Пазл

Пятьдесят Седьмая никогда в своей жизни не спала дольше пяти часов. Этого времени ей вполне хватало для того, чтобы оставаться такой же продуктивной, а большего и не требовалось. Привычка спать мало шла из детства, о котором сохранились достаточно обрывочные воспоминания. Но одно объединяло это кусочки: чувство постоянной опасности. А, когда тебе что-то угрожает, тратить свое время на сон не кажется разумным, несмотря на то, что недосыпание сказывается на организме не лучшим образом. Как бы парадоксально это звучало, но рассветы Пятьдесят Седьмая начала встречать только пять лет назад. Хоть она никогда никому не говорила о таком, но замечать прекрасные вещи вокруг себя девушка старалась почти всегда. Этому ее научил старый друг, который тоже остался где-то в недрах кусочков детских воспоминаний. Работавшей вместе с полицией Пятьдесят Седьмой не составило бы труда разыскать его, но что-то в подсознании каждый раз мешало это сделать, а чутье она привыкла слушать. Вот и сейчас, даже не смотря на часы, Пятьдесят Седьмая поняла, что пора подниматься. Благо, биологические работали почти идеально. Она даже не стала заправлять кровать. Почему-то чертовски хотелось вдохнуть воздух с улицы, пускай грязной и пыльной, но почти успевшей стать ей родным местом и пристанищем. Ничто никогда не будет тебе родным местом. Эта мысль поразила мозг маленьким уколом, но развиться ей девушка не позволила. Слишком уж сильно это отдавало той горечью, что оставалась незаметной тенью на языке после каждой трапезы, после каждого разговора с коллегами. Но верить такому нельзя. И не очень хочется. Пятьдесят Седьмая протянула руку к шторе и на секунду замерла с тканью в ладони. Очень мягкий материал приятно лип к коже, его салатовый цвет успокаивал. И почему она раньше не замечала, какие прекрасные шторы висят в ее квартире? Но раздвинуть их все равно надо было. Хоть солнце только встало, свет все еще оставался каким-то легким и совсем не резким. Он окутывал комнату, нагревал ее, и от этого еще больше хотелось распахнуть окна, что Пятьдесят Седьмая и сделала. Свежий воздух маленьким вихрем ворвался внутрь и позволил девушке наконец вздохнуть полной грудью. Это возродило в ее голове одно воспоминание из детства. Тогда окна надо было держать плотно закрытыми, и она постоянно следила, чтобы все остальные следовали этому указу, потому что иначе могло произойти что-то страшное. Чувство серьезнейшей ответственности, не покидавшее ее почти никогда, медленно разлилось по грудной клетке, заставляя вспомнить еще два слова, неразрывно связанных с детством: братики и сес… На этом моменте она вынырнула из собственной памяти, заставив мозг сконцентрироваться на городе, что виднелся за окном. Он казался абсолютно незащищенным, спящим, нуждающимся в помощи, и девушка иногда терялась, глядя на него. Но при этом выражение ее лица ни на секунду не менялось, потому что чуть ли не с самого рождения она привыкла хранить все эмоции где-то глубоко внутри, так как на ней лежала тяжелейшая обязанность — обязанность защищать и заботиться о близких и окружающих, о тех, кого она называла теми двумя словами, и уже в самую последнюю очередь — о себе. Кто-то когда-то ей сказал: «Никогда нельзя дать волю эмоциям», и с тех пор Пятьдесят Седьмая следовала этому совету, словно догмату. Девушка прикрыла бледноватые веки, позволив темно-серым глазам привыкнуть к бодрствованию. Надо было закрывать окно и идти готовить себе завтрак, чтобы успеть на работу раньше остальных и не попадаться на глаза большинству полицейских, но все те эгоистичные желания, которые она душила в себе с самого детства, будто приковали ее к месту у окна. Хорошо, что Пятьдесят Седьмая уже давно научилась с ними бороться. Захлопнув шторы, она спокойным шагом направилась к зеркалу, стоящему в прихожей. На самом деле, она не любила прихорашиваться, да и никогда этого не делала, но, несмотря на то, что одеваться можно было и после