. Мне придется увозить жену от этого скандала. И, конечно, у нас не будет денег на жизнь в Столице, — поэтому, согласно желанию ее отца, чтобы обеспечить свою жену подобающими условиями, я увезу ее в дом своей семьи. Проиграют все: я не успею доучиться, Наталья утратит столичное общество, а мои немолодые родители едва ли обрадуются ей… Это увеличит ее неудобства, бесспорно. — И я ее никогда не увижу, хотите вы сказать. — Едва ли. Она упрямая, да и я не захочу долго отсиживаться, теряя возможности для учебы. Я думаю, через год мы вернемся и постараемся найти общий язык с ее родителями. Хотя бы ради гарантий того, что Наталья не бросится повторять свои… ошибки. Согласитесь, сценарий получается невеселый. — А что, если уже совсем поздно? — выдыхает Ражкин, уже даже не прикидываясь невинным и непосвященным. — Если глупость принесла… плоды? — Женщины умеют с этим разбираться. Оставим это им. — Вы словно бы всё продумали. Славно выйдет, верно? Послушная жена, влиятельные родственники, которые начнут вас обожать сразу же, как поймут, что вы спасли единственную дочурку от позора. Потеря года в обмен на гарантии, да еще какие… Вы любите ее, Георгий? — Нет. Он не меняет позы, у него то же выражение лица, — это слово не надо выделять ударением. Это часть плана. Это причина существования плана: он совершенно не любит Ташку, никак, вообще, абсолютно. Мысль о том, чтобы иметь женой своевольную, взбалмошную девицу, которую будет держать в рамках приличий только страх перед папенькой, не грела. Да такого врагу не пожелаешь! Ражкин молчит. Смотрит и молчит. Просчитывает. Думает. В коридоре хлопает дверь. — Милый, ты здесь? — воркует Наталья в пустой приемной. Георгий отмечает для себя выражение лица Ражкина при звуках этого воркования… Перспектива жениться становится всё более и более призрачной. *** Она в этот раз пришла по делу. Георгию необходимо срочно уверить тетку Анну в том, что Наталья вовсе не нарушает правил приличия. Взять на себя ответственность как мужчине, в конце концов. За что-нибудь. Просто для разнообразия. Наталья на взводе. Сложно отрицать, что на нее безумно давят. Стоило увлечься, забыть об осторожности, как расплата пришла незамедлительно: тетки. Слух уже пошел, и теперь любая женщина старше тридцати имеет право напомнить ей о морали, нравственности и социальном статусе. А ведь Ражкин вовсе не собирался делать предложение так скоро, и вся эта история могла бы вылиться непонятно во что. А теперь вот Александр Семёнович подвозит их до дома в служебном автомобиле. Тетка Анна недовольно хмурится на его предложение, хотя повода отказать не находит. Спрашивает согласия Ташки. Наедине влюбленных не оставляет, но они уже успели, пока Георгий ждал в своей каморке окончательного решения начальника. Ражкин выглядит бледным, хмурым и решительным, Наталья улыбается, как довольная кошка, случайно утянувшая ведро сливок, зараза такая. Георгий отмечает для себя, что, как он ни старается, почувствовать досаду не выходит. Он не хотел на ней жениться. Он еще помнит, как смотрел на нее, словно со стороны, как видел расчетливую и лицемерную девицу, и, кажется, он видит ее снова — теперь сытую, добившуюся своего. — Ни стыда ни совести, — вздыхает тетка, проводив жениха и отправив Ташку в комнату умываться и переодеваться. — И давно ты знаешь? — Не очень. Я и не думал, что она к нам так часто заезжает. — Не думал он… — Тетка достает из буфета графин с настойкой и две рюмки. — Разливай. Рад? — Рад, — кивает он, разливая убойно пахнущий вишней напиток. — Ужасно. Ну какой я ей муж?  — Давай уж прямо, какая она тебе жена. Ох, грехи наши тяжкие, ну ничего. Не ее первую с пузом под венец поведут. — И ничего не с пузом! — как чертик из табакерки вылезает Ташка. — Не дура же я! И за рюмкой в буфет лезет. Довольная. Вот слов нет, какая довольная. — Ты, Гоша, вообще свинья. Мог бы хоть для виду показать, что весь такой жалеешь, что тебя прям невеста бросила. А то возьму и расстроюсь. — Поздно, девка, расстраиваться, — усмехается тетка. — Он тебя с рук уже сбыл. На жениха нос кривить будешь. Ташка залпом пьет полную рюмку наливки, морщится, головой трясет, — но не закусывает. — Напиться хочу. Чтобы раз — и завтра. Саша поговорит с отцом, и ты с ним поговоришь, и буду я к вечеру невеста. Как думаешь, в апреле не рано будет? Почему-то теперь от нее совсем не чувствуется радости. Георгий присматривается, и становится только яснее: что бы там ни было, а к предстоящей свадьбе Ташка почему-то относится без восторга. Злится, мягко скажем. — Отвертеться ведь думал, скотина. Деньги предлагал. Нет, ну я похожа на дуру? На черта мне его деньги, когда свои скоро девать некуда будет? А он весь такой в белом плаще, «жизнь вам ломать не хочу», «долг мужчины обязывает», — тьфу! — Ташка наливает себе еще, пьет залпом. — Папаши боится. И правильно делает: если я ему всё расскажу, ух… — Так, — говорит тетка, сурово поднимаясь из кресла. — Развезло тебя, девка. Иди наверх. А рот откроешь — выпорю, и не посмотрю, что вымахала больше меня. Мозгов как не было, так и посейчас нет. Ташка кривится, морщится, словно собирается заплакать, но берет себя в руки. Поворачивается. И обнимая графин с наливкой, уходит: ровно, с прямой спиной, чеканя шаг — как солдат в карауле. — Вот ведь Бог миловал. Да, Гоша? — Тетка качает головой. — Такую гадюку — и в жены. — Так ведь это из-за меня. Если б я всё не начал… — Ты ее ноги раздвигать не учил. Ох, грехи наши тяжкие… Иди и ты спать. Денек завтра — не позавидуешь. И он идет. Странно, но вся Ташкина злость вдруг кажется не стоящей и ломаного гроша. Она выйдет замуж, он останется у Ражкина, и со временем их дороги — начинающего адвоката и светской дамы — разойдутся навсегда. Он предчувствует перемены. Эти предчувствия, приходящие всё чаще и чаще после злополучной встречи с Симоном, всегда оправдывают себя. Потом, постфактум, получается понять, что все невероятные озарения — не более чем результат обработки информации, которую он уже имел, выданный мозгом в виде чудесной находки. Сейчас мозг говорит, что пора ждать чего-то, чего раньше не было никогда. *** Чудо случается в конце марта, когда приготовления к свадьбе идут полным ходом, а студенческая жизнь не дает отдохнуть нигде. Необычайно ранняя для Столицы весна гонит его прочь из дома: замотаться в шарф и наслаждаться весенним воздухом, чистым небом и начавшимся ледоходом. Он всё ждет чего-то, сам не зная, чего, и тетка шутит: влюбился, стоило от обузы избавиться. А он сам не знает, — может, и правда, чем черт не шутит. Весна стелет под ноги чистые-чистые мостовые, щебечут какие-то ненормальные птицы, и Георгий чувствует себя живым, как никогда прежде. Как будто был слеп, а потом нашел очки по глазам, всё обрело объем и четкость, мир стал ярче — и больше, больше, чем учебники, чем серые стены, чем всё, что он видел или увидит когда-нибудь. Он поднимается на Колокольный мост один, не заметив человека у кованой ограды, — а спускаются на другой берег они уже вдвоем. Идут молча, приноравливаясь к ритму шагов друг друга, узнавая расстояние, на которое можно сблизиться, вслушиваясь в мир, в который вторглось новое: легкий стук каблуков, всплеск от неловкого шага в лужу, беззвучное напряжение воздуха там, где тают несказанные слова. Георгий смотрит по сторонам. Столица внезапно открывается ему всеми своими секретами, играет всеми своими красками. Река сияет под апрельским солнцем, с крыш еще свисают подтаявшие сосульки, вон — одна из них с треском отваливается и падает на брусчатку. Это обычный мир, обычная весна, в которую словно плеснули красок, словно сорвали пыльный полог. Симон идет рядом, и с его стороны у Георгия что-то странное: как будто сняли гипс с когда-то сломанной души. Ему не нравится это чувствовать. Жизнь, которую он ведет, никак нельзя назвать сломанной или плохой. Ему не нравится — но и нравится в то же время. Ему стыдно от того, как он нелеп со своими тревогами об учебе и работе, и он злится на свой стыд, на то, что с прошлой их встречи Симон побывал там, куда просто так не доберешься, — а он вот нашел работу, потерял невесту, сдал экзамен. — Разве ты уезжал не на год? — спрашивает он и злится, злится на это «ты», злится на естественность собственных слов, злится на то, что запомнил прощание полгода назад и ждал. — Обстоятельства изменились. В продолжении поездки не было нужды. То, что мне нужно, я найду здесь. — Разве сами по себе новые знания — не цель? — О, только не Каир. — Симон смеется тихонько: серебряная дрожь по воде, перезвон весенней капели. — Я был там буквально сотню раз, — скучнейший город. Ты ничего не потерял. — Я его еще увижу, после диплома. — Еще не закончив говорить, Георгий