Мы вернулись домой

Пег уже собрала для меня чемоданы. По ней нельзя было сказать. что она не спала этой ночью — только слегка бледна, но бодра и по-прежнему невыносимо красива. Она улыбнулась мне: — Рада видеть тебя, Стив. Последнее время брака мы забыли про все эти нежные прозвища, «милый» и «дорогая», но сейчас мое имя звучало в ее устах с той же лаской, что в самом начале. — Здорово выглядишь, Пег. Она оглядела меня: — Боюсь, ты выглядишь куда хуже. Загар тебе не идет или Дули и в правду отправил тебя в мясорубку? — И то, и другое, — ответил я честно. — Как ты? Когда мы наконец-то решились с ней разойтись, она сделалась мягче, чем раньше, как будто считала себя виноватой в разводе. Я так и не смог решить, было ли это общей виной или только моей, или вовсе виной обстоятельств. Да, она предложила развод, она на нем настояла, она, кажется, была рада ему… Мы прошли в ее комнату. Тесно. Стенная кровать, стол, шкафчик. Вещи были уже распакованы, но еще не уложены — их пока разбросали по поверхностям, что совсем не похоже на аккуратистку Маргарет. Кажется, Пег снимала комнатушку с подружкой, работавшей вечерами. Спали, видно, по очереди. Немного она получала в СНР. Почему? Но она не простит, если я стану спрашивать Дули. Устала меня прощать. — Видел Баки, — сказал я. Присел на ее кровать. Почему-то задумался, может ли молодую даму как-то скомпрометировать посторонний мужчина в комнате, если тот ее бывший муж. Пегги присела рядом, отработанными движениями собирая еще слегка влажные после душа волосы в тонкие прядки, укладывая их в смешные колечки на голове. Утром получатся волны. Я всегда обожал ее эти колечки. Я всю ее обожал. — Знаешь, — все же сказал я, уставившись на ее быстрые пальчики, — кажется, что-то я упустил. Очень важное для меня. Может, самое важное. Сам виноват, конечно… «Пег, пойдем на свидание» — вот, что я хотел сказать. «Пег, попробуем заново?». «Дай мне последний шанс». Я замялся. Боялся отказа. Согласия, впрочем — не меньше. Это все было сложно, а я, в самом деле, устал. Пегги бросила разбирать волосы. — Знаю, — сказала она очень мягко. — Он так по тебе скучает. Я, нахмурившись, поднял взгляд от ее рук к глазам. Скучает? — подумал я. — Она что же, о Баки? — И это ужасно, знать, — продолжала жена, — знать, что именно я не хотела видеть его у нас слишком часто. И мы оба с тобой, Стив, знаем, что именно из-за меня вы тогда стали меньше общаться, хотя я и видела, как тебе не достает твоего друга. Прости, мне действительно теперь жаль. Это странно — но иногда слышать такие признания, знать, что кто-то еще понимает, как трудно тебе далось что-то, слышать искренние извинения, наконец — это тоже бывает тяжко. Потому что до тех пор ты терпишь, сжимая зубы, загоняя эмоции вглубь, ведь есть что-то важней. Но когда слышишь: «Жаль, это было напрасно» — все задушенные недавно чувства неожиданно просыпаются, расправляя примятые крылья, бьются, режут сердце и вспыхивают ослепительной болью. Мне же, правда, был дорог Бак. Пегги даже не знала, насколько все было серьезно. С детства вместе, со школьной скамьи. Мы прошли с Баки все: славу так же, как нищету, войну так же, как подворотни. Он стал мне ближе брата. И я стал ему ближе родных — а семью он любил. Мы были всегда вдвоем. Когда Баки призвали, мне было обидно не только оттого, что он заполучил мое место в рядах нашей армии — то, о чем я мечтал, то, чего он не мог оценить — но еще оттого, что нам нужно будет расстаться. Если б я уезжал, я, наверное, даже бы и не задумался, — но уезжал-то Баки. Мне казалось, его у меня отнимают. А после была