Мы вернулись домой

Вот и все, что, наверное, стоит сейчас рассказать в связи с тем давнишним делом. Остальное уместится в нескольких фразах. Скорая увезла шефа Дули. К тому времени он пришел в себя и просил не скрывающую слезы радости Пегги связаться с его супругой. Позже выяснилось, что каким-то господним чудом ни один из его внутренних органов даже не был задет. Впрочем, вам-то должна быть известна природа этого чуда. Бак очнулся под утро. Он был в полном порядке, будто ничего не случилось. Доктор Фенхофф, естественно, больше уже не очнулся. Баки первым же делом отправился посмотреть на труп — и позволил мне крепко обнять себя в морге. Его трясло, словно от холода. Но он быстро оправился. Он все еще работает детективом Нью-Йоркской полиции. «Кто-то должен ведь заниматься шпаной» — сказал он, ухмыляясь, тогда. «У тебя хорошо получалось» — серьезно кивнул я ему. Тем не менее, он еще почти десять лет продолжал заниматься и ГИДРой. Словно он мог бы бросить. Мы с ним взяли привычку ходить пару раз в неделю в тот бар — «Восемь часов» у вокзала. Пили виски, молчали порой, отдыхали — или вспоминали былое, спорили. Вот в один из таких вечеров он и мне и рассказал, наконец, о Швейцарии все. Об особом, отвратительном, бесчеловечном проекте и двух гениальных ученых. «До Аззано я был не из худших солдат и стрелков, Стив — но после!.. Боже», — говорил мой друг, глядя на свет старых бра сквозь бурбон и стекло. — «Меня, кроме того, чтоб накачивать сывороткой, постоянно тренировали. Проверяли мои способности. И учили не думать. Они верили в сверхчеловека: сильного и не знающего ни малейших сомнений. Ваш талант скрыт под серым налетом, который вы называете совестью — вот, что они говорили. Они делали из меня голема и твердили, что только в таком состоянии я становлюсь свободным». Потом он выпивал стакан залпом и сдавлено добавлял: «Сумасшедшие сволочи. Почему я боялся их, Стив? Просто две сумасшедших сволочи». Через некое время, когда стало немного легче, потому что мы все же сумели если не уничтожить ГИДРу, то загнать ее в самые темные норы — мы смогли, наконец, вздохнуть. В это время я понял, что что-то в привычных уже наших с Баки размеренных посиделках потеплело. За те долгие месяцы не изменились, естественно, мои личные чувства к нему — но и Баки теперь вел себя по-другому. Ловя мои взгляды порой — те, которые я, по возможности, прятал, — он смущался теперь, а не хмурился. Он шутил теперь больше, чем раньше, улыбался мне чаще и дольше. Мне казалось — сам взгляд стал глубже. Я все чаще теперь застывал, как последний болван, засмотревшись в его глаза — и боялся поверить, что шанс у меня все же будет. Но однажды в вечернем декабрьском переулке, Баки остановил меня. Наскоро оглянулся — не увидит ли кто. Улыбнулся мне заговорщически. Улыбнулся мне: дразняще и шально — и еще напряженно, как будто не знал, что получится. А потом меня поцеловал. Это было началом. Потом мы ухаживали друг за другом, и все было иначе, чем там, на войне, в прошлый раз. И все было иначе, чем с Пегги. Сейчас иногда я думаю, что влюбился тогда в первый раз в своей жизни. Любил я его уже долго, но такая влюбленность: искрящаяся и юная, томная и счастливая, зрело-терпкая, словно это вино в Париже сорок четвертого… Это было впервые. И все еще не ушло главное в этом чувстве. О прочем вы сами в курсе. Сыворотка впиталась в одежду Фенхоффа и Дули — шеф говорил порой, что с тех пор перестал лысеть. Он потом помогал нам, чем мог, но очень скоро оставил свой пост в СНР. Что ж — зато помирился с женой. А еще через месяц Говард заявил, что решил создать новую организацию. «Брось ты, Стив, СНР загнивает, ты сам это видишь! Пойдем ко мне, по секрету сейчас скажу тебе — кое-кто из твоих самых лучший людей давно уже согласился!» Согласился Дуган Дум-Дум. Согласились Морита и Джонс. И еще согласилась Пегги. Я ему отказал. Не смогу объяснить, почему. Иногда привыкаешь к команде, в которой, казалось, тебе прежде не было места. Что меня могло связывать с Кржемински и Сузой? Томпсона я и вовсе терпеть не мог. Странно, что Баки вскоре с ним поладил как будто. Для чего-то позвал его выпить. «Стив, ты этого не поймешь,» — сказал друг на мое удивление, — «у нас с ним вечеринка злых копов». Я, и в правду, не понял его. И он все же добавил: «Это только для тех, кто когда-то стрелял в невиновных. Кто помнит». И это уже я понял. СНР стала лучше. Щ.И.Т. стал силой. Нью-Йорк расцвел. Старость дышит прохладой в затылок. Побочный эффект от сыворотки — не скоро время и в правду коснется нас с Баки — но все-таки, хорошо чувствовать, что мы следуем тем же путем, что все люди. А Пегги и вовсе не старится. Только кудри белеют, а внуки — взрослеют. Бак избаловал всех внучатых племянников… И одно только было худо — мы не знали, где вы. Вы пропали со всех радаров вот уже лет пятнадцать назад. Мы надеялись, что вы умерли. Стоило вас судить еще до окончания войны, разумеется, но нельзя сделать правильно все. Мы нашли вас на прошлой неделе. Это очень хитро, поздравляю. Как там: операция «Скрепка»? Вгрызлись в Щ.И.Т. изнутри. Удивительный паразитизм ваше главное свойство, Зола. Вы надеялись, что ваше свойство, наверное — удивительная живучесть? Вы ни слова не слышали из моего рассказа, я понимаю. Мне докладывали, что последние дни вы практически перестали возвращаться в сознание. А иначе бы я не стал издеваться над старым и тяжко больным человеком. Но вам стоило бы это знать. Как бессильна была ваша ненависть и бессмысленнен гений. Вам остались буквально минуты. Несмотря на лекарства и все медицинские аппараты, вы умрете вот-вот. Я хотел бы, чтобы вы сейчас знали — мы уничтожили ваши копии, все их. Катушки и перфокарты, и в Нью-Джерси, на базе «Лихай», и в России, в Швейцарии и на Карпатах. Все они преданы огню. Я их лично уничтожал. А сейчас я хочу, чтобы вы только продержались достаточно… В дверь стучат. Капитан Роджерс бдительно берет с пола свой щит с белой звездой по центру, но из кресла, однако, даже не поднимается. — Заходите, — велит он. И капитан Барнс открывает белую дверь палаты. Он подходит к больному и ни слова не говорит. Ни когда тот, почувствовав близость агонии, открывает слезящиеся от болезни глаза. Ни когда тот смеется победно о чем-то своем. Ни когда замирает, навек успокоившись, на сероватых подушках тюремной постели. Осторожно капитан Барнс проверяет пульс умершего, равнодушно кивает. Приказывает охране: что бы ни было там, все же похоронить заключенного тщательно, по-человечески. А потом он уходит бок о бок с соратником. Иней седины тускло поблескивает на висках их обоих, но воздух вне стен тюрьмы пахнет весной. — Домой? — спрашивает приятель. И они возвращаются в Бруклин.