чувствует, что эти слова — ложь. Приняв участие в этом разговоре, услышав Симона и ответив ему, он запечатал свою судьбу — пусть даже и в такой мелочи. Он не увидит Каир, как бы ни старался туда попасть. — Не беспокойся. Магия давно ушла оттуда, хотя раньше каждая песчинка могла бы рассказать тебе свою легенду. Чудеса еще встречаются в Египте, но большую их часть давно растащили на сувениры, испачкали взглядами, затерли прикосновениями «на удачу». Сказка ушла, а реальность пахнет паленым песком и потом сотен надушенных туристов, которые тянутся ощупать уже трижды перестроенные за пятьдесят лет дворцы и храмы. Не жалей. — Это не мой выбор, ведь так? — Выбор? Разве ты хочешь быть там, где чудо заменили на ложь и маскарадные маски? — Я вообще не хочу чудес, знаете ли. — Вот, получается сдержанно, — а потом Симон снова смеется, и перед глазами всё сияет и идет кругом. — Ты ужасающе трезво мыслишь. Я и представить себе не мог такого. Даже надеяться не мог… впрочем, я тороплюсь, кажется. — Ты… Вы не торопитесь. Вы просто говорите странные вещи. — Мой дорогой, я не хотел бы торопить события. — Симон берет его под руку, от прикосновения по всему телу прокатывается волна тревоги и жара. — Но я не знаю, когда придется уезжать. — Снова чудеса? — Георгий усмехается, хотя от этого «уезжать» что-то внутри холодеет. — Чудеса. Если найду чудо важнее того, которое ждет меня здесь. Симон останавливается, поворачивает Георгия к себе, улыбается, оглядывает его лицо, наклоняется совсем близко, словно пытается что-то сказать шепотом, но почему-то молчит, и просто смотрит, и глаза у него серебряные, и в них отражается солнце. — Я загляну к тебе на днях и всё расскажу. И ты мне. Обещаешь? Георгий чувствует, как кивает, как улыбается, как кладет руку Симону на плечо, как произносит какие-то ненужные слова. Как смотрит ему вслед, а потом отворачивается, опирается на парапет, смотрит на реку и не понимает совершенно ничего. Голова кружится, на лице расползается улыбка, он одергивает себя, отряхивается, пытается нахмуриться. Не выходит. *** Силы на внятный разговор он в себе находит к середине следующего вечера, когда Симон уже обаял тетушку по второму разу, Ташку — уже в который раз, рассказал о недавнем путешествии в Каир, показал прекрасные картины, одарил дам прелестными браслетами, рассыпал множество комплиментов — и удрал, сославшись на срочную встречу где-то еще. Кажется, в его присутствии не получается совсем ничего — только слушать, только пытаться не ляпнуть глупость, не высказать какое-нибудь актуальное мнение, выглядеть не совсем полным идиотом. Что за ерунда: Георгий же вообще неглупый парень, за словом в карман не лезет, а тут просто помутнение какое-то. Кивать получается, неплохо даже. — А я-то думала, что ты так от меня отвертеться пытался. — Ташка хихикает и тычет его кулаком под ребра, убедившись предварительно, что тетка не слышит. — А ты тут просто, как честный человек, уже весь по уши. И в кого! — Не неси чушь, — шипит он глядя в сторону, чтобы она не видела неловкой неуверенности в его глазах. Да, это должно выглядеть именно… так. И, что еще хуже, это в самом деле наиболее здравое объяснение. Существенно лучше, чем «в моих снах мы с ним прошли рядом всю жизнь и он — моя единственная настоящая семья». — Я встретил его вчера на улице. Разговорились. Он спросил про тетушку, я пригласил, он согласился. Всё. Это просто вежливость. Ташка хихикает. Неприятный звук, раздражает и вызывает желание отодвинуться. — Всё-всё, Гоша, больше ни о чем не спрашиваю. Это просто вежливость. А то, что он на тебя пялился весь вечер, — это, видимо, тоже вежливость. — Не мели чушь, женщина! — Глаз с тебя не сводил! Мне было неловко. Конечно. Мы не виделись полгода, а до того — всю жизнь. Ты же не знаешь, что это такое — не видеть всю жизнь кого-то, кого любишь так, что готов от собственной жизни отказаться, чтобы снова быть рядом. Мысль отвратительная. Почему он это подумал? У него есть семья, есть родители, они живут в городе N и пишут ему раз в месяц. У него есть тетка, добрейшая душа, старшая сестра отца. У него есть вот эта самая Ташка, которую он в первый раз увидел, когда она была трехлетней малявкой с огромной куклой. Они знают друг друга всю жизнь — с ней, не со странным сероглазым чужаком! Он смотрит. Перед ним женщина, которую он знает так давно. У нее усталые, злые глаза с первыми, неожиданно ранними, морщинками. Чуть сморщенный нос, чуть искривленные неприятной гримаской губы, — она уже давно такая, еще до помолвки с Ражкиным началась эта презрительность, эта брезгливость. Возможно, так было всегда, просто он не замечал. Он многого не замечал. Например, того, как милая подруга наметилась за его спиной соблазнять богатенького идиота, придерживая рядом идиота не столь богатенького, зато гарантированного. Что — в эту девицу выросла та зеленоглазая девочка с куклой? Или он когда-то что-то не заметил? Или это он вдруг теперь обнаруживает себя грубо заброшенным в этот мир, когда его настоящая судьба была там, рядом с братьями, в мире, который пока не обрел четкость, но с каждой встречей с Симоном кажется всё более настоящим? — Гош? — Наталья касается его руки, ее взгляд и голос внезапно меняются. В них нежность и осторожность, которых он уже давно не слышал. — У тебя лицо такое… Ты боишься? Всё серьезно? Всё серьезно, детка, всё очень серьезно. Я теряю себя — того себя, с которым знаком, — но взамен приходит кто-то другой, кто не знает тебя и не хочет знать. Всё из-за этого человека: он меняет меня, а я с каждой встречей всё больше становлюсь в его руках глиной, покорной и бессловесной. Он из меня сделает что угодно, не встретив ни намека на сопротивление, а ты только улыбнешься понимающе, потому что всё это будет выглядеть как типичный противоестественный романчик. Что бы ты сделала, если бы я рассказал про галлюцинации, про замещение памяти, про то, что знал о твоей измене до того, как она свершилась? — Серьезно, Ташонок. — Он кивает, тяжело вздыхая. — Так серьезно, что мне жутко. Она улыбается, треплет его по руке. — Вот, у меня так же было. И никуда не деться. …И поэтому ты напивалась в вечер помолвки, поносила жениха трусом и грозила ему своим отцом. — Не бойся. Я никому не скажу. Правда, Гоша, не переживай. Ну да, он мужчина, и иностранец к тому же, но в этом есть свой шик. Вы можете встречаться здесь или у нас с Сашей. Да, я придумала: тебе надо будет нас навещать как моему почти брату. А потом мы и его начнем приглашать… Вот не было забот! Еще больше встреч, еще больше проваливаться туда же… — Таш, я не уверен. Это вовсе не приветствуется, ты же знаешь. Я не хочу давать повод… себе давать повод сделать то, о чем буду жалеть. От таких ошибок потом никуда не денешься, меня твой жених с работы вышибет и будет совершенно прав. Лучше просто не вмешивайся; всё пройдет, всё забудется. Ташка умиленно улыбается и обнимает его. — Мой серьезный Гоша. Ну нет, я устрою твое счастье, что бы ты об этом ни думал! «Убереги меня от друзей, с врагами я как-нибудь сам», — думает Георгий, но обнимает ее в ответ. С Симоном он как-нибудь разберется, а Ташка здесь, рядом, и она снова — та девочка, которую он обещал защищать, и он чувствует свое прошлое, касается его, вдыхает его запах и не сомневается в том, что это прошлое — единственная правда. *** Через неделю Ражкин просит его быть шафером. Даже смущается, когда передает, что Наталья Максимовна требует от любимого кузена согласия. Конечно, у жениха есть и более близкие люди, но Георгий становится практически новым членом семьи, и нужно однозначно показать, что речь не о начальнике, уводящем невесту у бедного студента, а о взрослых мужчинах, которые действуют в интересах одной женщины. Он, конечно же, не отказывается: когда в семью зовет один из самых впечатляющих адвокатов города, не то что пойдешь — полетишь! Тем паче что за хлопотами подготовки к свадьбе так легко проходит день за днем, и он разрывается между учебой, работой, свадьбой, спит где придется и не думает о том, что будет завтра. К началу мая у него уже комната в доме Ражкина, удобно составленные кресла на работе и три договоренности о ночевках в общежитии. Почему-то он продолжает получать зарплату, всё еще не потерял стипендию, а тратить некуда — и деньги текут приятным потоком. Словом, всё идет хорошо, пока погожим теплым утром он не налетает на Симона, выйдя из ражкинского особняка в компании самого Александра. И тот как раз дружески похлопал его по плечу, отпуская на сегодня с работы, шутливо ругая за бледный вид и запавшие глаза. Велел возвращаться к ужину, потому как хочет лично убедиться, что будущий братец не забудет поесть, нырнул в автомобиль и был таков, — а