Мы вернулись домой

Дорога получилась ужасно скучной и утомительной даже для меня, несмотря на отменное вот уже пять лет здоровье и, казалось бы, неистощимый запас сил. Ни чтение, ни попытки рисовать, которыми я отвлекаюсь обычно, на этот раз не помогали — газеты раздражали, книга не увлекала, а все бездумные наброски рано или поздно превращались либо в портрет жены, либо в картины старых военных дней, которые мне нравится вспоминать больше, чем следовало бы. Неудивительно, что я был рад прибытию. Этим вечером я возвратился в Нью-Йорк после долгой, в несколько месяцев, командировки, одной из тех, обстоятельства которых не разглашают, и удовольствие слышать привычный с рождения выговор, видеть знакомую сутолоку людей и автомобилей — хотя последних со времени моего детства изрядно прибавилось — заглушало и воспоминания о поездке, и тревоги о будущем. К тому же, я предвкушал долгожданную встречу. Сразу с вокзала отправился в «Восемь часов» — забегаловку неподалеку, в которой никогда раньше не бывал, но в которой меня уже ждали. Хорошо, когда тебя ждут. С этой мыслью я и толкнул стеклянные двери бара. А зайдя, сразу выхватил взглядом знакомый затылок и спину. Баки. Стакан виски и сигарета в руке. Полуулыбка уголками рта и задумчивый взгляд. Баки Барнс, мой старый друг, почти что не изменился с начала сороковых. Или даже с тридцатых. Да и с конца двадцатых, если уж на то пошло. Разве только виски начали серебриться. Я улыбнулся и опустил руку на его плечо. Бросил на стойку шляпу. Бар оказался неплохой. Уютный. Сливались в общую мелодию разговоры и стук стаканов, откуда-то слева и сверху неслись звуки радио, глухо освещали стойку и столики возле стены бра в абажурах с подвесками из граненого стекла. Я рассеянно отметил попытки хозяина заведения выдержать обстановку в модернистском стиле. Я стараюсь не жалеть, что бросил рисование, когда записался в армию, но такие вещи по-прежнему замечаю. — А вот и капитан пожаловал, — довольно протянул Баки, обращаясь, по-видимому, к своему виски. Затем он развернулся ко мне, сияя знакомой обаятельной кривоватой ухмылкой: — Стиви! Ты заделался Капитаном Африкой? Загорел аж до черноты! — Это допрос, детектив? — поддержал я шутку, усаживаясь на соседний стул. Железные ножки, этот стул должен был выдержать мои двести с чем-то фунтов, хотя я все равно чувствовал себя, словно петух на канареечной жердочке. Ненавижу барные стулья. — Ммм, — Баки вернулся к своему виски, залил в себя последний глоток залпом и показал бармену повторить. — Я тебе ничего не говорил. Кто доложил? — Никто, Бак. Ты хвастал, что тебя обещают повысить еще до… до моего отъезда. Сколько это было — полгода назад? — Меньше, месяцев пять от силы. Полгода — это в прошлый раз, Стиви. Я подавил вздох. Новоявленный детектив говорил без обиды, но и так было ясно, что для людей, практически выросших вместе и бок о бок прошедших войну, мы видимся слишком редко. Иногда мне хотелось, чтобы он упрекнул меня прямо — мне ведь и самому не хватало его, я хоть мог бы об этом сказать, как-нибудь оправдаться. Указать в свою очередь, что он сам отказался работать вместе, предпочтя СНР обычную постовую службу. Только Баки, даже имея право, не так часто меня в чем-нибудь упрекал. — Все равно, — игнорируя чувство вины, бодро заявил я. — Если бы тебя не повысили за это время, я бы здорово удивился. Бак ответил усмешкой, глядя прямо перед собой. — Поздравляю, детектив Барнс, — принимая у бармена наши напитки, примирительно сказал я и приподнял стакан. Друг оттаял: — Спасибо, Стиви, — тепло произнес он, в свою очередь салютуя обновленным бурбоном. — Даже не представляешь, как я рад увидеть тебя. От улыбки в углах его глаз пролегали морщины — неглубокие, для этого мы с ним оба пока еще были слишком молоды, но похожие на те, что я видел когда-то у мистера Барнса, его отца. Это кое о чем мне напомнило: — Как Ребекка? Когда ее срок? Баки