Мы вернулись домой

Чемодан оказался подарком небес. Содержимое опознали оба: Баки — скрипнув зубами, а капитан — разом взмокнув. Все стало куда ясней. Бак действительно отрабатывал все те дела. Кого-то сажал по возможности. Но не всех, чьи фамилии были в бумагах, можно было судить — и не всех их ждали в тюрьме. В таких случаях неудобные факты скрывали. Страницы с ними вырывали из готовых отчетов и бросали в огонь по указу начальства. Только Баки их сохранял. Иногда изымались дела целиком. Изымались улики — Бак хранил их, скрупулезно, слегка одержимо подписывая номера. Шеф схватился за голову, прочтя три из них: — Боже, какое гнездо, — сказал он, — эти твари повсюду. Нам нужна будет помощь. Понятно, что парень боялся, и в том числе СНР. Хотя все еще не объясняет, почему он позволил вору скрыться с сывороткой. Но у нас будет много работы. Эти люди… Повезет, если нас не прикроют, старые связи с сенатором могут нам не помочь. — Но теперь мы знаем, где враг, сэр. Дули мрачно уставился на меня: — Ты, похоже, не понимаешь, сынок. Это больше не ГИДРа, с которой ты воевал. У них нет ни единого лидера, ни единой структуры. Это просто гнездо паразитов — ткни его, и они расползутся, забьются в щели, из которых ты их больше не вытравишь, — Дули обдумывал что-то. — Сэр, похоже, они уже это сделали, сразу после войны. У нас есть шанс пока они на виду. — Шансов нет, — покачал головой шеф, — теперь ты всю жизнь будешь прижигать головы ГИДРы. Но мы уже начали. Томпсон переполошил полицию. Нужно будет найти всех, кому можно верить, на любых постах, даже в отставке, честных бывших вояк в твоем роде, всех людей в ЦРУ, ФБР… в полиции в том числе. — Сто седьмой соберется, если это потребуется, — тут же твердо сказала Пегги. — Сто седьмой не поможет нам, если у ГИДРы получится повторить состав сыворотки. Поэтому-то они не стараются маскироваться. Зачем уходить в подполье, если можно сформировать армию супербойцов и устроить еще одну войну, хуже двух предыдущих. И начать, возможно, отсюда. Он поднялся из-за стола Пегги, на котором лежали дела: — Я этого не допущу. Картер, Суза, сопоставьте мне материалы с основными делами. Отследите все, что как-то может быть связано с похищением сыворотки. Подобную операцию нужно долго готовить — значит, где-то они просчитались. Здесь, в бумагах, должны быть причины, из-за которых Барнс открыл свою слежку за домом — приказа у него не было. Я пойду, побеседую с ним еще раз, уже сам — у нас есть кое-что в его пользу, хватит, чтобы смягчить приговор, или даже его оправдать, если он согласится сотрудничать. Останется лишь доказать пареньку, что он может нам верить. Роджерс, может быть, хочешь сам? Пегги наскоро оглянулась по сторонам, проверяя, не слышит ли кто-нибудь: — Вы позволите сказать пару слов наедине, сэр? Нам вместе с агентом Роджерсом нужно кое-что вам рассказать. Это может помочь в деле с сывороткой. — Картер, я начинаю бояться каждый раз, когда ты раскрываешь рот. Вам обоим нужно от меня что-то еще, кроме Барнса? Для двоих разведенных это слишком похоже на сговор. Я встал рядом с женой: — Это именно он и есть, сэр. Вы абсолютно правы. Наш совместный отчет Дули встретил спокойно. — Вечером, — сказал он. — Я напьюсь. И уволю тебя, Картер. Или обоих. Если бы ты не сунулась что-то доказывать прежде, чем Томпсон взял дом… Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — Полагаю, что в этом случае сыворотки на столе у вас не было бы. По моим сведениям в тот вечер около полуночи Хэррэлсон собирался увидеться с кем-то. — С подружкой? — Определенно, нет, на свидание