Георгий оборачивается и вдруг чувствует на своем лице взгляд Симона, полный бешеной, обжигающей ревности. — Кто этот человек? — сжав зубы, цедит брат так, что Георгий на мгновение испытывает желание оправдываться. К счастью, оно быстро проходит. — Мой начальник, будущий муж моей названной сестры, владелец этого прекрасного дома. И вам доброе утро. Суета, предсвадебные хлопоты и восхитительные сложности на работе заставляли его чувствовать себя здесь и сейчас. Прикосновение Ражкина еще оставалось воспоминанием на плече, огораживая от иллюзий. Он здесь и сейчас. Он не будет поддаваться чужой магии. — Доброе, — выдавливает Симон сквозь сжатые зубы. — Он опасен для тебя, этот человек. Держись от него подальше. Георгий только невинно улыбается. Ему нравится, что единоличный властитель его самых сумбурных видений ведет себя так. Он неуверен, он злится, он обычный человек, совсем не жуткий и порядочно ревнивый. Это брат, который у него есть в галлюцинациях, — а только что уехал брат, который у него скоро будет на самом деле. Вот так-то! — Ничего не могу поделать, я у него работаю. И он почти член семьи. А вас давно не видно. Как здоровье? О, это ошибка, ошибка! Ему должно быть всё равно, как здоровье Симона. Он должен был оскорбиться на его тон и немедленно уйти. — Не жалуюсь. За исключением того, что меня обокрали. И снова он с трудом сдерживает смех. Какая хорошая встреча: видеть кумира растерянным, выбитым из колеи, совсем по-человечески ревнующим и претерпевшим ограбление, — чудно! Нехорошо радоваться чужим неприятностям, но уж что есть, то есть. — Здесь, в Столице? Это скандал! Вы известили полицию? — Нет. Меня обокрали в Каире. Внезапно для себя он всё-таки идет рядом с Симоном по улице, сворачивая на тенистый бульвар. Ему нужно совсем в другую сторону, но тело двигается само, не утруждая разум даже шансом вмешаться. — Я вынужден был покинуть экспедицию ночью, в большой спешке, располагая только тем, что было на мне в тот момент. Организатор был предупрежден о возможности подобного исхода, мой груз хранился у него в сейфе, инструкции по его доставке были предельно конкретны. Увы, этот достойный человек скончался от внезапной вспышки малярии. Его преемник не был достаточно информирован… или просто не мог оценить во всей полноте серьезность ситуации. Мой груз был утрачен. — И ты поедешь за ним? — Георгия забавляет образ Симона, в ночи удирающего под огромной луной в чем был, но за весельем начинает прятаться тревога. Вещь, о которой Симон говорит, — тот самый груз, — опасна и сильна, в этом нет сомнений. И тот, кто заставил его бежать, — тоже силен. — Нет. Я встречусь со своим грузом здесь, в Столице. Увы. — Увы? Я уже ничего не понимаю. — Его должны были привезти запечатанным, спрятанным и окруженным защитой. Теперь он приедет сюда в багаже какого-нибудь глупца, будет показан всем желающим, которые ни черта не поймут, пока не будет слишком поздно. Сувенир неграмотного туриста, не подозревающего об истинной ценности этой вещи! О, туда же сейчас может поехать кто угодно. — Еще как. Моя Ташка с мужем туда в свадебное путешествие поедут. Скажи хоть, что это за предмет такой, чтобы они его точно не купили? — И прибавить, чтобы они не думали о белой обезьяне? — Тогда что ты предлагаешь? — Ничего. Держись от них подальше. Не позволяй себя обмануть. Ты же и сам знаешь. — Ничего не могу поделать. Они моя семья. Какая есть. Если Симон видит те же сны, он поймет намек. Не так уж это сложно. — Прости, — говорит он с улыбкой. — Я забываю иногда, что не все мои знания о мире уже стали реальностью. Они твоя семья. Береги их. Ничего более обидного Симон сказать не мог. *** К концу июня молодоженов стало не узнать. Ташка чуть побледнела и похудела. Жалуется на ужасную жару, чирикает о завтраках в гостиницах, о светских раутах по вечерам, об ужасном песке и страшных аборигенах. Шепотом и наедине говорит, что это была глупая идея, но при посторонних восхищается неожиданным и оригинальным свадебным подарком. Ражкин чудовищно мрачен. С уехавшим сразу после свадьбы чуть хмурым, но по-своему обаятельным мужчиной этот излишне тревожный ворчун имеет очень мало общего. Шепчутся, что случилась с ним в путешествии какая-то неприличная история, за которую себя уважающая женщина сию же минуту бросила бы его, не дожидаясь возвращения домой. У Ташки, кажется, иные взгляды на уважение к себе: держится она стойко, на истинность слухов не дает ни намека, ни подсказки. Может быть, так и получаются хорошие семейные пары. Он спас ее, потом она спасла его, а потом уже и не надо кого-то другого. Георгий, в полтора месяца отсутствия начальника страдавший под гнетом его компаньона, вздохнул посвободнее. Пусть и ушла начавшая было проявляться дружелюбность, но, может быть, это даже к лучшему. В его предчувствиях это самый правильный путь: оставить их в их мире, а самому остаться в своем, идти в своем темпе, не оборачиваться, потихоньку потерять связь… Только он не уверен в том, что доверяет этим видениям. Они дают верные подсказки, они наполняют его знаниями, облегчают жизнь, — но во всём, что касается будущего, он может видеть только разрывы и пустоту. Тетка, родители, Ташка, друзья, наставники — незримые нити, связывавшие его с людьми, должны порваться, одна за одной, в ближайшие год-два, оставляя его наедине с серыми камнями Столицы: без выбора, без выхода, кроме как бежать куда-то, сам не зная, куда. Единственной константой в этом будущем остается Симон. Все открывающиеся дороги делают Георгия свободным для него; а каждая личная встреча словно толкает дальше к безумию. Прошлое, которое Георгию знакомо, двоится и перемешивается, будущее сливается в один стремительно сереющий путь, на котором не может быть ни надежды, ни желаний, ни перспектив. Он намерен бороться, чего бы это ни стоило. Идеи приходят одна за другой. Георгий завел новые знакомства, случайно встретился с профессором из другой страны, приехавшим на год читать курс международного права, загорелся идеей писать под его руководством выпускную работу — ну и что, что до выпуска еще два года! Можно уложить их в один. Пришлось договариваться со множеством людей, но препятствий не оказалось вовсе: все жаждали летних отпусков, а натиску Георгия было легче уступить, чем объяснить, почему нет. Первые экзамены должны начаться уже в сентябре, но это только вдохновляет. Библиотека — кабинет — хотя бы одна вечеринка в неделю — работа. Это больше похоже на побег, чем на жизнь обычного студента, но жаловаться некогда. Он не любит людей в таких количествах, но терять их совсем из-за собственной лени глупо. Видения становятся чаще и четче. Что хуже, они уже даже не выглядят как наплыв, галлюцинация, сообщение извне. Он просто смотрит на человека — и знает. Вот А., он жульничает на всех экзаменах и не знает ровным счетом ничего из курса обучения. Через год А. получит должность в министерстве Транспорта: там работает его дядька. А. смеется, крутит романы с девушками, подшучивает над однокашниками и самых слабых из них сманивает на вечеринки. Сейчас его «лучший друг» — Л., но он не выдержит первого же экзамена следующего года, а дядя из министерства даже бровь за него не поднимет. Вот И. Красавица-женщина, в голове — словно лучшая вычислительная машина; логикой и здравым смыслом она превосходит любого мужчину. Вольнослушатель на всех идущих курсах наук социологических, экономических и политических. Через полгода обрежет волосы и уйдет спасать страну, попытается подорвать министерство Правды. Исчезнет, как и сотни людей до нее, а вместе с ней исчезнут чудесные знания, которые бы могли сотворить революцию иного плана, перевернуть весь мир. К. — умнее него здесь, пожалуй, и нет никого, но слишком уж он застенчив. Так и не решится показать свои работы никому, просидит всю жизнь младшим клерком, глядя, как другие забирают его повышения, его любимых и его мечты. Искушение велико. Дать по уху Л., засыпать И. комплиментами и свернуть ее мысли к науке, выцарапать из К. рассказ о его исследованиях, направить на курс ораторского мастерства, который ведет немолодая дама, дуреющая от желания принять под крыло неоперившихся птенцов… Но получается, что на этом пути рано или поздно он увлечется. Зная свою натуру, зная свою привычку с головой уходить в любое увлекшее дело, Георгий натуральнейшим образом хватает себя за руки и не пускает. Он, конечно, не хочет людей терять, но растворяться в них не хочет еще больше. *** Ташка зачастила к тетке Анне. Приезжает под утро, уезжает совсем уже к ночи. Помогает по хозяйству, что-то щебечет, в конце концов обычно получает суровую отповедь о том, что ее дом теперь в другом месте, — но возвращается через неделю. Тетка