разом оживился и просветлел: — Да ты все пропустил, старина! Она вот уже месяц как родила, обе чувствуют себя великолепно, мой зять прибегает порой отоспаться — Бекке и без него есть, кого осчастливить пеленками, а бедный парень уже сам на себя не похож. Девчонка характером явно в мать, любит внимание. — То есть, в дядю? — Да, — не стал отпираться Бак, — и в дядю, конечно, тоже. Сестра все говорит, что если бы родился мальчик, имени Джейми ему бы не миновать. — Ты ненавидишь свое первое имя. — Конечно, оно обычное. Так что умница Сара родилась девочкой и… — Подожди… Сара? У меня слегка перехватило горло. Баки искоса поглядел на меня, улыбаясь из-за поднесенной ко рту сигареты: — Сара. Она блондинка, пошла в своего отца, а Бекки любила ее, твою маму. Миссис Роджерс позволяла мне таскаться к вам с мелкими, помнишь? — Да… Хотел бы я их повидать. — Так зайди, — веско обронил Баки, — тебе же не нужна для этого моя компания, болван. Сестра тебе когда угодно будет рада. Я кивнул. Не в первый раз за последние дни — за последние месяцы — меня охватило чувство, что по собственной глупости я теряю все лучшее, что у меня есть. Всех самых лучших людей. Странно — когда жизнь была полна трудностей, бесконечной борьбы с нищетой и моими болезнями, или позже, во время войны — мы сбивались поближе друг к другу, поддерживая и помогая. Стоило же войне завершиться, а нам, увешанными заслуженными наградами, вернуться в свои дома — и нерушимые, казалось, узы неожиданно начали рассыпаться, как карточный замок. Я солгал бы, сказав, что не знаю, почему мы почти разбежались с Баки. Просто я был болваном. Я женился скоро вот уже три года как. Пегги, получив предложение продолжать службу в подразделении СНР, будучи урожденной англичанкой, перебралась со мной в Америку. Нашего общего жалования и неожиданных денег от продажи военных облигаций — к своему стыду я рекламировал их некоторое время, ими же со мной и другими артистами периодически и расплачивались — хватило, чтобы снять небольшую квартирку и сыграть скромную свадьбу. На этой свадьбе, разумеется, был и Баки, и те из наших товарищей, которые смогли приехать в Нью-Йорк. Но вот дальше… Баки отказался от предложенной работы в СНР, как и другие Коммандос. Но если все парни просто хотели вернуться уже по домам, снова заняться привычным делом, — то у Баки, до войны работавшего механиком, такой возможности не было. Это довольно горько — видеть, как все повернулось. Когда-то именно я стремился попасть в Европу и воевать там. Ради этого я рискнул жизнью и в обмен получил такое здоровье и силу, каких прежде представить не мог, из почти что калеки, ходячего медицинского справочника превратившись в лучшего солдата армии США. Я не стал бы говорить, что война принесла мне только хорошее — человек, которому пришлось убивать, и оставшийся в здравом уме, никогда не скажет такого — но все же я получил немало. Баки никогда не мечтал о войне, он пошел служить по призыву — и как с ним обошлась война… Нет несправедливости большей, чем когда молодой статный парень уходит на фронт завидным женихом, а возвращается с нее истощенным мрачным калекой. И дело не только во временами отнимающейся левой руке. Там, в Европе, я наблюдал за этим каждый день — за западающими глазами и острее очерчивающимися скулами; за холодеющим взглядом и тем, как яркая улыбка превращается в редкую кривоватую, вымученную усмешку. У Баки особый дар, оставаться обворожительным в любом состоянии — как художник, я не раз это отмечал. Поэтому перемены в нем никому, кроме меня, не казались существенными — до конца войны. На войне всем снятся кошмары, нет ничего естественнее. Но нет ничего хуже, чем когда возвратившийся с войны герой ложится спать в своей детской спальне в доме своих родителей, а среди ночи будит домашних криком, стонами, угрозами на немецком и бранью на всех известных ему теперь языках. Солдатам сложно