Пазл

Была зима. Это единственное, что Норико Симидзу могла помнить о том времени. Белые снежинки грустно и притянуто медленно падали на землю и на лицо, из-за чего становилось еще холоднее. Но там, где они жили, тепло не было никогда. – Догоняй! Догоняй! – заливалась хохотом миниатюрная девчонка впереди. Несмотря на погоду, на ней было лишь легенькое платьице с белой огромной кофтой, которая, впрочем, тоже не особо согревала. Но Норико не двигалась. Мимо проносились остальные братики и сестренки: вон пробежал, громко дыша от напряжения, Мико, абсолютно без замедлений несется Джо, вот-вот из-за поворота покажется темная макушка Хитоми. Другие уже давно оторвались, потому что Шиничи-сан запретил надолго выходить из дома. Что-то менялось, глобально, необратимо и определенно не в лучшую сторону. Но дети не были способны почувствовать – лишь плыли по течению, не понимая, но пытаясь подстроиться под перемены. Братики и сестренки все пробегали вперед, но это ничего не меняло. И вот, когда маленький силуэт Эми скрылся за серым зданием, Норико побежала. Почему-то не очень хотелось присоединяться, хотя догонялки всегда были ее любимой игрой. Но это было затеей Реико, той странной сестренки в платье. А она иногда казалась страшной. Вечно смеялась, когда они выходили куда-то, но смех был безумным, холодным, пугающим. Так не смеются дети. Так смеются фарфоровые куклы из фильмов ужасов. Иногда Норико начинало казаться, что все вокруг нее манекены. Просто хрупкая оболочка, которая способна порушиться в один миг. И последует страшное. Потеря контроля. Шиничи-сан множество раз произносил это словосочетание, когда думал, что дети его не слышат. И оно отдавало каким-то могильным холодом, потому что, потеряв контроль однажды, ты уже никогда не сможешь его вернуть. Потерять контроль можно было абсолютно любым способом. Никто никогда не сможет сказать, что выдаст его, спровоцирует, привлечет лишний подозрительный взгляд, который докопается до правды и погубит. И из-за этого надо было сливаться с толпой, не выделяться и исчезать в нужное время. Отличаться от любой компании было грубейшей ошибкой. И Норико это знала. Поэтому побежала вслед за остальными, хотя желание отсутствовало напрочь. Догнать их не составило труда: она была выносливой даже в таком возрасте. Главное – не бежать вперед, не думая ни о чем. Как бы сильно Нарико ни любила бы своих сестренок и братиков, факт оставался фактом: самой внимательной к мелочам была именно она. Поэтому нужно было следить не только за собой, но и за остальными. Увлекшись игрой, они могли не заметить машины, выехавшей из ниоткуда, а попадать в больницу нельзя было ни при каких условиях. Как и выбегать за пределы их квартала. – Стойте! – кричать Норико не любила, но приходилось, чтобы слышно было всем. Хоть она и понимала, что шум привлекает внимание, другого варианта найти она не могла. Но это сработало: дети остановились и все как один повернули свои головы к ней. Почти все. Реико, улыбаясь, медленными шажками подходила к Симидзу, как подкрадывается ребенок к бабочке, сидящей на цветке. – Что-то произошло, Норико-сама? Высокий, ласковый голос и звучавшее абсолютно неуместными обращение. Она не использовала такое обращение даже к Шиничи, и от этого становилось немного страшно. – Мы дошли до границы. Надо развернуться и бежать обратно. Реико опустила глаза и улыбнулась чуточку шире. – Хорошо, Норико-сама. Только договорив эти слова, она с неожиданно высокой скоростью рванула обратно, чуть не сбив с ног Хитоми и посмеиваясь. – Чего замерли? У нас маловато времени! – прикрикнул Мико и бросился вдогонку. Другие не заставили себя ждать, и снова скрылись от глаз Норико. А она осталась караулить границы, как молчаливый часовой, несмотря на то, что Шиничи-сан запрещал отделяться от группы. Обычно запрет не нарушался, потому что в таком возрасте оставаться одному просто страшно. Гонимые всеми остальными и вынужденные соблюдать строжайшие правила, люди обычно сбиваются в группы. Один ты не сможешь защитить себя, по крайне мере, не всегда сможешь. А мать с самого детства учила ценить жизнь. Поэтому Норико осталась стоять и беречь жизни своих сестренок и братиков. Толчок, удар спиной и шеей о что-то холодное. И тихий мягкий голос Джо: – Прости, что сбил тебя. Уже пять. Пора есть. От слов о еде становилось страшно. Хотелось подлететь к братику и крепко зажать ему рот, чтобы люди не услышали этого. Нельзя, чтобы кто-то догадался. Хотелось накричать, но это привлекло бы еще больше ненужного внимания, поэтому голосовые связки выдавали что-то спокойное и такое же холодное, как сугроб, в который они приземлились: – Нельзя говорить такое на улице. – Но тут никого нет! – Неважно. Надо быть аккуратнее. Никто не хотел продолжать этот скучный разговор об осторожности, потому что подобные лекции им постоянно читают перед выходом на улицу. От них легко устаешь, а еще они кажутся немного страшноватыми, если начать искать их истинный смысл. Поэтому они просто молча лежали в снегу, смотря друг другу в глаза. А потом Джо встал и протянул сестричке руку. – Пошли. Рука оказалась теплой, и Норико слегка удивилась, когда Джо не отпустил ее, но ничего не сказала, и поэтому до самых дверей они шли, держась за руки.

***

В столовой для младших было спокойно. Взяв поднос, Норико направилась к краю их длинного деревянного стола. Крыша все еще протекала, и иногда холодные капли падали прямо в чью-то еду, поэтому никто и не садился по левую сторону. Никто, кроме Норико, которая всегда ела в отдаленных от других местах. Она не любила, когда на нее смотрели во время еды, это казалось каким-то сокровенным, очень порицаемым везде, кроме этого места, актом. Даже тот маленький пласт людей, которые могли именоваться ее друзьями, она подпустить не могла. Но взглядов избежать не получалось. Реико, забравшаяся куда-то наверх и доедавшая последний кусочек положенного ей обеда, бесстыдно смотрела почти сквозь Норико, покачивая ногой. Она улыбалась, медленно пережевывая пищу, будто бы это последний раз, когда она может поесть. Маленькие холодные пальцы выбивали на деревянной балке, где она сидела, незатейливую мелодию. Волосы уже начали отрастать и щекотать шею, но ждать следующего раза, когда Шиничи-сан будет иметь неосторожность оставить ее наедине с ножом, можно было почти вечно, поэтому она просто старалась об этом не думать. Доев, Реико наконец смогла выпустить наружу тот единсвенный стих, который был с ней с самого начала и появлялся каждый раз, когда она смотрела на Норико-саму. Лондонский мост падает, Падает, падает...