подозревает, что, не найдя счастья в браке, «эта дурында» вознамерилась прихватить в дополнение к богатому мужу еще и молодого любовника. Казалось бы, кто может лучше подойти на эту роль, чем брошенный жених, еще не до конца растерявший былые чувства, хотя и скрывающий это под маской равнодушия? Для любой уважающей себя светской сплетницы ситуация очевидна, а тетка Анна, как Георгий начинает понимать, именно что светская сплетница. И чувства по поводу этой ситуации испытывает отнюдь не однозначные. Вслух, конечно, она это всё не одобряет. Даже вызвала его на серьезный разговор о том, что «ни-ни!» и вконец девочке жизнь портить не следует. Другое дело, что тут же и оговорилась: мол, с таким-то муженьком — прости господи, как земля таких носит, — что же странного, что девчонка домой носу не кажет? Но ты, парень, к ней всё равно не суйся. Опасное это дело. Обернуться не успеешь — будешь кругом виноват. Видимо, чтобы он точно не «совался», Ташку тетка раз за разом принимает, из дому не гонит, а вечерами то и дело поднимает тему «Гошенька, проводи сестричку» — видимо, исключительно из соображений сохранения нравственности юной дамы, гуляющей в обществе бывшего жениха по напоенным жарой темным летним бульварам. Люди, люди. Тетка вовсе не злая женщина. Ей просто хочется новостей, хочется знать то, что не знают другие, хочется устраивать счастье тех, кто слабее, — и быть единоличной властительницей их судеб. В своих глазах она словно языческая богиня, восседающая над толпой смиренных рабов, ожидающая их поклонения и благоговения. И горе тем, кто не благоговеет! Георгий не против. Вечерние прогулки помогают не терять Ташку. Она действительно в беде: не раз он чувствовал, что вот-вот прорвется плотина ее терпения, она попросит помощи, поддержки, защиты, — и он уж не откажет, это точно. Может быть, в самом деле станет ее любовником, может быть, просто даст совет и скажет пару добрых слов, — но не отпустит смешную девчонку из своего детства, не отпустит еще одну часть своей настоящей жизни. Однако госпожа Ражкина прекрасно держит себя. Несколько раз он был уверен, что слышит всхлипывания, но стоило бросить на нее взгляд — лицо ее уже было каменной маской безразличного спокойствия. Нет, она вполне счастлива. Нет, слухи о ее муже — подлая клевета. Да, она совершенно не собирается ничего менять. Сам помянутый муж, встречаясь с ним на работе, тоже не горит желанием раскрывать свои семейные тайны. Он холоден, сдержан, прожигает взглядом, но возможности для спокойного разговора не дает. Очевидно, что дела Ражкина отнюдь не так хороши, как были несколько месяцев назад, и то ли после свадьбы, то ли после египетского скандала вокруг него клубятся скорее убытки и жалобы, чем прибыли и благодарные клиенты. Словом, когда в начале августа, трепетно взяв его за руку, отводя взгляд, Таша робко просит: «Гошенька, приходи завтра, пожалуйста», — он готов. На край света бы побежать согласился, говоря честно, не то что поужинать в семье родственницы. *** В настолько светском обществе он впервые. Министров, конечно, не представлено, но что касается руководства Университета, двух крупных промышленников и владельца самого большого столичного магазина готовой одежды — такие знакомства для юного и не очень обеспеченного студента определенно в новинку и кажутся почти неподъемными. Ражкин великолепно справляется с ролью хозяина вечера, Ташка соответствует ему по всем статьям, разве что слишком уж часто улыбается Георгию — но это вполне можно списать на необходимость подбодрить ошарашенного новыми знакомствами молодого человека. Не самое лучшее решение — запоминаться людям как «кажется, это был любовник хозяйки дома», так что ему приходится приложить немало сил к тому, чтобы составить о себе впечатление. Реплика здесь, уместный комментарий там, пара шуток, подать даме веер, улыбнуться со всей почтительностью молоденькой девушке, перевести перешедший на сложную тему разговор… Георгий не знал, что умеет это делать, и с него уже семь потов сошло, а восьмой на подходе, когда доезжают опоздавшие. Лучше бы они никогда этого не делали. Наталья, ну какого черта… Просил же. Вроде бы не так сложно. Ты свою репутацию погубила, хочешь и с моей разобраться? Словом, при первом взгляде на Симона Георгий чувствует, как бледнеет лицом, и пытается ретироваться — только чтобы попасть в руки хозяина дома и быть направленным к столу, да так, что отказываться крайне невежливо. И это сумасшествие. Этот человек не просто вызывает в нем странные эмоции и состояния. Он усиливает всё то, что уже есть, что и так мешает, а в его присутствии становится невыносимо. Георгий сидит между женой владельца магазинов и дочерью проректора, ведет светскую беседу, в меру сил ухаживает за дамами, а в голове у него шумят, клубятся, сплетаются и толкаются знания, без которых, правда, можно было бы обойтись. Человек справа через два стула мечтает разорить своего соседа, человек напротив объелся и недоволен собой, дама подумывает об интрижке с партнером своего мужа, а девица мечтает о том, чтобы уехать обратно в пансион, откуда ее вернули в свет всего две недели назад. Это гудит, это переливается, это говорит, это кричит, и главным пятном спокойствия в окружающем хаосе становится Симон. Он притягивает взгляд, словно пламя. Вокруг него сохраняется физически ощутимая тишина, а связи между людьми натягиваются в пугающе прозрачные нити. Он — спокойствие. Он — причина происходящего, он — причина знания и понимания, он делится с братом своим опытом, потому что уже давно решил за них обоих, что этот город они покинут вместе. Георгий чувствует себя мухой в паутине, которой паук вдруг решил прочитать лекцию о сути мироздания перед тем, как проглотить. На удивление, точка тишины в комнате не одна. Георгий не может разобрать шума в Ташке, не понимает Ражкина. К счастью, наверное. Ему совсем не хочется знать о них что-то лишнее, и тем более — пользоваться их беспомощностью. Никто из присутствующих не понимает, что столкнулся с феноменом чтения мыслей, и едва ли кто-то был бы рад это узнать. Воспользовавшись моментом, когда все отвлеклись — Симон завел с Ражкиным беседу о красотах Египта, подключились и другие, совершившие туда путешествие, разгорался спор, — Георгий извинился и выскользнул из-за стола. Дама по левую руку от него подумала, что мальчик хорош, но слишком много рисков. Девица по левую — что еще неизвестно, чего он от нее хотел, и хорошо, что он уходит. Что он уходит — в самом деле хорошо. Просто потому, что это бесчестно, бессовестно — знать то, что он об этих людях знал. Симон, с его извращенным чувством юмора, мог счесть это подарком, но подарком это не было, о нет! Георгий идет, пытаясь найти по памяти комнату, где ночевал раньше. Кажется, свернул не туда. В коридорах темно. Внизу, в зале, вышел спор, и сейчас дамы мирят разгоряченных джентльменов. Симон посмеивается, Симон знает, а еще Симон недоволен, потому что его брат ушел, а в этом доме ему не желают добра. Серые глаза Симона, кажется, смотрят сквозь стены и этажи, и в этом взгляде не получается не тонуть. *** — Тихо, тихо. Лежи. Всё хорошо. Голос звучит как сквозь вату. Он пытается приподняться, но чьи-то сильные руки давят на плечи, заставляя опуститься головой на подушки и ждать. Голова кружится немилосердно. — Я… что… — Он поворачивает голову, пытаясь сфокусировать взгляд, и обнаруживает лицо Ражкина совсем рядом со своим. Отменно встревоженное лицо, надо сказать. — Опять обморок. Не везет вам, мой юный друг, на общество этого восточного шарлатана. — Ерунда. Мне стало душно. Забегался. Простите, я просто устал, должно быть. — Ничего, — Ражкин легонько похлопывает его по плечу, — я знаю, знаю. Не тревожьтесь. Воды? Кивок избавляет Георгия от необходимости отвечать. Голова кружится, во рту пересохло, но всё-таки с каждой минутой становится легче. Он лежит на огромном диване в кабинете шефа. Жилет валяется в стороне, на рубашке расстегнуты верхние пуговицы, дышится тяжело и как-то неловко. Обморок. Опять. Будь проклят Симон и его фокусы! — Вот, пейте. Вам станет легче. Ражкин опускается рядом с диваном на одно колено, приобнимает Георгия за плечи, помогает ему сесть, другой рукой подносит к его губам стакан. Приходится прислониться к его плечу: шевелиться еще немного тяжело, хотя с каждым вдохом, пусть и сделанным через силу, становится лучше. Рядом большой, сильный человек. Друг, пусть и вздорный, и хмурый, и почти чужой. Друг, который выслушает и поддержит. — Наталья провожает гостей. Сказали, что мне стало дурно от духоты. — Шеф подмигивает. — Нельзя же. Ваша репутация… — Не пострадает, если я немного приболею. Думайте только о себе, мой друг. Георгий закрывает глаза