война. Бак, потерянный, в этой лаборатории. Я его отыскал. Я тогда ликовал, был безумно и тихо счастлив. А еще я боялся. Нужно было собрать отряд, нужно было сразиться с врагом опытней и сильнее меня — в тренировочном лагере я едва научился справляться с винтовкой, а Шмидт возглавлял свою личную армию. Мне было страшно — не справиться, опозориться, как я привык до сих пор, будучи больным хлюпиком, попросту подвести всех. И я позвал Баки. Позвал друга, в котором я был уверен, с кем мне было спокойней. И Баки пошел. Он знал уже все о войне. Он мог отказаться. Отправиться в тыл по ранению, даже с наградой за храбрость — ведь уже заслужил. А он встал у меня за спиной, прикрывая меня огнем, когда надо. И телом своим — однажды, выжил чудом тогда, едва не лишился руки… Да, мы были близки. Может быть — чересчур. Однажды, замерзая с отрядом в горах, мы разбили свои палатки, легли по двое, чтобы было теплее, и я вместе, конечно, с Баки. Мне приснился какой-то невнятный кошмар, но проснулся, что странно, я возбужденным до боли. Здоровье это несчастное — прежде эти проблемы бывали весьма редки. А теперь — на войне, на снегу, с лучшим другом, сопевшим во сне со мной рядом — я буквально с ума сходил от невозможности как-то призвать к порядку свое тело. У всех иногда бывало, разумеется — парни грубо подтрунивали друг на другом или предпочитали не замечать. Женщин не было, девушки в штабе хранили свою репутацию, медсестрички же были скорее отрадой души, что бы кто о них ни болтал. С Пегги мы в это время еще продолжали держать дистанцию, — может быть, и напрасно, — боясь опошлять зарождающуюся любовь. Так что я лежал впотьмах и отчетливо сознавал, что приятель проснулся, хотя и молчит. Сгорал со стыда, ощущая, что меня возбуждает уже даже просто тепло человека — неважно, какого пола. Даже просто его дыхание. «Все нормально, Стив» — сонно сказал Баки, — «кто вообще стесняется-то уже? Гейб, вон, хвалится только, зараза. Знал бы он, как проигрывает». Его голос слегка прояснел к концу речи, но звучал напряженно. «И вовсе я не стесняюсь, » — огрызнулся я, — « может, мы ляжем как-то»… Я попробовал лечь по-другому, так, чтобы не прижиматься к Баки. Но получилось плохо. В какой-то момент, оказавшись с ним лицом к лицу, я ощутил дыхание у себя на губах — Баки просто лежал, ничего не имея в виду, это я был настолько неловок. Но когда я застыл, отупев от желания, просто не в состоянии отказаться от этого сладкого чувства — близости, тепла, яркой иллюзии скорого поцелуя — пытаясь лишь удержаться и не ткнуться вперед, как тюлень — Баки тоже застыл. Я одним только голым инстинктом уловил его оцепенение — уловил и правильно распознал. Потянулся к нему — медленно, словно бы против воли, закрывающему глаза. А потом было только все учащающееся дыхание, и поверхностные, торопливые поцелуи. Горячее тело в руках и соленая кожа под моим языком, родной запах, щетинистый подбородок под щекой. Баки тоже хотел — бывало у всех, ведь так? Тоже жался ко мне, торопливо, стыдливо, позволял притираться, позволил подмять себя, сам занялся моими штанами. «Стив, черт, Стив, черт возьми, черт»… — он забавно ругался мне на ухо, так забавно, нелепо и так возбуждающе. Обнимая меня за шею, позволяя ласкать нас обоих, бранясь шепотом, затем вовсе беззвучно всхлипывая, он казался совсем беззащитным, — он просто сводил с ума. Нам, конечно, потом было стыдно. Немного. Но всего лишь до нового вечера, вечера трудного дня, после сложного боя, вымотавшего нас физически и морально. До снежной ночевки, холодной общей палатки. Мы об этом с ним не говорили. Решали без слов. Но