Одержимые

Marie Digby — Wicked Game (Chris Isaak Cover)

      Дафна уже и не помнила, сколько раз умудрилась проснуться с невыносимой головной болью, тошнотой и звоном в ушах. Опять контузия. Опять Огненная Дева забыла, как умудрилась попасть под ударную волну и получить травму, и опять отец ей всё рассказал.       Женщине больше всего хотелось верить, что ей больше не придётся испытывать подобное, но после появления Андреа возле могилы дяди она многое поняла. Новая кровопролитная война — вопрос времени. Очередное множество контузий — тоже вопрос времени. Бесчисленные смерти — тем более. И, возможно, плен. Ему всегда нравилось мучить людей, проливать кровь и творить зло. Особенно для неё, для Даф.       О Нём не хотелось думать, но Его образ навязчиво лез в голову, не давая покоя. Прочь из головы! Но чёрный маг только смеялся и продолжал терзать её, даже не находясь с ней в одной комнате.       Голова трещала весь день, хотелось вздремнуть ещё немного, чтобы укрыться от боли, но в сон провалиться не получалось: постоянно кто-то заходил и мерещилась какая-то неведомая чушь. Словно кто-то галлюциногены и энергетики подмешал в скудную еду.       — Папа, — прохрипела Даф, — а можно снотворное?       — Нет, тебе нельзя, — Огрон как всегда был непреклонен, — могу предложить немного успокоительного, если тебе невмоготу.       Лишь под вечер благодаря лекарствам стало полегче, и она смогла вздремнуть. Сон был тревожным и беспокойным, гремящим взрывами и трещащим чёрной магией, но всё же сном, который был ей недоступен в последние несколько дней. Было страшно, но сквозь всё это проникала прохлада отцовской ладони, нежно и крепко сжавшей её пальцы, дающая какую-то надежду и успокоение.       В какое-то мгновение картинка сменилась. Чьи-то детские ручки, мягкие и такие маленькие, дёргали её за юбку и цеплялись за обручальное кольцо.       — Ма-ам, хочу на ручки! — канючил ребёнок, её (?) мальчик.       Её плечо поглаживал внезапно появившийся Адепт Тьмы, упираясь лбом ей в висок — жест почти интимный и тёплый. Его дыхание обжигало шею и ключицы, заставляя млеть и желать, чтобы это никогда не заканчивалось. Война, закончившаяся долгим периодом одиночества, показалась лишь страшным сном, что длился много лет. Она словно проснулась и узнала, что всё это был лишь кошмар. Вот неподалёку под сенью кедра сидят родители на скамейке, прижимаясь друг к дружке и играясь с их внучкой (со странным, синюшным цветом кожи). Будто мама и не умирала вовсе. Но она какая-то бледная, даже белая, как мел.       — Ну ма-ам!       — Милая, Гордон хочет на ручки, — жарко прошептал Он ей на ухо. В нос ударил запах, который ни с чем не спутать. Неподражаемый запах гнилой мертвечины и свернувшейся крови. Эссенция мучительной смерти, после которой следует лишь биологический распад. Дракон не забирает ссохшиеся души, а оставляет их томиться… — Здесь, Даф, — по дрожащим ногам что-то потекло. — Мы ему не нужны, а Свет солгал вам, обещая вечную жизнь. Смотри, к чему он привёл, этот ваш хвалёный Свет, — соблазнительный голос в мгновение ока превратился в гневный рык, полный ненависти и горя, — смотри! — злой гений вцепился в её подбородок каменной хваткой и повернул её голову к маленькому сыну; тот плакал, истекая холодной кровью и на глазах сгнивая. Низ живота налился невыносимой режущей болью, и женщина осела на нагретый солнцем асфальт.       Всё вокруг кружилось и плыло; Андреа с горечью и укором смотрел на неё, их полумёртвый сын продолжал плакать, и над ней склонились её родители.       — Дафна, что с тобой? — спросила Варвара, держась за пробитый живот и распадаясь вместе с их детьми. Спустя пол-минуты она превратилась в полусгнивший скелет, вросший в гроб, а внутренности отца, звонящего в скорую, вывались в рубашку.       