и устало прислоняется лбом к теплому плечу. — Вольно же ей было позвать этого человека. О, простите… — Всё в порядке. Но Наталья сказала, что это гость для вас. И, право, я был удивлен. — Женщины… — Георгий усмехается, а потом неожиданно для себя хватает Ражкина за руку. — Она думает, мне в радость его общество. Думает, я влюблен. А я его боюсь. Мне до того страшно, что, кажется, я думать не могу в его присутствии. — Он угрожает вам? — Шеф накрывает его руку своей. — Он… — Не делал ничего, в чем можно было уличить. Я знаю, как работают такие вещи. Придраться не к чему. Он… просто никуда не девается. — О, эту проблему можно решить. В конце концов, он всего лишь иностранец. Ни работы, ни прошлого, ни связей. Инквизиция очень не любит таких. Несколько слов нужным людям — и этому вашему волхву придется покидать страну. Инквизиция. Слово всплывает естественно, как само собой. Способ решить все проблемы. Пара слов нужным людям, всё так просто, Симон не может не привлекать к себе внимания, его должны были уже давно заметить, за ним должны наблюдать. Вся эта мистика, весь этот налет магии может быть очень легко сорван, потому что за настоящую магию в этой стране отнимают жизнь. А магия Симона — самая что ни на есть настоящая. — Я не хочу злоупотреблять вашими связями. Это всего лишь мое личное несходство характеров с человеком, с которым меня никто не принуждает видеться. А Инквизиция — слишком радикальное оружие… — Оружие, соответствующее цели, мой юный друг. Мне тоже более чем неприятен Симон Каин. Признаться, я не хотел ему вредить лишь потому, что думал, будто он ваш друг. Но если нет, я приступлю сегодня же. — Он… Вам он что сделал, если не секрет? — Он лжец и лицемер. Он обвинил в воровстве моего хорошего знакомца. Вокруг него множатся скандалы и интриги, и в них попал мой друг, я, вы, моя жена… О, правду ли вы сказали? Он вам безразличен? — Бесспорно. — Вы не любите его? — О, нет. — Георгий даже чуть усмехается. Отрицательно качает головой. Разве можно любить свою душу? Разве можно любить свою руку? Разве можно любить воздух, которым дышишь? — Я совершенно точно его не люблю. Пришло же кому-то в голову… — Пришло. Что странно, вы не использовали самую естественную реакцию… — Не раскричался, что это отвратительно и подобные подозрения меня оскорбляют? — Он усмехается снова и пробует сесть самостоятельно, придерживаясь за шефа только одной рукой. — Оставьте. Это капризы для девиц, блюдущих репутацию. Здесь все свои. Слова чужие, но необходимые. Словно натягивается нить серебряной паутины, звеня, отражаясь эхом в умирающих звуках. *** Когда под утро он всё-таки выбирается от Ражкиных, бульвары уже залиты сияющим солнечным светом, туман над рекой словно живет собственной жизнью, утренняя роса еще сверкает на траве, и мир кажется тихим-тихим, словно бы не пробудившимся вполне. Симон ждет его под огромным тополем, неподвижный и мрачный. Он ждал всю ночь. Он стоял под этим самым деревом и ждал всю ночь, и чтобы понять это, не нужны слова. Хочется сказать, что это пугает, но над страхом есть куда более сильная эмоция — торжество. А над ней — благодарность. А над ней — интерес. Поэтому Георгий кивает брату, не останавливаясь, просто давая ему возможность подстроить ритм шагов. Поэтому они идут рядом — молча, — дышат одним воздухом и ищут слова. — Ты болен? Столь внезапный обморок… — Ты шутишь? Твои проклятые мороки оставляют меня совершенно иссушенным. Мог бы хоть давать мне шанс заявить, что это всё неинтересно, что я не хочу этого знать. Симон кривовато усмехается. — Расскажи мне об этих мороках, брат. Расскажи мне о том, что мучает тебя, в чем ты так несправедливо винишь меня. Несправедливо! Да он шутит. — Я вижу их мысли и слышу мотивы. Я ощущаю их внутренние конфликты, чувствую сложившиеся между собеседниками связи, могу понять вкус их эмоций. Когда ты рядом, сила этих знаний невыносима. Не делай тут невинное лицо… Что ты смеешься?! Симон не насмешничает. Он доволен. Он счастлив, и его счастье разделяет искрящийся, танцующий туман, разделяет роса, разделяет какая-то ранняя пташка. — Я забываю иногда, что всё это не зря, мой милый. Я забываю иногда, зачем тебя искал. Привык за годы одиночества, — прости, исправлюсь. О, когда ты это говоришь, всё на своих местах, но я осёл, осёл! Нет, не смотри на меня так, я не сошел с ума. Скажи мне лучше, ты так чуешь всех? — Кроме тебя, Натальи и ее мужа. — Кроме твоей семьи. Да, понимаю, понимаю… — Он снова смеется, пичуга чирикает как оголтелая, голова идет кругом, но почему-то теперь совершенно не болит. — Ты чудо. То чудо, которого я ждал так долго. Теперь всё случится, теперь можно будет наконец-то заняться делом. О, братец… — Так ты вообще намерен объяснить? — Конечно. Извини. Мне надо с мыслями собраться. Ох. Итак, ты мысли не читаешь. Никто не читает мысли, по крайней мере, никто из мужчин. Я в самом деле немного подшучивал над тобой за ужином: я направлял твое внимание, заставляя пристальнее смотреть на гостей, уделять им больше внимания. Я и не думал… — Как такое возможно? Управлять моим вниманием так, чтобы… — Возможно-возможно, — Симон отмахивается, как от мухи, — я научу, потом напомни. Но ты куда внимательнее меня, милый, и вещи, которые я вижу издалека, для тебя ясны и отчетливы. Ты сам сложил логические связи, сам понял всё, что мог понять, а я, осёл, и не заметил! Но ничего. Уже в следующий раз… — Его не будет. — Георгий видит взгляд Симона, покровительственно-мягкий, словно взгляд взрослого на капризного мальчишку. Симон считает, что это всего лишь капризы младшего.— Ражкин решил натравить на тебя Инквизицию. И у него довольно для этого связей. Человек нормальный заканчивал бы слушать эту фразу, стартуя к ближайшему вокзалу. Симон только улыбается. — Мы еще посмотрим, кто кого, милый. Я не сдамся этому человеку. Не сейчас, когда все мои цели так близки к осуществлению. Георгий смотрит на него, почти не веря. Инквизиция, чертова Инквизиция, — это смертный приговор для человека, сделавшего себе репутацию колдуна. А, черт с ним, пусть творит что хочет. — Ты всё еще ищешь свой артефакт? — Почти. Я его нашел. — Где? — Увидишь. Ты скоро всё увидишь, дорогой брат. Осталось немного. Согласно закону жанра, в этот момент Симон должен был бы испариться, растаять в тенях, оставляя Георгия обдумывать его слова в одиночестве, но, увы, они уже пришли. К своему внезапному удовлетворению, Георгий прощается первым. Входит в дом и закрывает за собой дверь. Когда он поднимается на свой этаж и смотрит в окно, Симона внизу, разумеется, уже нет. *** Следующая неделя знаменуется для него ударным трудом на благо учебы, перемежающимся с ударным трудом на благо работы. Шеф трижды вызывает его к себе, чтобы обсудить новое дело, указать на допущенную ошибку, дать добрый совет… очень хорошо, новые знания всегда полезны, но в ближайший год удержаться бы на прежнем уровне… Но нет, это голос лени. Да, программа двух лет обучения. Да, в самые короткие сроки, но жаловаться — ошибка. Назвался груздем — не ной, что срезают. Ражкин, по всей видимости, делится подробностями разговора с женой. Трепло Наталья пробалтывается тетке Анне. Симону отказывают от двух домов сразу. Это провоцирует пикантнейшие сплетни, так что «мистический восточный маг» снова популярен. Георгий посвящает дни и ночи учебе. Ташка всё так же частит к ним, но теперь, кажется, хочет и не решается задать какой-то вопрос. У нее глаза напуганные, словно есть еще что-то, что можно испортить, а она еще даже не начала. Георгий не торопит. Он учится. Его разум поглощает знания, он чувствует себя гусеницей, отчаянно отъедающейся, чтобы уснуть, видеть сны, а потом стать бабочкой. Связи между людьми горят очевидностью, всеми людьми, кроме Ташки и шефа. Семьи. Симона он не видит. В конце августа приходит очередное письмо от родителей — он раскладывает его на составные, сам не замечая, как «самые родные» превращаются в просто «они», как за словами вскрываются мотивации, как в любовь и почтение встревают циничные, спокойные ремарки какого-то чужого голоса. Ему это не важно сейчас. Наступает сентябрь, и экзамены обрушиваются один за другим. Первый, второй, третий он выдерживает с легкостью, а потом внимание ректората обращается на его многострадальную голову. «Не может такого быть», — постановляют они, и дальнейшие экзамены он держит перед строгой, многочисленной комиссией. Детские игры. Нет ничего проще. Очередной. Очередной. Экзамены следующего года. Он поверить не может, что всего несколько месяцев назад это казалось таким сложным, таким требующим усилий. Знать — естественно. Человек создан, чтобы властвовать над информацией, властвовать над миром, властвовать над собственным