так было легче, намного. Порой молчаливо прижаться, забывая плохое, раствориться в другом, в удовольствии. Утопить в этом — грубом, простом, настоящем — все тревоги, страх смерти и даже боязнь потерять. По утрам стало больше сил, Бак улыбался легче. И когда мы вернулись в Лондон, то друг подтолкнул меня: — Давай, Кэп, агент Картер, скорее всего, ждет отчета! Так же, как и всегда. А когда мы покинули штаб, то отправили нас в куда более теплую часть несчастной Европы. А мы все равно однажды отыскали укромное место, торопливо вцепились друг в друга. Это стало привычкой. Это спасало нас всю войну, вплоть до самой победы. До последнего того склада с артефактами Шмидта, которые мы отправили в СНР на хранение. А потом наконец-то и сами отправились по домам. Ну, а дома все было иначе. Никто из нас не предлагал — словом или движением — снова заняться сексом. Да мы и прекратили вот так же — безмолвно, не договариваясь. Не было ни прощальной особенной ночи, ни вовсе каких-то прощаний. Мы по-прежнему были друзьями, к чему же прощаться? Просто мы возвратились в Америку, я женился — незачем продолжать. Но он врос мне под кожу за все эти годы. Не спать с Баки не слишком и трудно. Или не вспоминать, что мы делали вместе, так долго, насколько можно. За три года я думал о Баки — вот так — от силы несколько раз. Но порвать эту связь вообще, отдалиться от Баки настолько, чтоб не видеться с ним по полгода — вот это-то было больно. Нет, не сложно, не трудно, не муторно — именно очень больно. Пег не знала и не понимала, конечно. Никто бы не смог понять. Но она мне сказала, что ей очень жаль, и я понял, как мне жаль самому — ощутил в полной мере, накрытый, словно волной, чем-то, близким к бессильному горю, которое было со мной сразу после развода. Я замер, опустошенный. Осторожно прочистил горло, попытался придти в себя. — Да… мне, правда, его не хватает. Я ничего плохого не имел в виду, так что мог честно сказать это Пегги. Конечно, меня слегка потянуло тогда под ладонь Баки в баре, когда тот обнимал с напутствиями — крепко, как и положено другу, с коротким простым похлопыванием по спине, с теплым взглядом и какой-то поддевкой. Но я вовсе не это имел в виду. Так что опешил, когда Пегги кивнула: — Да. Да, я видела. И я знала. Я знаю, от чего ты тогда отказался. И… Стив, — она сжала мне руку своими обеими, — мы с тобой — это была ошибка. Быть может, прекрасная, но все равно ошибка, — мне казалось, что я понимаю ее. Я совсем не хотел понимать. — Я ведь вовсе не этого ждала от своей жизни. Не того, что я стану «миссис Капитан Америка». И я, должно быть, недостаточно сильно тебя любила, если не смогла это принять. Но он… у вас все по-другому. И иногда я злюсь на тебя за то, что ты не стал бороться, ты же всегда боролся. Не понимаю. Если бы ты проявил настойчивость, если бы я хотя бы оскорбилась тогда, еще на войне, после войны, не важно — может быть, мы с тобою оба сейчас были бы чуть счастливей. Почему ты не стал сражаться за того, кого по-настоящему любишь? Я не смог ей ответить. Я мог бы — хотел — сказать: «Я любил тебя, Пегги. И сейчас я люблю тебя». Потому что любил их обоих. Но я не сумел сказать. Надел шляпу и взял чемоданы. Позволил вложить кольцо в свою руку. Она обняла меня. И сказала: — Прощай, дорогой. Я бы мог ей сказать: «Мы увидимся утром, на службе». Я только поцеловал ее в губы. И ответил: — Прощай, Пегги, милая. Закинул внизу багаж в ожидающее такси. Залез в темный салон и закрыл глаза, думая: «Вот и все». Таксист тихо покашлял. — Бруклин, — сказал я. — В Бруклин. Мне пора было к Баки, хоть он и не приглашал.