Вечер одиннадцатый

— У него каждый кулак размером с мою голову, а ты говоришь об осторожности. Мне нет в ней равных, Данковский, я вышел оттуда живым. Слышишь, живым! Уй… — Ты хвастаешься. И прекрати вертеться, я почти закончил. — Хвастаюсь? — Артемий приподнимает голову, пытается оглянуться. — Хвастаюсь. Имею право. Я получил свое… — Не дожидаясь конца фразы, Даниил заставляет его уткнуться лицом в подушку. Ему смешно. Артемий избит так, что ссадины и синяки словно наслаиваются друг на друга единым сплошным покровом. Старшина. Герой, народный мститель, пошел ведь убивать предателя один, никому ничего не сказав… — Если бы он тебя убил, я бы убил его. — Знаю… — Пользуясь на мгновение ослабшим вниманием, Артемий выворачивается из-под рук Даниила, переворачивается на спину, подтягивает под голову подушку. — Да оставь, лучше уже не будет. Иди сюда… Даниил не спорит. Откладывает бинты, вытирает руки, прижимается к горячему, сильному… и конечно, тут же слышит сдавленный стон. — Ребро? — Плечо. Уф, шабначье семя, угораздило же… — Скажи спасибо, что жив остался… Даниил приподнимается на локте. — Я посплю внизу. — Там твоя степнячка. Заставишь даму спать на коврике или припадешь к красотам? — Разберусь как-нибудь… — Он пытается встать, но Артемий перехватывает жесткими пальцами его запястье, дергает на себя, притягивает в поцелуй. — Не глупи.— Губы у него жаркие и жадные. — Утром не до того будет. А к вечеру как бы навек не разойтись. — Я тебе разойдусь. — Даниил улыбается. — Потом догоню и еще раз разойдусь, если мало будет. Но ты же один большой синяк, будь ты проклят, и не делай вид, я вижу, тебе больно поднимать руки. — А я и не собираюсь их поднимать. Артемий откидывается на подушку, не отводя насмешливого взгляда от глаз Даниила, быстрым движением облизывает губы, а потом — медленно, совершенно непристойным движением разводит ноги. — Конечно, если ты не хочешь… — насмешливо улыбается он, и Даниил не знает, куда девать глаза, и в висках у него шумит, потому что кровь, кажется, решила в едином порыве прилить к более ценным местам, чем головной мозг. — А я думал, у тебя уже все болит. — Он никак не может отвести взгляд от рук Артемия, от его пальцев, которые вот прямо сейчас расстегивают ремень, чтобы… — И что ты не хотел… так. — Если бы ты видел себя со стороны, ты бы тоже не хотел ничего менять. Но сегодня мне правда лучше обойтись без подвигов. Даниил помогает ему стащить штаны. Застывает, пытаясь осознать: все всерьез. — Ты настолько мне доверяешь? — оглаживает бедро Артемия, неловко, почти неуверенно. — Я это с тобой делал. А теперь, может быть, ты все-таки прекратишь болтать, прежде чем я решу, что спать хочу больше? — Иди к черту, — шепчет Даниил, склоняясь к нему и жадно целуя. И — ненадолго — забывает обо всем. Конечно, у него были другие, мужчины и женщины, и, конечно, он идеально, до мелочей знает, что происходит с телом в процессе соития. Раздражение нервов, выделение гормонов, приток крови — все предсказуемо, все ожидаемо, но здесь и сейчас ему все равно. Главное — не то, как его пальцы двигаются, проникают, растягивают. Главное — как Артемий прикрывает глаза, дышит глубоко и хрипло, как его рот приоткрывается в неуверенной, почти растерянной улыбке. Как он медленно облизывает губы, неловко прогибается в пояснице, подаваясь навстречу. — Данковский, будь ты проклят, я не… сколько можно миндальничать, ну же… Даниила ведет. Он боится, что не сможет даже довести дело до конца, что позорно кончит, не успев начать, а потом Артемий глухо, невнятно стонет, зажимает себе рот рукой, кусает пальцы — и все остальное перестает иметь значение. — Черт… — шепчет он, приподнимаясь на локтях, не сводя с лица Даниила шального, расфокусированного взгляда. — Да. Так. Черт, продолжай, все хорошо, все… — Даниил двигается в нем, входит на всю длину, даже не пытаясь сдерживаться, и Артемий стонет снова. Это удивительно непристойно — слышать его голос, его тихие ругательства, требования, снова стоны — так же чудесно, как чувствовать его, как входить в него, как брать его, делать своим, обладать… Даниил знает в точности, что происходит в эти мгновения с их телами, но ему нет никакого дела до химии процесса. Он хочет делать это снова, еще и еще, делать этого человека своим, неважно — где, когда, как. Ему нравится все — даже то, как Артемий морщится, когда удовольствие мешается с болью, наверняка ведь мешается, у него же должно болеть все, но сейчас это не повод останавливаться. Он бы не остановился ни за какие сокровища мира. Их ему, впрочем, никто и не предлагал. Кончая, он топит стон в поцелуе: внизу спит степная девчонка, не нужно её будить, пусть выспится. — Но спать я уйду вниз, — говорит он чуть позже и чуть отдышавшись. — Ты ранен и рядом с кем-то… Артемий молча притягивает его к себе. — Уверен? — Сегодня. И всегда. А теперь спи. Даниил хочет спросить — про завтрашний совет, про их планы, про город и панацею, но Артемий уже спит, крепко обхватив его за талию. Что ж. В какой-то мере это тоже ответ…