разумом. На краткий срок из его жизни исчезает всё, кроме знаний — чистых, не испорченных уставшими лекторами и устаревшими учебниками. Он впитывает в себя информацию отовсюду — из газет, из бесед на улице, из пометок на полях библиотечных книг, из переглядываний комиссии… Он нанимает стенографистку, потому что писать дипломную работу самостоятельно — просто невозможно, глаза начнут его подводить. Вечерами он диктует целыми листами, не сбиваясь, не останавливаясь, не поправляя фразы. Как гусеница следует своему инстинкту, велящему питаться, питаться и снова питаться, так и он слепо следует своей жажде знаний, забрасывая их в свой разум, не пытаясь создавать себе рамки, структуры и ограничения. К середине октября он оканчивает два года учебы досрочно. К ноябрю — ему остается лишь защитить дипломную работу, чтобы стать самым юным из выпускников, когда-либо покидавших стены Университета, надеждой научного сообщества, наиболее перспективным молодым специалистом и прочая, прочая. К тому же концу октября Симон Каин официально становится известен как персона, находящаяся под особым надзором Инквизиции с запретом покидать Столицу. Круг его знакомых существенно редеет, говорят. С немалыми проблемами сталкивается Ражкин, внезапно для самого себя проигравший подряд два резонансных дела. Пока непонятно, как это скажется на его дальнейшей карьере, но из оставшихся в работе дел по-настоящему ярким, способным перебить убийственные промахи, остается только одно. К своему удивлению, Георгий понимает, что вовсе не чувствует от шефа ни мгновения тревоги. У него словно бы всё под контролем. Зато тревожится Наталья. Пересказывает сплетни о том, что выпал ее муж из доверия у светских львов, — а потом озвучивает свои, более серьезные, переживания: о том, что дома он ходит, словно погруженный в себя, о том, что с безразличием говорит о работе, о деньгах, ко всему полон апатией. А потом она снова просит: приходи. Не хочется быть одной перед утром последнего заседания. Не хочется ждать, глядя в безразличное и сонное лицо мужа. — Я приду, — говорит он спокойно. Он вообще-то не хочет этого знать, но обязан задать вопрос. Это соображения чести перед самим собой: — Но прежде ты скажешь мне, с чего это началось. — Он начал за мной ухаживать, я сдалась… — Наталья видит его скептический взгляд, вздыхает. — Нет, правда. Я дала пару намеков, не без этого. Приезжала в контору, когда тебя точно там не было, напрашивалась к нему, чтобы он, как честный человек, составил даме компанию, но больше ничего. Он всё сам! — Зачем? — Ему нужна была семья. Неприлично в такие годы не иметь жены, это нервирует светское общество. Я намекнула, что знаю о его предпочтениях. Он бросился доказывать, что я не права, — да так, чтобы точно жениться. Я теперь понимаю, что он мне выбора не оставил. — Теперь понимаешь… Это ты ему выбора не оставила. Два сапога пара. Ну хорошо, вы добились друг от друга своего, — зачем был весь этот цирк с нашей помолвкой? — Милый Гоша… — Наталья вздыхает. — Я просчиталась. Сама себя перемудрила. Думала, что смогу справиться, что главное — от отца вырваться, а там уж я развернусь… А вышло, что и мужу я противна, и родители меня назад уже не хотят. Им-то всё хорошо. Мужчины! Это он меня совратил, а выхожу кругом я виноватой! Так ты и виновата — думает Георгий. Ты сама этого хотела. Мужа, который не будет тебя трогать. Мужа, которого ты будешь шантажировать. Недоговариваешь теперь только о том, что после скандала с вашим браком твоя же семья не пожелала тебя поддерживать, и теперь попробуешь вредить мужу — себя погубишь. Сидишь, как на поводке: не вырвешься и дышать нечем. Оставить бы тебя с твоей бедой, чтобы проучить как следует. Но здесь и сейчас судьба уже определена. — Я приду, — говорит он. *** В этот раз они ужинают втроем. Обмениваются ровными дежурными фразами. На удивление, в комнате вовсе не ощущается напряжения, хотя все трое знают, что произойдет совсем немного позже. Произойдет в любом случае. — Нам повезло, что у вас общие родственники. Даже если ребенок будет очень похож, можно будет сослаться на деда, прадеда и далее. Слухи будут — но не будет фактов. Разумеется, я признаю ребенка. Если же со мной что-то случится… — Ражкин поводит плечами неопределенно. — По закону ребенок, рожденный на протяжении десяти месяцев со смерти мужа, становится его наследником, если прямо не доказано отцовство другого человека. Ражкин кивает. Для них это очевидно: если с ним что-то случится, по иронии судьбы именно Георгий будет доказывать права будущего ребенка Натальи на наследство. — И всё же после подобного непросто будет продолжать так, словно ничего не случилось. Мне не хотелось бы идти на риск, Георгий Игоревич. Вы хорошо работаете, с вами легко… — Нет никакого риска. — Георгий поднимает руку, словно отодвигая сложную тему. — Я не люблю Наталью. Ее желание иметь ребенка, чтобы разрешить проблемы с возможными претендентами на ваше наследство, также не вызывает во мне теплых чувств. Они думают, что Георгий будет приезжать в этот дом. Что будет видеть этого ребенка, который будет расти, который будет всё больше его напоминать, который будет звать папой другого. Они живут мыслями в этом будущем, а для него каждое «сейчас» тянется бесконечно долго. — Думаю, не стоит откладывать. Дети сами себя не делают. Ражкин усмехается и хлопает его по плечу. Наталья встает молча, не поднимая глаз. Ей сейчас тяжелее всего. Ей нужна поддержка… Но извини, детка, не в этот раз. В спальню они входят втроем. Ражкин закрывает дверь изнутри. То, что с женой у него получилось только один раз до свадьбы, не означает, что он в принципе не будет участвовать. «Становиться рогоносцем несомненно лучше к своему удовольствию», — мелькает в голове у Георгия мысль с ноткой смешка. Эту часть они напрямую не обсудили, и, конечно, если он против, ему следовало прямо это выразить. Еще есть возможность — обернуться, высказаться, остаться с Натальей наедине и… Он молчит, Ражкин закрывает дверь. Он не выражает особенных эмоций. Он знает, что отсутствие отказа — это еще не согласие. Всегда, всегда, пока не сказано «да», можно отыграть назад, можно заявить, что ничего не подразумевалось, как тот проклятый мальчишка в Египте… Георгий не двигается. Наталья медленно, неловко раздевается, и кажется, что ее надо бы пожалеть, но не получается. Вся эта эпопея началась как раз с нее — с ее интриг, желания запрыгнуть повыше и добиться личных преимуществ. Она хотела сыграть на том, что потенциальный супруг, раз уж женщины его не привлекают, не будет требовать к месту и не к месту супружеского долга, что его можно будет держать на поводке шантажом и семейными связями. Шеф обнимает его со спины. Проводит ладонями вверх по груди, прижимается всем телом, начинает расстегивать пуговицы на жилетке. Здесь еще можно сказать нет, сыграть в дурачка, сделать эту ситуацию чуть менее неловкой… Георгий чуть запрокидывает голову, прижимаясь ближе, и тоже расстегивает пуговицы, только двигаясь снизу вверх, — и скоро их руки встречаются. Можно было бы сказать, что это приятно. По крайней мере, более приятно, чем смотреть на Наталью. Она неловкая и тонкая. Из тех, кто выигрышнее смотрится в одежде. Чуть кривоваты ноги, груди нет почти вовсе, ребра торчат… Кажется, всё еще рассчитывает на поддержку, на тактичность. Смотрит на них. Видит их — обоих. И гордо вздергивает голову. — Долго я буду ждать? Здесь холодно. Хоть один мужчина в этой комнате есть? И гнев, сверкающий в ее зеленых глазах, почти делает ее красивой. Сначала они целуются. Рубашка, брюки и белье летят на пол, шеф больше не пытается вмешаться — краем глаза удается заметить, как он наливает себе вина и садится в кресло. Это потом. Сейчас Ташка. Тонкая, тощая, наглая девица, которая сама притягивает его ближе, впивается ногтями в спину, обнимает бедрами, — и надо бы помягче, надо бы всё-таки позаботиться, поддержать, но… какого черта! Она использовала его. Она вообще всех использовала — и использует сейчас. Кожа под его губами горькая. Наверное, крем или свежие духи. Поцелуй, укус, раздраженная гримаса, а Ташка шипит, как кошка, и царапает его спину. Его руки проходятся по ее груди, в неловкой попытке приласкать, которая еще и не удается: она прижимается к нему всем телом — так, что руку уж точно не просунуть, — и кусает за ухо. Отвлекает. Раздражающе больно. Она сама направляет его руку вниз, сама ласкает его, доводя до окончательной готовности. Недовольно что-то шипит — кажется, пытается поиздеваться; а потом и вовсе решительно толкает его в сторону, садится сверху и принимает в себя — хотя какое, к черту, принимает. Заталкивает. И попробуй возрази. Радости от такого соития, мягко