возвращаться по домам. И в особенности, бывшим военнопленным. Мы с Пегги тоже проходили через это, так или иначе. Но нам с Пегги, говоря откровенно, досталось гораздо меньше — к тому же, медовый месяц и обустройство совместного дома здорово отвлекают ото всех сложностей. И от друзей тоже, как оказалось. Нет, когда я понял, что Бак не в порядке, я пытался как-то помочь. Проблема в том, что мы с ним два сапога пара — оба гордые упрямцы, не выносим принимать помощь. Всю жизнь мы с ним одновременно и поддерживали друг друга, и соревновались друг с другом, как и положено молодым парням, старались перещеголять один другого кто во что горазд. Баки был популярен у девушек — я был талантлив в рисовании; Баки умел договариваться с людьми — я на все имел личное мнение и мог настоять на своем; Баки был балагуром — я остер на язык. Мы были разными и дополняли друг друга. Только одним я всегда бесповоротно проигрывал приятелю — здоровьем. И это не делало меня хуже в его глазах, я не раз получал от него поддержку и участие, предложения помощи, хотя старался никогда не пользоваться ими, опасаясь быть жалким даже в самые тяжелые времена. Это стало чем-то вроде условия нашей дружбы — будь поблизости, но не вмешивайся до последнего. Я даже не благодарил, когда друг ввязывался в драки следом за мной. И считал это правильным. На войне оказалось, что условие работает в обе стороны. Баки Барнс мог быть ранен, измучен пытками и многочасовым маршем, но не позволял поддержать себя лучшему другу. Он мог быть вымотан недосыпом, голодом, нервным напряжением и черт знает чем еще — но никогда не позволял себе пожаловаться своему капитану иначе как в шутку. Он мог сходить с ума по возвращении домой — но к нам с Пегги он всегда заявлялся одетый в костюм, с неизменными цветами для моей жены и с россыпью шуточек на кончике языка. Я знал, что у него проблемы — так или иначе, скрыть такое друг от друга мы бы не смогли. Однако, я не мог вмешаться, не мог ни настоять на том, чтобы он принял предложение о работе от кого-нибудь из моих новых знакомых, ни даже просто напоить его и дать как следует выговориться — просто потому что никогда не позволял ему сделать подобное с собой. Я всегда был эгоистом, что бы ни вещали об этом теперь журналисты и прочие знатоки душ. Мучаясь от своих болячек в тридцатых, я даже не думал, что когда-нибудь помощь потребуется не мне, а уже от меня. Все, что мне приходило в голову в те времена — это чаще звать Баки к нам. Но и тут были сложности. Пегги и Бак не то чтобы не любили друг друга. У них были странные отношения, не до конца понятные мне. Они уважали друг друга, без сомнения, и каждый отзывался о другом только с одобрением и симпатией — но, несмотря на это, они словно старались избегать друг друга, обходить по широкой дуге. Когда я говорил Пегги, что иду куда-нибудь с Баком, или что тот заглянет на обед, по ее лицу всегда пробегала легкая тень. А Бак, приходя, перед тем как проследовать в гостиную, чтобы поздороваться с хозяйкой, всегда нервно встряхивался, будто должен держать экзамен. Сначала я надеялся, что они привыкнут друг к другу, но чем чаще они встречались, тем отчетливей становилось напряжение. И оно стало невыносимым — однажды. После того как моя жена задумала навестить родню в Англии. Меня самого дела службы удерживали в Нью-Йорке, так что наш пустой дом оставался в моем распоряжении. Недолго думая, я пригласил друга, который как раз пытался съехать из дома родителей, но никак не мог подыскать жилье — как и работу, с плохо слушающейся левой рукой — пожить в это время у нас. К моему удивлению, Баки тогда согласился. Он явно был совсем измучен и возможно, ему нужна была эта передышка. С Пегги я сообразил поговорить позже. «Нет» — сказала мне жена, — «прости, Стив, я понимаю, что вы лучшие друзья, и я рада видеть всех твоих друзей в любое время дня, но это дом нашей с тобой семьи, и я бы хотела, чтобы