не заряжают заранее пистолет. Операция агента Томпсона была назначена только утром. — Ему нужен был ордер. Мы так поступаем, если нужно вломиться в чужой дом и сейф, Картер. Знаешь слово: «Законно»? — Так мне нужно было не вмешиваться? Дули побарабанил пальцами по столу, не ответив. — А зачем этот цирк с оформлением ограбления? — Для меня это был способ сбежать из дома, когда сирена сработала. Барнс сумел отключить ее и помог мне уйти с совершенно официальным предлогом. Думаю, он хотел за мной понаблюдать, пока составлял протокол, понять, что я там делала. Я решила его не впутывать. Но когда я заметила, что за выходом из участка слежка, я подкинула сыворотку ему. — Но отчет-то зачем? — Могу только предположить, — медленно сказал я. — Большинство замечаний полиции о происшествиях в доме Хэррэлсона изымались немедленно. Баки знал, что и эту бумажку тут же отправят в печь. К сожалению, капитан Хаймс в это утро не успел ее толком разжечь. — А ты, стало быть, укрывал Барнса два дня подряд, Роджерс? — Да, и вы понимаете, я поступил бы так снова, сэр. Вы отправили наших людей охотиться на отчаявшегося человека, а я все это время видел бойца, не сдававшегося даже будучи загнанным в угол. Сыворотка была у меня, Баки отдал ее немедленно, как мы поняли, что ищет ГИДРа. Она была в безопасности, но не думаете же вы, сэр, что так будет, если вы ее просто вернете в хранилище? Мы не знаем, кто ее вынес. — Да, и это еще нужно выяснить, — шеф уставился на флакон. В свете дня сыворотка как будто искрилась. В дверь просунулась голова агента Яука: — Сэр, у нас посетитель. — Я велел никому меня не беспокоить, Яук! — Сэр, простите, но если я вас не побеспокою… — То вас побеспокою я! — бодро произнесли за дверьми в коридоре. — Говард, — констатировала недовольно Пег. — Где Чикаго, из которого ты летел? Я решила уже — это город в Китае. Я звонила тебе вчера. — Рождество можно и подождать, Пегги, я же пришел с подарками! Нужно было еще смастерить часть из них, не все можно доверить эльфам, даже если сегодня я стал святым Николаем. Говард Старк отодвинул с пути растерявшегося беднягу Яука, и прошел в кабинет. Выглядел он все так же, как раньше — лощеный, изящный, блестящий, словно главный герой оперетты. Под своей энергичностью он привычно скрывал усталость — вероятно, работал за эльфов последние сутки. Дули мрачно буравил Старка взглядом, слушая их перепалку. Потом обреченно махнул рукой Яуку: — Хорошо, этот тип уже здесь, так что просто закрой теперь дверь. Тот исчез. — Картер, Роджерс, шеф Дули, — Говард знал, когда дело не терпит. — Мои поздравления с тем, что жизнь стала гораздо забавнее. Я принес вам на праздник то, что и заказывали. Он отпер свой хрустящий совсем новенькой кожей портфель и достал из него небольшую коробку. Раскрыл ее жестом мага, как любил срывать простыни со всех своих лучших изобретений: — LʼAir du Temps![1] — идеально грассируя, торжествующе произнес Говард. — Переводится как «Дух Времени». Ну что, Роджерс, настал момент истины? Я дарю духи твоей жене, а она меня даже не бьет! — Это точно такой же флакон? — Пегги бесцеремонно схватила сосуд из обитого шелком футляра и стала его вертеть, придирчиво изучая. — Аромат восхитительный, — прокомментировал Старк, печально топорща усы. — Его выпустили только в этом году, это просто шедевр. На женщине ноты сердца дают ощущение… — Говард! — она передала мне флакон. — Да, Картер, молчу, молчу. Вы не цените радостей жизни, вы оба… но, я, кажется, как-то уже говорил вам это. — Да, во время войны, — подтвердил я, привычно его дразня. — Я дарил