трапезы, завтрак хотелось отсрочить буквально каждый день. Поэтому, дойдя до «лживого стекла», девушка взяла в руку потрепанный деревянный гребень и принялась расчесывать гладкие темные волосы, аккуратно подстриженные до груди. Она вспомнила, как в детстве некий мальчик по имени Мичио с коротким черным пушком на голове и пронзительными сине-зелеными глазами серьезно сказал ей, что «ее длиннющие патлы могут мешать в бою», и, хотя они оба были детьми, Пятьдесят Седьмая поверила, и из-за ответственности за все те жизни мысль о битве не показалась глупой и абсурдной. Это воспоминание чуть не пробило толстый лед, за которым брюнетка прятала эмоции, и не заставило ее усмехнуться. Но даже наедине с собой нельзя терять бдительность. Внимание к мелочам — вот, что спасает жизни. Волосы были приведены в порядок, осталось лишь сменить пижаму на обычную одежду. Благо, ей позволяли ходить в гражданском, пока ее помощь не потребуется прямо на месте преступления. Вещи всегда лежали приготовленными на спинке стула. Темные брюки, разглаженные точно по стрелкам, идеально выглаженная белая рубашка, пиджак без единой пылинки на нем. Все это стало привычным, все это было казалось таким же собранным, прочным и аккуратным, как и сама девушка. Как это смотрелось на ее теле, Пятьдесят Седьмую не очень волновало. Как и само тело, впрочем. Она никогда не смотрела на себя с человеческой точки зрения: насколько она сейчас красива, что сейчас считается красивым, стоит ли часами лежать на солнышке или загорелая кожа нынче не в почете — все эти вопросы одинаково не волновали ее. От тела требовалось всего ничего: быть крепким, сильным и выносливым. И все. Закончив утренние переодевания, девушка задумалась, вспоминая погоду. Судя по всему, на улице было достаточно прохладно, поэтому она сняла с собственноручно повешенного рядом с зеркалом крючка теплый коричневый шарф и, перекинув его через предплечье, отправилась на кухню. Воздух тут был заряжен чем-то угнетенным и тяжелым. Дубовый стол, который не смогла сделать уютным даже белоснежная кружевная скатерть, деревянные стулья, казавшиеся некрепкими и очень неудобными, белые шкафчики, висевшие почти под потолком, маленькая отдраенная плита, стерильная чистота и жужжание огромного двухдверного холодильника, лишь нагнетавшее и так напряженную атмосферу. Хотелось сбежать из этого места с черными обоями, но бежать было некуда. Надо было есть. Абсолютно не показывая внутреннего волнения, Пятьдесят Седьмая уверенными шагами направилась к металлическому холодильнику. Обвив длинные пальцы вокруг ручки, она потянула за нее. Когда дверца была открыта, дело оставалось за малым — надо было всего лишь протянуть руку и взять первый попавшийся контейнер, что девушка и сделала. Потом, вернув металлическую дверцу в исходное положение, девушка аккуратно села на жесткий стул, открыла свой завтрак, глуша в голове любые мысли, ищущие сходство между этим и бэнто, которые сослуживцы приносили на работу, и начала поглощать свою пищу. Доев, она тщательно протерла стол и стул влажной тряпкой, хотя особой нужды в этом не было, и избавилась от контейнера, кинув его в специальный красный ящик, ярким пятном мозоливший ей глаза. Потом девушка трижды вымыла руки и только после этих процедур она отправилась к дверям. Веселой трелью ее отвлек звук, оповещавший о новом сообщении. Это был второй рабочий номер, пользование которым было строго запрещено, если дело не касалось чего-либо срочного. Такими же аккуратными шагами девушка направилась к тумбе, в которой хранился этот телефон. Старая розоватая раскладушка, чуть сильнее протертая справа, но справлявшаяся с основными функциями. Раскрыв ее, Пятьдесят Седьмая увидела сообщение, заставившее девушку немного удивиться, но это удивление осталось, как обычно, внутри. Код 1783. Машина у подъезда слева. Чутье, никогда не обманывавшее девушку, подсказывало, что это смс послужит началом для чего-то грандиозного.