у него были стены. Кроме того,» — добавила она, — «нам обоим есть о чем подумать. О нас, а не о Баки». Пегги никогда не лукавила — за это я тоже ее любил. Если она что-то говорила, то это не было попыткой манипуляции или уловкой, словам этой женщины я всегда мог доверять — сколько мужей могли таким похвастаться? Я не стал настаивать. У нас с Пегги были уже проблемы из-за нашей совместной работы, как она и сказала. Мы пытались тогда не дать им пошатнуть наш совсем еще неокрепший брак. Которому, впрочем, так и не удалось окрепнуть. Но в тот день я был уверен, что на кону отношения с матерью моих будущих детей и не стал сомневаться. В конце концов — думал я — мы же остаемся в одном городе с Баки. Что-нибудь да придумаем. Бак, когда я сказал ему шуточно, что неделя в сугубо мужской компании отменяется, лишь весело улыбнулся — и я сам не понял, почему эта улыбка резанула мне по сердцу: «Твоя миссис расчищает местечко для своего гнездышка, а, старина? Одобряю!» После этого все мои предложения пойти куда-нибудь вместе — хоть на бейсбол — разбивались как волны о берег. Баки не отказался ни от одного из них, но предложил не загадывать. «У меня есть работенка на примете, хочу попробовать, могу быть занят первое время» — сказал он. «Подожди, я думал, мы договорились, что ты наконец придешь к нам в нашу чертову телефонную контору?» — удивился я, потому что в последнее время Баки, действительно, начал поддаваться на уговоры. «Нет, плохая идея,» — покачал головой мой друг. — «Глупо было и думать, что все может быть так же как раньше. Пораскинь-ка мозгами, Стив. Пегги». Что ж, служить вместе с женой было в самом деле непросто. Возможно, Баки был прав и служить вместе с женой и своим лучшим другом оказалось бы еще хуже. Я готов был попробовать, но не мог решать за нас всех. После этого мы с Баки стали видеться реже. Поначалу он и в самом деле был слишком занят на службе. Как его только взяли в полицию, сухорукого, я не знал, но решил не расспрашивать. Было в целом обидно, что один из Коммандос — мы же стали легендой за время войны, — лучший стрелок сто седьмого пехотного, отличный сержант, начинал путь с работы обычного постового. Баки, кажется, было на это практически наплевать. Он однажды позвал нас с супругой на двойное свидание — пришел в новенькой форме, даже больше того — с той самой своей девушкой, Конни, что провожала его вечером перед отплытием в Англию. Словно Баки пытался вычеркнуть войну как плохое воспоминание, начать оттуда же, где закончил мирную жизнь. Я был рад за него, он отлично держался, не выпускал руки своей девушки, которая ничуть не удивилась, услышав мою фамилию и звание, хотя явно все поняла. Ужин проходил весело и тепло. Пегги сразу же учинила Конни по-британски вежливый допрос, почти тут же смягчившись и став приветливой — та понравилась ей. Я увлекся рассказами Баки о новой службе и о том, как они с Конни встретились — совершенно случайно — на Кони Айленд, и о семье Барнсов… Как гром среди ясного неба прозвучало, что Баки и Конни подумывают пожениться — он пока не просил ее руки прямо, но они двое изводили друг друга шутливыми намеками. Слишком быстро, как сказала позже жена, но я думал — если эта девушка заставила его ожить, то Боже благослови ее. Это был славный вечер. Странно лишь, что, когда он закончился и Конни, прощаясь, чистосердечно понадеялась, что в будущем мы станем дружить семьями, Пегги сочла нужным заметить, как много у нас с ней дел на работе и как редко удается выбраться куда-либо. Помню неуловимо изменившийся взгляд Баки в этот момент, когда Конни сочувствовала нам с растерянной вежливостью. Мне и самому стало неприятно. На этот раз объяснений холодности Пег по отношению к моему лучшему другу у меня не было. «Стив,» — кивнул приятель мне на прощание, — «Хорошего вечера,» — он отдал честь Пегги, — «мэм». Мы с женой в тот раз снова повздорили. Начали разговор о