такие жене, — хмурясь, сообщил Дули. Говоря о своей супруге, он почти всегда хмурился. Так же, как я одно время. — Да, прекрасный подарок, — живо прокомментировал Старк. — Наконец-то здесь кто-то со вкусом! — Она просто такие хотела. Как по мне — у них крышка нелепая. Говард только взмахнул не зажженной сигарой: — Нелепая! Друг мой, это же голуби мира! Что важнее после войны? Посмотрите, ведь это практически двое ваших сотрудников! — он указал на нас с Пегги. — Эти двое? Они коршуны, Старк, — осмотрев флакон, Дули бережно опустил его на свой рабочий стол рядом с точно таким же флаконом сыворотки. — Думаете, наш шпион не заметит подмены? — Нет, даже цвет идентичный. — А запах? Открыть флакон не проблема. Говард жалобно застонал: — Это лучший запах Парижа! — Пегги только глаза завела. Говард сник. — Но, конечно же, мы его уничтожим. — Как? — Тут у меня есть пробирка, — он достал ее из внутреннего кармана, — смотрите. Одна капля на целый флакончик — и запаха больше нет! Зато есть замечательные переливы и внутреннее свечение, что на вид сделает наш парфюм полностью идентичным сыворотке. Колоть в мышцы я, правда, его никому не советую. Ничего слишком страшного не случится, но всегда остается риск здорово опьянеть. — Лейте, мистер Старк, — Дули пожал плечами. — Чего же вы ждете? Тот расстроенно обратился к моей бывшей жене: — Ты не хочешь хотя бы примерить? К моему удивлению, Пегги, все же, открыла духи, поднесла к носу крышечку. — Мне не нравится. Кажется, слишком много гвоздики. Но флакон, в самом деле, красивый. — Что с вас взять, — вздохнул Говард, открывая пробирку. — Гвоздики там вовсе нет. С Говардом мы простились теплее, чем встретились. Обнялись от души, он шутил и, просил: «полегче». Предлагал заскочить, обещал: «никаких вампиров». Сдавать кровь для его опытов уже стало моей привычкой. Ничего он пока не нашел, но хотя бы просил разрешения. Это лучше правительственных эскулапов, предписывавших мне явиться каждый раз, как исчерпывались их запасы. И, хотя мы не часто виделись, Говард Старк, как никто, умел заражать собственным оптимизмом. Добрых воспоминаний от встреч мне хватало надолго. Пегги тоже его обняла. Бак как раз выходил из допросной в компании Сузы. Увидав его, Старк присвистнул: — Кто тебя так раскрасил, приятель? Что стряслось? — Старк! — Бак устало отсалютовал Говарду, улыбнулся. — На службе аврал. Ты же знаешь, какая серьезная у меня служба. Не чета этим белым воротничкам в СНР. Вот, попал к ним случайно, не хотят меня отпускать. — Бак и так заработался, — мрачно поддержал я. Сейчас, когда с Баки снимали большинство обвинений, я уже на него начинал слегка злиться. Чего стоило показать документы нам с Пегги? Чего стоило доверять нам… Беда в том, что, похоже, Бак слишком привык сам справляться. — Нам пришлось его оглушить и связать, чтобы он отдохнул, — не моргнув, подтвердила Пегги. — У тебя не двоится в глазах, Барнс? — Теперь ты меня будешь допрашивать? — хмыкнул Баки. — Агент Суза уже проверял меня. Я в полном порядке, мэм. — Коршуны, — повторил шеф рассеянно. — А теперь, всем пора заниматься своим делом. Яук, Томпсон вернулся? Как только вернется, скажешь мне, повезет сыворотку в хранилище. Пусть возьмет с собой больше людей. Барнс пока никуда не идет, но налейте парню кто-нибудь моего шнапса. С вами, мистер Старк, мы теперь, боюсь будем встречаться чаще. — Может быть, мистер Дули. Я пришлю вам свое предложение! — Говард бодро откланивался. — Что? Какое?.. А, впрочем, не важно. Роджерс с Картер, вы дежурите на телефоне, потому что я зол на вас. Разбирайте бумаги