скажем, никакой, но они здесь, в конце концов, серьезным делом заняты. Шеф смотрит из своего кресла. Улыбается. Пьет вино. Если бы их чувство момента было одинаковым, сегодня на этом бы всё и ограничилось, но так не будет. Георгий прикрывает глаза и пытается сосредоточиться на том, чтобы скорее закончить. Подумать о чем-нибудь приятном, не слушать, как Наталья шумно выдыхает почти с рычанием, не думать, что ею управляет желание быстрее со всем этим разобраться. Она надеялась, что они будут наедине. Что всё будет как положено. Что у нее наконец-то всё будет как положено. Она в ярости, — но выбора уже нет. Финал оказывается воистину долгожданным. Недовольно фыркнув, Ташка перекатывается на другую сторону кровати, прикрывает глаза и лежит не шевелясь. — Иди к себе. — Александр поднимается из кресла, идет к кровати, раздеваясь. — К черту катись. — Она заворачивается в одеяло, отодвигаясь подальше. — Чего я там не видела? Он хмыкает и, кажется, считает вопрос закрытым. Это не противно, но не более того. Руки у него не потные, но слишком торопливые и недостаточно уверенные. Тело некрасивое: пузико, волосатые с проплешинами бедра; и голос в моменты возбуждения становится тоньше. Ташка рычала, а этот просто несет глупости неприятным, слабеньким голоском. С точки зрения физиологии больше всего сейчас хочется спать. Не неделя, а кошмар. А потом, один раз уже был, и больше не хочется точно — по крайней мере, не с ним, — но объяснять это сейчас просто лень. Легче закрыть глаза и позволить вещи, которые едва ли когда-нибудь показались бы приятными. Ощупывание, пыхтение, неловкое и болезненное соитие почти без подготовки, от такого скорее стошнит, чем проникнешься вожделением. В какой-то момент Георгий открывает глаза, поворачивает голову и встречается взглядом с Ташкой. Ее глаза горят смесью из понимания и торжества свершившейся мести. От нее тоже тошно. *** Утро приносит покой. На предрассветных бульварах он один, и уединение с собственной памятью дарит облегчение. Он идет, не тратя силы на то, чтобы смотреть по сторонам: он смотрит в собственную память, пытаясь понять. У него получается. Это не магия, это разум. Это способность воспринимать информацию, не забывать ее, даже если рассудок не считает нужным прямо сейчас заниматься обработкой и классификацией. По семи различным оговоркам, совершенным в разное время и с разными людьми, он воспроизводит код от сейфа шефа. По четырем обрывкам действий, виденным в разное время и из разных положений, понимает, где этот сейф находится и что в нем сейчас хранится. А что в конторе в этот час никого не будет — он просто знает по собственному жизненному опыту. Дверь открывает своим ключом. Проходит в кабинет, не оставляя следов. Сейф открывает — как будто каждый день это делает. Не трогает деньги, не трогает бумаги, забирает только пластину из бронзы, украшенную старинными узорами, странными и совершенно примитивными, закрывает сейф, покидает контору так, словно ничего и не было. Симон ждет у стрелки реки. Стоит и смотрит на бурлящую у водораздела воду. Не оборачивается. Георгий кладет пластину рядом с ним на перила, смотрит на реку, молчит. — Ты принял решение? — Да. — Хорошо. Ни слова лишнего, ни слова не о том. — Я должен вернуться, пока они не проснулись. Симон дергается, смотрит на него долгим, пронзительным взглядом. — Георгий, горе ты мое… Какое именно решение ты принял? — То, которое считаю верным, милый. — Он улыбается, язвительно и мрачно. Симон в самом деле не знает. Это почему-то очень здорово. — Иди, делай, что должен. А я сделаю то, что должен я. Георгий уходит не оборачиваясь; решение в самом деле принято, и принять его — важнее, чем понять его. Теперь достаточно делать то, что кажется важным. Он поднимается в гостевую комнату дома Ражкиных. Раннее утро, все спят, привратник спит крепче всех. Теперь любое его отсутствие можно будет списать на переход из хозяйской спальни в гостевую. Он забывается крепким, тяжелым сном, твердо рассчитывая проспать до самого начала заседания, сколько бы времени это ни заняло. *** Завтракают они вдвоем с хозяином дома. Наталья с самого утра собралась и куда-то уехала. Это важно, очень важно, — но Георгий не тратит силы на обработку и понимание. Он занят устроением небольшого спектакля, предназначенного для домашней обслуги: найти новую одежду, принести обезболивающую настойку, сделать еще кофе. Горничная уже пошла прибираться в спальне хозяев, один шепоток цепляется за другой, потом за третий, — и к концу завтрака в доме даже канарейка знает, что, кто и с кем. Что же до Натальи — скоро всё выяснится. Скоро всё кончится так или иначе, и ему даже немного жаль Ражкина, вдохновенно рассуждающего о легкости грядущего процесса. В глазах этого — вовсе не плохого — человека всё еще впереди. У него удачная семья. Он нашел того, кто примет его… склонности. Возможно, в обмен на работу и финансовые блага, но это не столь важно. Ражкин окрылен. Остались сущие пустяки. Они едут вместе — сначала в контору, потом в суд. Георгий имеет все возможности пронаблюдать, как, войдя «на минуту, забрать бумаги» в свой кабинет, шеф выходит оттуда через добрую четверть часа — побелевшим, напуганным, полным ярости. Как он орет на несчастного клерка, пришедшего первым, как этот самый клерк говорит, что утром здесь была Наталья. Как лицо Александра каменеет, становится маской неизбежной, жестокой мести. Но они едут в суд. Георгий занимает свое место среди толпы зрителей. Он уже знает исход сегодняшнего заседания — прочитал его в выражении глаз прокурора, в том, как судья постукивает пальцами по толстым томам с делом, по глазам адвоката противника. Дело уже решено — кажется, только Ражкин этого не понимает. Как верный вассал, Георгий остается рядом до конца. Возможно, он — единственный, кто в этом зале слышит отзвук неестественного в речах Ражкина, видит, как тот задыхается в самых удачных для речи местах, как спотыкается, теряя самые обычные слова. Словно кто-то одну за другой перерезает нити, на которых держится надоевшая марионетка. Георгий знает, что в Египте скандалом дело не ограничилось. Ражкин не просто склонил к разврату случайного мальчишку: после того, как всё замяли, мальчишка был изловлен, изнасилован и убит. Георгий знает, что шеф не хотел этого делать и не понимал, почему творит такое. До сих пор не понимает, как и не понимает, что все вокруг знают о нем: он развратник, насильник и убийца. В своих глазах он всё еще достойный человек, преуспевающий адвокат, его всё еще уважают; это правда: ведь в те часы, когда он творил свои злодеяния, тело его было лишь сосудом для бесформенного древнего гнева. Убитому мальчишке не повезло иметь общую кровь с человеком, который жил близ Каира за тысячу лет до века сего, который ходил в далекий поход, который привез домой славные дары из разоренного города. В чужих землях он щедро проливал кровь, равно жестокий к воинам, к женщинам и даже к жрецам. И даже священные сосуды и пластины, служившие гадателям на крови в их ремесле, вывез он в свой дом — и ел с них и пил из них. Через много лет одну из этих пластин нашла экспедиция, собранная Симоном. Местный волхв, который тоже почувствовал пробудившийся артефакт, всё сделал, чтобы экспедицию сорвать. Он изгнал Симона, но и сам не преуспел: словно обладая собственной волей, пластина подвернулась под руку бродячему торговцу, была увезена в город, а там куплена по чистой случайности: каприз женщины, которой было слишком скучно в обществе мужа. Ташка хотела проверить, можно ли ей тратить деньги на совсем никому не нужный мусор. Ражкин попытался в комнате, где этот мусор лежал, совершить насилие над потомком того, кто этот мусор увез из родных земель. Дальше всё было само собой. Георгий знает, что смотрит сейчас последний акт этой драмы. Шеф идет к выходу, подавленный и опустивший голову. Он медленно сходит с ума. У него медленно отнимают всё. Он уже не выберется — это ясно любому, — и теперь вопрос только в том, чтобы уйти наиболее достойно. Даже это сделать ему не дают. Мальчишка — Георгий теперь знает: сын осужденного, но это уже не важно, — пробирается к первым рядам, кричит что-то, и прежде чем охрана успевает пошевелиться, вытаскивает пистолет. Пули летят почти наобум: одна ранит какую-то женщину справа, другая застревает в двери, но третья находит свою цель и впивается в шею Ражкину, пропарывая артерию. Георгий оказывается рядом одним из первых, пытается что-нибудь сделать. Пережать сосуд, чтобы хотя бы не хлестала во все стороны алая кровь, а шеф хрипит, булькает, на его губах застыл крик, он машет руками, дергается, выгибается, и за безумием в его глазах есть что-то еще. Георгий оборачивается, пытаясь