предложении Конни, затем незаметно для себя перешли на работу… На самом деле, у Пегги не было особенных дел на службе — в том-то беда и была. Точнее, даже не так — напротив, на нее, единственную женщину в СНР, свалили всю бумажную волокиту, все отчеты и документы. Черт возьми, поначалу ее посылали за кофе, словно она была секретаршей! Но от этого мы на пару смогли отучить и коллег, и начальство. Даже немного позабавились в процессе. Разыгрывали сценки из репертуара «фурия и подкаблучник», хохотали, как школьники, улизнув в архив, давясь смехом, шикая друг на друга и зажимая ладонями рты, после того как в очередной раз оставляли Дули красного, как рак, негодующего по поводу нашей выходки… целовались, размазывая по губам помаду Пегги, в этом же архиве. Но хуже было другое — ей никогда не давали настоящих серьезных дел. С этим детскими выходками было уже не справиться. А ведь Пегги была хороша. Она, на своих каблучках, со своим приметным британским акцентом и роскошной внешностью, с парой мелких игрушек, оставшихся у нее еще после операций с Коммандос, зачастую стоила группы подготовленных вооруженных мужчин, проворачивая сложнейшие операции с блеском и аккуратностью там, где Томпсон с командой остались бы с абсолютно пустыми руками и, вполне вероятно — парочкой огнестрельных ранений. «Пошлите Пегги,» — говорил я парням. Агенты скрывали смешки за кашлем. «Тебе стоит чуть больше беспокоиться за жену, Роджерс,» — как-то раз приватно заметил шеф. «Сэр, я не беспокоюсь, потому что видел ее в деле. Если вы помните, мы вместе воевали». «Мои агенты не суперсолдаты, Роджерс,» — хмыкал Дули, — «они не смогут делать свое дело, если им нужно будет прикрывать еще и твою половину». Они словно намерено не понимали. Не верили ни мне, ни собственным глазам. Ни саму Пегги, ни ее заслуг не замечали. Для всех она была просто подружка Капитана. Но все это были пока еще служебные проблемы. Наши личные с ней беды начались когда мне все-таки предложили пойти на задание совместно с женой. Когда я ответил: «Нет». Когда сказал: «Нет-нет, не в этот раз». И подходящего раза с тех пор ни разу не представилось. А почему — никто не стал вникать. Я не был рядовым агентом СНР. Как правило, мне поручали самые опасные дела, самые безнадежные, не требующие разведки, где зато требовалась быстрота и сила. Не только Пегги — я почти что никого с собой не брал. Порой я думал, как же мне недостает своих ребят. Война закончилась, но на моих делах другим агентам, даже тем, кто сам прошел войну, не находилось места. Это была работа для солдат. Может быть, я поэтому еще тащил своего друга, своего сержанта, Баки, к нам. Я доверял Пегги. Не брал ее с собой не потому что она была женщиной — просто она была агентом. Да, мы воевали вместе, она хороша была и с автоматом в руках — но у нее не было внутри того, что есть у всех военных, того темного места в душе. А оно всегда было во мне и появилось в Баки. Из парней Нью-Йоркского отдела я видел это, может, лишь у Сузы — иногда. У шефа. И я не хотел видеть этого у Пегги. Вовсе. Никогда. Но объяснить мои соображения казалось невозможным. Дело было сделано. Одна фраза — и меня вместо чудака стали считать просто несчастным лицемером. А Пегги перестала доверять. Я никогда не умел толком обращаться с женщинами. Даже женитьба мало помогла. Мы возвратились с войны. Мы. Я. Баки. Пегги. Мы поженились с Пегги, Бак нашел невесту. Казалось бы, — нам жить да поживать… — Хей, — протянул мой друг, смакуя свой бурбон. — А будни полицейского не так скучны, как ты считаешь, Кэп. — Я не считаю, Баки, — открестился я. — Ты говорил, что спасать мир тебе поднадоело, лучше вытаскивать обычную шпану из подворотен… — Это у меня всегда неплохо получалось, — согласился Баки. Я лишь поморщился. «Шпаной» он звал меня. — Но угадай, кого я задержал вчера на ограблении. Кража со взломом, тонкая работа. Деньги и все ценности остались на своих