Барнса — Барнс поможет вам или вернется в допросную. Баки, впрочем, уже сам вчитывался в бумаги, разложенные на столе Пегги — в одной руке сигарета, а в другой стакан шнапса. Он, похоже, уже ничего и не слышал. Шеф кидал нам свои указания резко, четко, как будто он был Бонапартом, начинающим новую битву. С примерно таким видом он шествовал по пустеющему уже общему залу — рабочий день «телефонной конторы» медленно завершался. — В остальном, все свободы. А меня ждет на ужин жена, — проворчал он, уже натягивая плащ возле вешалки, — и ее мозгоправ. Я пытаюсь спасти свой брак. Посмотрел тут на вас двоих… Может, вам тоже следовало бы. Пегги мне улыбнулась, я ей усмехнулся в ответ. И один из нас возразил шефу: — Нет, сэр, спасибо за беспокойство. И я даже не помню, кто именно сказал это. Но, в конечном итоге, думали так мы оба. Закат красил соседнее здание в розовый цвет. Отнимая от глаз бинокль, в который я следил за машиной Томпсона, я случайно заметил в одном из окон дома напротив стоматолога, пристающего к ассистентке. Та как раз закатила ему решительную пощечину. Пахло мелким весенним дождем. Бак стоял рядом, молча дымил сигаретой. — Как ты? — все же спросил я, хоть старался не лезть к нему в душу, пока он слегка не опомнится. Он стряхнул пепел прямо в распахнутое окно, затянулся опять — с наслаждением: — Ну, я страшно разочарован. Думал, что ваш громила будет спрашивать, где у меня, маленького, «бо-бо», дуть на ранки, а он даже выпить мне не предложил. Сидел молча в углу и вилял мне хвостом. Что такое? Что ты с ним сотворил, Стиви? — Сказал, что проверю в «Нотках» список их посетителей. В твоем деле о них даже не было. Вероятно, он там тебя видел. Возникает вопрос… — Возникает вопрос, что он делал там. Да, и крепко же он прокололся, — Бак нахмурился. — Почему каждый раз, как я вновь начинаю считать тебя прямолинейным, как шпала, благодушным наивным большим идиотом, от полноты чувства напялившим флаг, ты оказываешься коварным, циничным, совершенно прожженным бруклинцем? — Потому что под флагом тебе люди кажутся лучше? Баки, кто здесь еще наивный. Мой друг хмыкнул, в последний раз затянулся, подтянув огонек почти к самому рту, потом выбросил сигарету вниз. — Я не верю, что ваш план сработает, Стив. Старк, конечно, вам здорово намудрил, но в Америке ГИДРа хитрее. — Не сработает — что ж. Я смотрел на него, наблюдая, как очень медленно, незаметно нормальному человеку — но гораздо быстрее, чем могло бы быть у того же нормального человека, — по краям выцветают его синяки. — Главное, что вы с Пегги спасли сыворотку, а шеф Дули ее сохранит. А предателя можно будет найти и попозже. —…«Твердо сказал Капитан Америка», — Баки мягко, расслабленно хмыкнул. — Знаешь, что раздражает меня? Не та пьеска по радио. Все эти чертовы комиксы. Почему меня изобразили сопливым мальчишкой, да еще сиротой? И я вечно «мамзель в беде»! — Ну, ругаешься так же, как в жизни, — пожал я плечами. — Хотя бы это похоже. Да и били тебя тоже часто, как теперь оказалось. Баки вдруг стушевался. — Вот черт, — раздраженно буркнул он себе под нос, не желая встречаться со мной взглядом, — думал, тебя даже не пустят присутствовать. — А кто вытащил от тебя Томпсона, умник? Дэниэл будет как-то получше. — Ну, не знаю, с громилой мы хоть развлекались. Второй был ужасно скучный. И, по-моему, он давно, кстати, втюрился в Картер. Я слегка поперхнулся: — Суза?! — Да, он думает, за нее можно прямо убить. Если это не значит «втюрился»… Как ты? Благословишь их? — Я же ей не отец, — отмахнулся я. — Суза… Только подумать. — Все-таки