Наблюдая за этим, чёрный маг жестоко улыбнулся, Огненная закричала…       И проснулась в палате, распахнув глаза. Всё тело до боли напряглось, как пружина, готовое вскочить и выстрелить собой. Взгляд упёрся в серовато-синий потолок, а сама Даф почувствовала, как пахнут лекарства и дезинфицирующие, которыми протирают весь больничный сектор каждый драконов день. Тот ужас был сном. Ужас, которому предшествовал блаженный покой, о котором Генеральша грезила всю свою жизнь. Но то счастье ей стало недоступно. Она отвратительный воин, обречённый умирать в одиночестве; Андреа — полоумный чёрный маг, и любовь у него так же полоумна. Они не могут быть вместе.       Надо смириться с этим и нетихо-немирно ждать своего неминуемого конца. Но она не может. Она хочет под конец урвать хоть немного болезненного счастья, чтобы уйти со спокойной душой, если придётся.       Дафна знает, что это неправильно. Она не любит Его; ей нельзя Его любить. Что люди подумают?! Что подумает отец, который лелеет и бережёт её?!       — Тебе не всё ли равно, маленькая Даф?       Женщина, услышав приятный мужской голос с хрипотцой, резко поднялась, на что тело щедро одарило её резкой болью.       — Ай! А-ах… Ёб твою мать! — тихонько взвыла она, хватаясь за голову и вцепляясь в собственные локоны. Генеральша уже и забыла, что не железная и что в прошедшем бою её изрядно оглушило — вкус собственной крови ещё ощущался на языке как никогда ярко.       — Аккуратнее, милая.       Тихий знакомый смешок взбудоражил застоявшийся воздух и одну несчастную бессонную душу. Даф тряхнула ноющей головой, пытаясь прогнать наваждение. Это всё лишь глюки ушибленного в бою мозга, игра распалённого сном воображения, ничего более. И этот голос, и эти льдисто-стальные глаза в тёмном углу, чуть подсвечивающиеся во мраке. Она бредит, не более.       — Ку-ку, моя дорогая, — пропел голос.       Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось?       До конца не доживёшь.       — Привет контуженным! — Дафна вздрогнула, когда он прозвучал снова. Нет. Этого не может быть. Этот больной ублюдок не мог сюда попасть. Как?       Мысли спутались в огромный пульсирующий болью клубок, который невозможно даже разрезать. Тошнота и не думала уходить, а тело отказывалось повиноваться и стремительно метнуться с кровати навстречу Ему с чем-то острым в руках. Да и где, где тут хоть шприц?       Андреа вальяжно медленно вышел из тени, не сдерживая снисходительно-насмешливой улыбки, и приблизился к кровати. Женщина невольно напряглась, слыша дыхание спящего отца, тихое и ровное. От их врага так и фонит первородной Тьмой, но Огрон почему-то не просыпается и не пытается помешать Ему совершить задуманное. А сама Огненная Дева так слаба и беззащитна, что не сможет оказать сопротивления.       — Чего тебе, Мордгиериг? — она вздёрнула подбородок, стараясь казаться смелой и вызывающей, как на поле сечи. Но его улыбка выбивала почву из-под ног каждый раз, когда они встречались. И ничем хорошим это не заканчивалось: обязательно кто-нибудь из её соратников получал ранение. Чего только стоит её перерезанная глотка.       Огненная Дева невольно коснулась шеи и потёрла пальцем тёмно-розовый шрам. Что мешает Ему сделать это вновь? Что мешает Ему снова овладеть ей против её воли? Разве что отец, но тот спит почти мёртвым сном, хотя должен был проснуться, вскочить и накинуться на врага, но он спал, как, мать его, младенец.       А Андреа молчал и продолжал улыбаться, глядя на неё.       — Чего ты от меня хочешь? — прошипела женщина, протягивая руку к отцу, чтобы потрясти его. Папа должен проснуться, увидеть эту наглую похотливую рожу воочию и задать этому ублюдку трёпку. Но она не могла дотянуться: мужчина спал слишком далеко, а от малейшего наклона раздражающе болели плечи.       — Ты от меня всё равно не убежишь, маленькая Даф, — елейно произнёс чёрный маг и, взяв поблизости стул, присел у самого изголовья кровати, нависая над возлюбленной чёрной хищной тенью. — Ты моя.       — Не забывайся: я своя собственная, — пробурчала женщина и аккуратно прилегла на подушку. Всё ещё тошнит.       А Он, судя по не сходящей с лица улыбке, не верил в её слова.       — Так что тебе нужно?       — Не что, а кто. Ты, моя милая, — от таких саркастично-сладких интонаций лицо кривилось. Точно изнасиловать пришёл, зачем же ещё?       Но вместо того, чтобы взобраться на кровать, скинуть одеяло и приняться за своё грязное дело, чёрный маг поправил ткань и погладил щеку, будто стирая слезу и проходясь по синяку. Затем коснулся пальцами потрёпанные от страшного сна локоны, выбивающиеся из-под повязки, провёл по ним, намеренно задевая шею и ключицы. Всё внутри встрепенулось от давно забытой ласки, и женщине захотелось вцепиться в Его запястье обеими руками и прижать широкую ладонь к своей пылающей адским пламенем щеке.       — Я хреново выгляжу, да? — неловкий вопрос для неловкой тишины. Ничего хорошего нет в том, что чуть окровавленная у виска повязка покрывает её голову, в белых щеках и синяках на скулах, в катетере у её вены и капельнице у её кровати. Она провоняла пороком, огнём и лекарствами. А Он лишь гладко, зловеще-добро улыбается.       — Может быть, — Он наклонил голову, как любопытная птица, — но ты для меня красива даже такая вот.       — Если это была попытка задобрить меня, то иди на хер. Иди. На хер. Отсюда, — отчеканила она. — Ты мне не нужен. — Ложь чистой воды, но нельзя иначе. Мир, который Дафны пытается уберечь, такой жестокий и хрупкий, рухнет, если она позволит себе эту слабость.       — Врать нехорошо, Даф. — Заткнись, Мордгиериг, и поцелуй меня, Феникса ради! — Я нужен тебе, как и ты нужна мне.       Огненная Дева неловко отодвинула руку от Него в попытке избежать прикосновения (иначе конец!), но Его холодные пальцы мягко сжали её собственные, поглаживая их и оставляя на коже собственные отпечатки, которые не смыть даже благодатным Драконовым огнём. Даф отвела взгляд, пытаясь не смотреть своему демону-змею-соблазнителю-искусителю в лицо. Она опять пропадёт, если посмотрит в холодные кровавые омуты Его глаз. Именно это Адепту Тьмы и нужно: раз и навсегда разобщить Генералов, повлияв на неё, Даф, самую слабую и морально нестабильную из них. Думает, что они воплощают собой хрупкую конструкцию, которая с грохотом рассыплется, если вытащить из неё хоть одно звено.       Он прав. И она, Дафна Абигейл Паркер, — его возлюбленная жертва и оружие против врага в одном лице. Знает её отношение к собственному делу, к этим всяким лицемерам, которые зовут себя светлыми, и играет на её чувствах. Женщина уверена: Он её не любит. Просто играется с ней, и всё.       Она не хотела влюбляться в такое чудовище, но не ей выбирать, кого любить.       Посмотри на меня, Его хриплый свистящий шёпот в её ноющей голове сопровождался докучливой щекоткой изнутри. Какая-то неведомая сила заставила её посмотреть на чёрного мага (отец всё не просыпается). Андреа не просто смотрел на неё, а открыто и беззастенчиво пялился, сжимая её хрупкую в свете луны ладонь, будто её обладательница вот-вот вскочит и убежит, напуганная и злая, к соратникам. И Его убьют. Хотя нет — этот ублюдок слишком живучий, чтобы просто так отпустить её и этот мир.       