местах, вором была взята только склянка с духами. — Это интересно, — я развернулся к нему. — Дам тебе приметы, — Баки картинно поднял бровь, видя, что заинтриговал меня, — шикарная фигурка, яркая помада, мне при ее виде хочется встать по стойке «смирно». — Нет, — сказал я. — Да! Я открыл рот. Закрыл его опять. — Пегги? — спросил я наконец. — Да, твоя… бывшая жена, — он весь посерьезнел. — Не знаю, что она забыла в этом доме, если честно. Мне наплела какой-то женской чуши про роман, который был ошибкой, и забытые в ночь безудержной страсти вещи… Я на мгновение отупел, пытаясь переварить эту мысль. — Но, может быть… она действительно… Мы с ней четыре месяца как окончательно расстались. Не похоже на умную и горделивую Пегги бросаться с головой в романы, да еще и такие, которые могут стать ошибкой, но с другой стороны — ну, она ведь имеет право. Документы даже уже подписаны. Она снова мисс Картер. — Стив, — Баки сжал мне загривок, как еще в юности делал частенько, желая меня ободрить, — даже не думай, старик. Владелец дома слишком мерзкий тип, и вокруг него много подозрительного творится, я же не зря приглядывал за тем домом. Да Картер и не пыталась сделать свое вранье хоть каплю правдоподобным. Сказала для протокола. — Протокола? — не понял я. — Вот именно, — кивнул приятель, — сам знаешь, вам, крутым ребятам из Резерва достаточно помахать удостоверением перед носом неудачников из полиции, и нам придется отдать вам все улики и еще лизнуть задницы напоследок. Но твоя бывшая отделалась личной историей. Мы с ней всю ночь сочиняли чертово признание, которое бы позволило мне отмазать ее. Она совсем не хотела, чтобы ваше начальство пронюхало что-нибудь. Я покачал головой, хоть порядком встревожился: — Пегги знает, что делает. — Разумеется, знает, — хмыкнул Бак, — она себе на уме. Он чуть-чуть помолчал. — Она спрашивала о тебе, — наконец, сообщил он, — как ты, видел ли я тебя, когда ты приедешь. — Она знает, — растеряно заметил я, — мне сегодня придется забрать с ее новой квартиры вещи. Бак взглянул в мой стакан и потребовал обновить его. Я качнул головой: — Мы ведь выяснили уже, Баки. Я не могу опьянеть. — Заткнись и соблюдай общепринятые традиции, парень, — проворчал Баки, — тоскуя о таких женщинах, нужно пить. Когда виски опять заиграл в стекле, Баки продолжил: — Ей тоже плохо, старик. Твоей девочке. Мы же всю ночь провели с ней в участке. Я сочинял с ней рапорт, к которому не могло бы придраться начальство, а она там сидела, в камере… Я ее такой в жизни не видел. Нет, держится она славно, но я помню войну и… тебе что-нибудь нужно сделать, Стив, с этим. Она явно скучает. Думает о тебе. Когда спрашивала, не хотим ли мы съехаться снова, как тогда до войны… Это ясно как день. А потом Баки поднял свой виски и разом прикончил его. — А ты пробовал вернуть Конни? — спросил я. — Это разное, Стиви. Нет. Это я от нее ушел. Все, и забыли это. Свой долг я на сегодня исполнил. Так где ты так загорел-то? Мы еще посидели немного, болтая о чем-то пустом, а потом просто молча — в уютном молчании понимающих собеседников. Баки не предложил переехать к нему, как я этого ждал. Я был рад, хотя части меня сильно недоставало времен, когда мы жили в Бруклине перед войной — о которых я некогда и рассказывал Пегги. Хотя мне не хватало его. Но есть время побыть одному. Или нет. Если Баки был прав. Я не знал. Потому что, хотя он и знал меня словно облупленного, и был прав, говоря о тоске, но я вовсе не чувствовал, что готов вновь мучительно восстанавливать свои отношения с Пегги. Я уже успел кое-как их пережить в своей чертовой командировке, но рана была свежа. Когда мы с другом обнялись на прощание, слыша, как он сказал: — Ну, удачи, сопляк, — я не смог даже просто кивнуть. Я понимал, что мне надо делать. Мне, хоть всю жизнь ищи, никогда не найти другой такой женщины. Я обязан был хоть попытаться вернуть ее. Стоит ли — я не знал.