понять, куда он указывает. Наталья стоит у стены, смотрит на смерть своего мужа совершенно равнодушными глазами, чуть кривится — и улыбается. Под руками Георгия Ражкин медленно начинает затихать. Медик только-только бежит из другого конца зала, поскальзывается на натекшей крови, пытается что-то сделать, но всем очевидно, что уже поздно. Убийцу уводят. *** Через два дня Георгий предстает перед комиссией для защиты своей дипломной работы. Он отказался от возможности перенести. Он отказался от послаблений в силу постигшего его шока. Всё, что он изменил, — прибавил к вступлению несколько фраз, указывающих на необходимость соединения в глазах общества проступка с ответственностью, а закона с наказанием: во избежание того, чтобы простые граждане, не ожидая справедливости от закона, не отправлялись вершить правосудие сами. Его работа не самая сильная, в этом нет никаких сомнений. Она хороша в рамках обрамления: внезапно проснувшийся талант, порыв к знаниям, иностранный наставник, тонко адаптированная под основную риторику нынешней Столицы работа. Очередное «хвала всемогущим Властям», конечно же, но не лишенное некоторой изысканности. Георгий говорит главным образом для того, чтобы убедить человека с серым лицом, который сидит во втором ряду среди явившихся на защиту слушателей без права голоса. Он знает, что сможет произвести нужное впечатление на комиссию, что получит свой диплом — его оформят сегодня же, это не проблема. Проблема сидит, смотрит и слушает. Проблема хочет понять, как он мыслит. Проблема подходит к нему после защиты — хорошо хоть дал выслушать поздравления и отойти в сторону, — показывает служебное удостоверение и просит пройти к автомобилю. Проблема ничем не пахнет, ничего не выдает и почти не обладает мимикой. Георгий знает, что прямой вины на нем нет, но всё-таки, когда за автомобилем закрываются ворота министерства Правды, он не может сдержать дрожь. Они идут по серым лестницам, через серые коридоры, встречая одинаковых серых людей. Потом — серая комната, серый стул, серый свет ламп. Серое лицо напротив. Георгий не очень-то помнит, как именно он сюда шел. В одиночестве точно не выберется, даже если удастся сбежать из кабинета. Глупости, зачем ему бежать. — Вы молчите. — Я жду. Вы же привезли меня сюда с какой-то целью. — И вы не знаете, с какой? — Я догадываюсь о причине. Я был свидетелем жестокого и скандального убийства. Меня нужно допросить. Так? — Не только. Вы готовы слушать и отвечать, Георгий Игоревич? Он кивает: — Приступайте. — Как давно вы знали Александра Ражкина? — Чуть больше года. — Как вы можете описать сложившееся за время вашего знакомства впечатление? — Ответственный мужчина. Хороший профессионал. Всегда корректен, всегда аккуратен. В работе безупречен. До последних месяцев. — Несмотря на то, что он разбил вашу помолвку? — Я не был помолвлен с Натальей. Семьи этого хотели, но она не давала мне согласия, а я не делал ей предложения. — Хорошо. — Инквизитор кивает. — Вам известно, что контора Ражкина подверглась ограблению? — Да, мы с ним заезжали туда утром. Я не знаю, что пропало, — он не сказал до заседания, а потом меня туда не пустили… — Что-нибудь еще он сказал? — Василь, наш клерк, сказал, что рано утром в контору заезжала Наталья. — Это было обычной практикой? — Нет. Обычно она там не бывала. — А вы? — Я? Я бывал там четыре раза в неделю. — И у вас был свой ключ. — Да. Его конфисковали в связи с тем, что контору опечатали. Я даже не смог забрать свои ботинки. — Георгий Игоревич, что вы ответите, если я скажу, что человека, весьма похожего на вас, видели входящим в контору Ражкина ночью, за несколько часов до убийства? Он даже не поднимает бровь: — Что это был человек, очень похожий на меня. Я бы не хотел углубляться в интимные подробности, но… — Но? — Если вы допрашивали Наталью, то уже знаете, что ту ночь мы провели в, как бы сказать это мягче, разврате. Разврат этот безболезненно для меня не прошел, так что утром в суд мне пришлось ехать в том, что нашлось в гостевом шкафу от прошлых моих визитов, потому что самостоятельно добраться до дома было выше моих сил. Я даже пил обезболивающее утром. Можете это проверить: экономка приносила мне микстуру, горничная подбирала одежду. С шофером Александр договаривался, чтобы тот отвез меня домой после заседания. Не знаю, поможет ли сейчас медицинское освидетельствование… — Не стоит. Показаний названных вами свидетелей будет достаточно. Инквизитор чуть ухмыляется. Получилось. Стоило целой комедии, устроенной утром, — алиби, аккуратно заложенное на всякий случай в Ражкина чувство вины, а теперь вот еще и понимающе-снисходительная усмешка со стороны эмиссара властей. Усмешка — это почти контакт. — Следует ли мне сделать из ваших слов вывод, что господин Ражкин учинил над вами насилие? — Нет. Не со злого умысла, но по неловкости и так далее. — Георгий не отводит глаза. Ему даже как-то жалко. Неприятная работа у этого инквизитора — сидеть и тщательно разгребать чужое грязное белье в поисках истины. — А что вы скажете о Наталье Максимовне Ражкиной? — Она мой старый друг. Я желаю ей скорейшего окончания этого кошмара. — Вы, кажется, располагаете информацией о том, что, возможно, ее ребенок не может быть законным наследником господина Ражкина? — Никак не располагаю. Он молчит. Инквизитор тоже молчит. Молчать хорошо. — Я задаю этот вопрос не чтобы скомпрометировать ее. Но я вынужден требовать, чтобы вы ответили на него, — наконец говорит инквизитор. — Я не знаю, будет ли этот ребенок законным наследником. Я знаю, что Ражкин не спал со своей женой. Я знаю, что в ночь перед убийством она переспала со мной. С кем еще и когда она спала — я не знаю. — Но вы полагаете… — Уверен. Инквизитор кивает: — Вы можете идти, Георгий Игоревич. — Мне считать себя поднадзорным? — А хотите? — Он усмехается, явно наслаждаясь мелькнувшим на лице Георгия страхом. — Нет. Просто идите. Два поворота налево и всё время вниз по лестнице. И он идет. Даже успевает вернуться в Университет, забрать свой диплом и пожать всем руки. Разумеется, приблизиться к нему на расстояние меньшее, чем три метра, люди решаются не сразу. Исключительно после того, как Георгий несколько раз громко и четко повторяет, что возили его как свидетеля, претензий к нему нет, надзора за ним тоже нет. Помогает, но не слишком. Инквизиция уже раскрыла над его головой свои черные крылья, коснулась крылом, полным смерти и тоски… Дома тетка Анна недовольна и хлопочет. Как же так: Ташеньку допрашивали, Гошеньку допрашивали, а всё этот Ражкин, и что вас к нему понесло… Ее подруги волнуются и не могут обещать, что придут завтра на чай. Семья возможных преступников — это же ужасно… Но нет-нет, завтра они всё-таки придут! Пока не оглашены подозрения, лучше быть рядом. Услышать из самых первых уст. *** Под утро он выходит из дома, закидывает на плечо сумку с документами и двумя сменами одежды, ловит экипаж и едет на вокзал. Долго любуется из окна видами Столицы — город невероятно красив, и где-то в своем сердце он навсегда сохранит колющую тоску по серым мостовым, по романтическим бульварам и массивным мостам. Возможно, он вернется когда-нибудь, но до того дня пройдут года. Года, которые сейчас кажутся вечностью. Он приезжает за несколько минут до отбытия поезда. Берет билет. Проходит в свое купе. Садится. Симон опускает газету и сморит так, словно ему явили что-то сверхъестественное. — Куда мы хотя бы едем, ты можешь сказать? — Всё-таки мы? — Он снова сияет, снова заставляет мир отзываться ему, но в этот раз Георгию не кружит голову. Это было его решение. Он решил уехать с братом. Это он решил, что Симон — всё-таки брат. — Так куда? Симон протягивает ему карту. Георгий склоняется над ней, изучая обведенные красным стации, стрелки пеших маршрутов, пометки. Запоминает, осознает, накладывает на прошлые знания. — Почему ты пришел? — Люди рождаются и умирают одинокими, Симон. — Георгий складывает карту, возвращает ее брату, устраивается поудобнее. — Наши попытки установить связи и дать им имена — не больше чем отчаянное желание уйти от одиночества, принудив других давать нам то, чего мы от них желаем. Мы тратим годы на то, чтобы быть правильными детьми, правильными возлюбленными, правильными друзьями, — и на всё это тратим силы, которые позволили бы нам перевернуть мир. Мы ищем точку опоры вне себя — и потому стоим на месте. Симон чуть улыбается. — Этого я тебе не говорил. — И не скажешь. Ты сам захочешь стать для меня точкой опоры. И у тебя получится — рано или поздно. — Ну, Георгий… — Ну и ладно. Такой уж ты человек. Не буди меня до следующей станции, хорошо? Поезд начинает движение. Симон кивает. Георгий прислонятся головой к окну и погружается в сон.