Огрон спал мирно и крепко, как младенец: вечная угрюмо-задумчивая складка на его бледном лбу разгладилась, а мышцы были расслаблены. Казалось, он не видел никаких снов, только успокаивающую благодатную тьму, которая отказалась впускать его контуженную дочь. Как назло, и в палату никто не собирался заходить. Лишь тихие шаги патрульных, медсестёр и бессонных больных редко разгоняли смущающую тишину. Пожалуйста, пусть Он уйдёт сейчас же, пока никто их не увидел.       Но все гневные мысли тут же растворились, когда злой гений коснулся её щеки, чуть задевая синяк, и прошёлся большим пальцем по припухшим губам. Странно, обычно Он более напорист и всегда приступает к самому главному, когда они наедине.       — Надо же, сегодня ты не пытаешься меня изнасиловать? — пробормотала Даф.       — Заняться любовью мы всегда успеем, моя кошечка. — Твою мать, эти соблазнительные интонации в Его голосе сводят с ума! Он намеренно так говорит, чтобы она сама накинулась на Него.       — Я тебе не кошечка, — прошипела женщина и почти отдёрнула руку: Андреа, насмешливо улыбаясь, цепко схватился за её пальцы.       — Да неужели? У тебя острые коготки, шершавый язычок, да и сама ты дикая и почти необузданная. Самое то для меня.       Дафна прикусила язык. То, что Андреа называл «занятием любовью», было на деле извращённым сексом, почти-изнасилованием, жестокой похотливой борьбой, из которой Он всегда выходил победителем, потому что заставлял её кричать, стонать и кусаться. Это он любовью называет, да? Пора бы ему давно уяснить, что они не занимаются любовью, а трахаются, наплевав на все нормы морали.       Да и когда Андреа интересовала мораль? Его даже её мнение и её желание не интересовали, что уж говорить о морали.       — Я не люблю тебя, — выдохнула она, решившись сказать это вслух. — Ты меня тоже не любишь, и…       Даф ошалела и пришла в ужас, когда незваный (но такой желанный) гость расхохотался в ответ. Словно над её попытками отрицать свои чувства хохочет весь мир в Его лице. Внутри-то она давно признала, но внешне продолжала зубоскалить и замахиваться на своего заклятого любовника мечом. Она безусловно продолжала его ненавидеть, но всей исстрадавшейся душой хотела, чтобы Он был с ней и ни с кем другим.       — Маленькая Даф так любит обманываться, не так ли?       — Ты… — женщина сглотнула, не зная, что ответить. — Ты просто чокнутый еблан, вот ты кто.       — О, что я слышу? Старые новые оскорбления? — Он продолжал смеяться над ней, но не зло, а снисходительно и с любовью, если это можно так назвать.       Огрон даже от оглушительного смеха и её злобного шипения не думал просыпаться. Он продолжал спать, не зная и не ведая о маленькой трагедии, разворачивающейся сбоку от него. С одной стороны Дафна молилась, чтобы её отец очнулся ото сна и прогнал Его, но с другой… Лучше ему спать до рассвета — ещё один позор ей не нужен. После такого зрелища ему ничего не останется, кроме как отказаться от своей единственной дочери-предательницы раз и навсегда.       В свете луны Андреа казался полупрозрачным, призрачным, эфемерным, того гляди, рассыпется от малейшего неловкого прикосновения. Его серо-льдистые глаза, казалось, светились, завораживая и притягивая к себе, вызывая желание просто взять и утонуть в них (или с силой вырвать их из глазниц), в этом омуте, чтобы больше никогда не оставаться в одиночестве. Она устала, Дафна устала от этого; она зря тратит время, работая на этих лживых мразей из Крепости Света и Совета Магикса, которым неинтересны людские жизни. Женщина, в конце концов, имеет право хоть на какое-то счастье?       Муза счастлива с Ривом.       Сюверь и Айси строят друг другу глазки.       Галатее и так неплохо, без любимого человека.       Эстон и Сторми скоро поженятся.       А Дафна глубоко несчастна, ей надоело быть одной, надоело перебиваться любовниками на один день, дабы заполнить гнетущую пустоту. Андреа ей пользуется, не более того, а она его… любит, если эту одержимость можно так назвать. Или просто хочет. Огненная Генеральша не знает.       Может, ей действительно настолько одиноко, что даже безумный тиран ей кажется неплохим вариантом избавления от мучительного чувства, преследующего её всю жизнь?       Дракон, почему всё так сложно? Ты вообще есть, существуешь как живая суть? Как существо, как животное из времён, когда цивилизации только начинали строиться, как личность, приложившая лапу к Магическому Измерению?       Творец не ответил. И не собирался. Ведь как может говорить то, чего нет? Даже если Он и есть, то у него хреновое чувство юмора. Мир одной из его верных слуг тонет в огне, а спасти её может только человеческое воплощение Мрака, которое терроризирует сгнивающий мир и её саму. Как так? Неужели нельзя иначе?       Дракон сделал так, что Дафна к сорока годам перестала быть хозяйкой своего тела, души, разума. Разве что магия, вопреки всяким сбоям (вроде того, что случилось после Первой Великой Войны), продолжала слушаться свою магессу, но всё остальное принадлежало не ей.       Тело принадлежит Ему.       Душу и разум раздирают на куски отец, Он, память о покойной матери и ещё миллионы тех, кто ни в чём не виноват, кто стал жертвой этих войн. А вместе с ними и ненависть ко всему.       Дафна не заметила, как начала горько плакать. Она не принадлежит самой себе. Она не вправе выбирать, все всё решили без её ведома. И ей это нравилось. Надоело корчить из себя сильную независимую женщину, не являясь таковой. Отец отправил её на испытание; Брэч провёл ритуал посвящения, сжигая мосты; Андреа просто изнасиловал её множество раз, заставляя страдать и мучиться от болезненного удовольствия; отец и этот психотерапевт пичкали её таблетками и водили на всякие дорогостоящие терапии, которые для жертв ПТСР* проводились бесплатно — маленькая блажь от гнилых крыс из Совета.       Она артачилась, сопротивлялась, пыталась строить из себя крутую и сильную — как снаружи, так и внутри — Генеральшу, чтобы мамочка и папочка гордились ей, а остальные посылали ей одобрительные взгляды в духе «Молодец!». Но в самой глубине своей души она оставалась маленькой Даф, Даф-чёртовой-мазохисткой, Даф-никому-не-нужной-дурочкой, Даф-обнимите-её-пожалуйста-ей-так-одиноко.       А ведь мама была совсем другой. Мама была сильной, умной, прекрасной женщиной, на которую многие хотели походить. Даже во время тяжёлой депрессии, которая случилась с ней, после потери нерождённых сыновей, мама боролась, пыталась бороться с охватившим её горем. Ведь все они: папа, мама, сама Даф — с нетерпением ждали появления близнецов. Огрон был вообще в палатах Дракона от счастья, когда врач сказал, что будет двойня, и оба мальчики. Но всё разрушило только одно столкновение. Богатый ублюдок, по пьяни сбивший маму, откупился от суда деньгами, даже выплатил физический и моральный ущерб, но никакие деньги не вернут то, чему не суждено вернуться.       Мама была сильной и храброй и даже перед ликом смерти не пролила и слезинки.       А Даф… Даф абсолютно обычная женщина с кучей комплексов и слабостей. Зависимая от собственной Тьмы женщина. Мама бы ужаснулась, увидев её такой, и в жизнь бы не поверила, что это никчёмное существо — её дочь.       Отец, впрочем, тоже. Хотя он и видел её такой, ему ещё многое предстоит узнать.       Холодные пальцы мягко собрали катящиеся и катящиеся по щекам слёзы. Печальная улыбка придала его лицу немного незнакомой нежности.       — Брось плакать, маленькая Даф. Ты самая лучшая женщина, которую я когда-либо встречал, — она бы многое отдала, чтобы услышать эти слова вновь. И всё, всё — ради того, чтобы слышать это каждый драконов день. Пусть даже если Андреа и врёт. Его ложь оттеняет страшную горькую правду, сломавшую её вдоль и поперёк. Он врёт и исцеляет её, собирая по осколкам. Непонятно, зачем, но Дафне уже всё равно. Свет выжег её глаза, сердце, тех, кого она любила и любит, привёл её к пропасти треклятого долга. А Тьма заботливо укрывает её звёздно-кровавым одеялом, когда приходит ночь, и с жестокой нежностью шлёт ей страшно-сладостные сны и воспоминания.       Тьма спасла её Андреа, уберегла его от страшной участи. На этот раз. Тьма изменила её саму, превратив в кровожадное похотливое чудище, подобное Её Адепту. Но прежнее в ней плачет, плачет и воет.       — Я очень тебя люблю, и не вру, — непередаваемо нежно прошептал Он, проходясь ладонью по её спутавшимся локонам, и телесные страдания ушли. Боль и тошнота от контузии скрылись где-то за задворками сознания. Спящий отец как-то забылся, и млеющая женщина откинула голову, сплетая свои пальцы с Его.       Ничего хорошего из этого не выйдет. Ничего. Страшное предчувствие мучило Генеральшу изо дня в день: выживет в этой войне либо один из них, либо умрут оба. Им осталось совсем немного, считанные годы, даже месяцы, и нет времени на нелепые никчёмные доказательства. Они и не нужны. Любовь, страстно-нежная, смешанная с ненавистью и похотью, просто есть. Она Его любит, и Он любит её. Только в последнее мало верится. Как её, никчёмную солдафонку Дафну Абигейл Паркер, можно полюбить? Какая дебилка может полюбить тирана и садиста?       Неужели она настолько никчёмна, что Его любовь зародилась из жалости, которую Андреа ей никогда не показывал? Неужели она так глупа, что умудрилась привязаться к собственному врагу и палачу, который беспардонно обманул её и истерзал тело до самых костей?       Вздох. Андреа всё ещё пожирал Даф глазами, смаковал и облизывал, словно она — самый вкусный, самый изысканный деликатес. Как тогда, много (или нет?) лет назад. Тот плен, казалось, был вчера и в то же время был за целую вечность до этого момента.       Жизнь никогда её не щадила. Как и Он. Они оба подарили ей столько боли, что нередко хочется уснуть и больше не просыпаться.       Жизнь зарождается в боли. Смерть приходит с болью, которую иногда не замечаешь. Любовь является и исчезает вместе с болью. Первые моменты страсти сопровождает боль, которая говорит, что ты наконец-то стала женщиной. Путь в детство закрыт, потому что невинности больше нет. Она порвалась одним резким движением чужой плоти.       Измена тоже режет душу и заставляет жалеть о своём доверии к, как оказалось, недостойному человеку. Дафна горько усмехнулась:       — Зря я доверилась Алдону и позволила ему стать…       -…твоим первым мужчиной, — закончил за неё чёрный маг, не скрывая насмешливой и укоряющей улыбки. Зря, зря, зря, говорил Андреа всем своим видом. Зря, зря, зря, вторила ему Даф. Лучше бы Он был на месте никчёмного и изменчивого, как майские ветра, специалиста, который никогда не понимал и не ценил её. Этот Алдон смеет периодически приходить к ней и позволять себе просить вернуться к нему. Идиот. Дарит цветы, стоит на коленях, складывает руки в молебном жесте. Дурак. Андреа же просто берёт её, берёт то, что принадлежит Ему, без всяких мольб и оправданий, которые и не нужны. Огненная Дева с великой радостью позволила бы Ему забрать её к себе, сложила бы меч и отказалась от всех этих… псевдопочестей и псевдопривелегий. Но что-то мешает. Видать, конченая моралистка и не менее конченая альтруистка держат её здесь. Как же невинные, как же долг? Нельзя же любить того, кто мучил тебя?       Она почему-то чувствовала себя куда лучше, когда сходила с ума в Его руках, когда Он насиловал её в своих покоях, нежели когда была с Кьювером, особенно в их первую ночь. Он не был ни нежен, ни страстен. Никакой — идеально подходящее слово. Алдон был никаким, как и все зенитянцы. Он не мог вскипать чужую кровь, он не был хищником, а всего лишь травоядным.       — Козёл твой Алдон…       Дафна заржала, заржала всё так же горько. Она бредит. Это всего лишь сон, отравляющий её существование. Она сходит с ума окончательно. Андреа никогда к ней так не придёт. Андреа способен лишь на насилие, и то, что Он зовёт любовью к ней, называется банальной тупой похотью, сложенной с садистскими наклонностями.       — Ты и вправду так думаешь? — читая её мысли, спросил Адепт Тьмы, поглаживая её руку, и наклонился к ней. — Хочешь, я докажу тебе обратное?       — Докажи, — прохрипела женщина.       Его губы холодные, язык влажный и проворный. Поцелуй полон сладостно-горькой ласки, утоляющей одиночество, наполняя и опустошая её суть снова и снова. Огненная Дева вцепилась руками в его рубашку, чувствуя, как что-то холодное течёт по её горлу…       И проснулась. Её словно выдернули, тонущую, из моря, чей прогроклый горько-солёный вкус ощущался у самого горла.       Вопреки вчерашним прогнозам, за маленьким окошком светило дневное солнце, заливая лучами палату и холодно-бежевую мебель. Но было холодно, даже холодная вода после пробуждения казалась гнетущей пустотой. Словно в груди у неё образовалась всепожирающая чёрная дыра, которой даже необходима простая опустошённость, приятная и желанная.       Отец, подававший воду, что-то ворчал себе под нос (как обычно). Он был истощён и мрачен, если бы не алые волосы, Даф бы подумала, что пробыла в коме с десяток лет, и он состарился. Но спустя мгновение наваждение исчезло, и она поперхнулась. Огрон отложил чашу в сторону и, присев рядышком, мягко наклонил её и похлопал по спине. Всё ещё тошнило, грудь сдавили спазмы и кашель, а в голове звенели колокола. Огромные, размером с целое здание Совета.       Когда капли воды перестали сотрясать тело, она улеглась обратно, не переставая думать о минувшей встрече с Ним. Сон это был или нет?       — Слушай, ты ничего такого подозрительного не слышал? Чёрной магией не фонило в палате? — хрипя, спросила Дафна.       Тёмный маг задумчиво погладил пальцами бородку с еле заметной проседью — старая знакомая привычка, не покидавшая его с отрочества и детства самой женщины.       — Ну, если не считать того, что ты что-то бормотала во сне, то нет, — ответил он. — А что?       — Ничего. — Дафна несчастно вздохнула. — Забудь.       Огрон покачал головой. Один только Творец знал, о чём он сейчас подумал.       — Есть хочешь?       — Меня тошнит, пап. Так что я ничего не хочу.       В комнате снова повисла напряжённая тишина. Всё-таки это был сон. Андреа умён и расчётлив: Он не сунется в логово своего врага в одиночку под покровом ночи, когда люди, которые его ненавидят, жаждут снять Ему скальп. И бункер — даже выглядывающие из-под земли части — скрыт от Его глаз и очей чёрной магии. А она так хотела и так хочет, чтобы Он пришёл к ней. Хоть бы увидеть этого полоумного Адепта Тьмы одним глазком, прикоснуться, позволить себе быть ведомой Им. Пусть она Его то ли любит, то ли ненавидит.       Видать, эта её любовь и вспыхнула от какой-то контузии. Что-то после удара щёлкнуло, вот и… И это чувство — чувство близости с её насильником, с её мучителем, с её заклятым врагом и убийцей её горячо любимой матери — стало зависимостью.       «Чёртова мазохистка», — скажет отец, скажут все, если узнают обо всём этом.       «Чёртова мазохистка», — Даф согласится. Спорить бессмысленно, тем более с собой.       Ничем хорошим это не кончится, тут и к Дарси не ходи.       Ничем.       Зря она продолжает бороться с собой.