идиот, — улыбнулся Бак с ласковой снисходительностью. — В этом деле ты, видимо, так и остался пугалом. Я поморщился — тоже мне, новость: — Полагаю, и Пег так считает. Бак как будто слегка замялся, но не бросил приятельский тон: — Ты ведь можешь вернуть ее. — Не хочу, — я совсем уже не раздумывал на эту тему. — И я сам не хочу, и ее не желаю мучить. Она не заслужила такого, — я запнулся, взглянул на него, — никто этого не заслуживает. — Ну, тогда я скажу, — Баки то ли проигнорировал мой намек, то ли правда не понял. — То, что должен сказать тебе друг: ты найдешь себе и получше. Он сказал это с легкостью и бравадой, как в старое время в Бруклине. Я немного им залюбовался. — Я, по-моему, нашел получше. Жаль, что шансов практически нет. Я, и впрямь, оказался — безмозглым садовым пугалом. — Стив… — он все-таки понял. И не рад был, похоже, теперь. — Нет, — я остановил его. — Бак, ты все мне сказал, я услышал. Просто… вроде, по правилам дальше должна придти и моя очередь говорить? У меня это просто, я… я очень скучал. И скучаю сейчас. По войне — рассказать, не поверят. По Бруклину. Помнишь, в тридцать девятом мы снимали такую халупу, что продукты зимой можно было не убирать в холод? — Да их не было, этих продуктов, — Бак слегка ностальгически усмехнулся. — Точно. Так, как раньше, уже и не будет. Но если бы можно было по-новому… — я заставил себя замолчать. Если хочет — закончит он сам. На Нью-Йорк опускались сумерки. Бак стоял со мной рядом, смотрел за окно. Ему явно было невесело. Что ж — подумал я. В самом деле, никто не заслуживает, чтоб его понапрасну мучили. — Мои вещи сейчас у тебя; я сегодня ночую здесь. Завтра переберусь в отель и… заберу их. Бак тихо сказал: — Окей. А потом он закрыл окно. И к чему-то добавил: — Эти пару дней было… здорово. Я кивнул, улыбнувшись невольно: — Да. Да, Бак, многое было… здорово. От бесправной обиды и разочарования мне по-детски пекло глаза. Шеф вернулся уже ближе к ночи. Мы с Пегги сидели, расстроенные, над устройством, оставленным Старком. Одинокая желтая точка, навевая дремоту, мигала на темном радаре. Новейшая разработка — через многие мили от офиса СНР подавал о себе знать спрятанный под массивную крышечку в форме двух белоснежных голубок миниатюрный маяк. — Добрый вечер, сэр. Флакон доставили по назначению, никаких отклонений от курса или задержек. Уже позвонили с места, подтвердили сохранность печати. Томпсон и Кржемински отправились отдыхать. — Хорошо, — Дули шел тяжело, говорил чуть замедленно, рваными предложениями, словно ужин его окончательно вымотал. — Значит, в них можно быть уверенными. Продолжайте следить… есть надежда, что крот остается в хранилище. Я доставлю второй флакон. В более безопасное место. — Да, сэр. — Шеф Дули? — нахмурилась Пегги. — Простите, сэр, вы в порядке? — Да… — он взглянул на нее, словно видел впервые. Оперся о стол, потер лоб и неожиданно поделился. — Моя жена не пришла на ужин. Не уверен, что это значит. Продолжайте работать. Мы должны найти вора, Картер. Попытайтесь… попытайтесь начать сначала. Он прошел в кабинет и закрыл за собой дверь. Пег вздохнула. Потом поднялась. — Куда ты? — спросил я. — Посмотрю документы. Не хочу всю ночь пронаблюдать за стоящим на месте объектом. — Тогда просто тащи их сюда, — предложил я. — Бак, ты все совместил? — Все, что было у меня в рапортах. Вон та груда — просто лишние материалы: протоколы слежения, слухи, справки всякие, фотографии… Большинство из всего этого мне подшить толком не к чему… — он потер глаза. — Черт, теперь вся работа насмарку. — Теперь это не только твоя работа, — я поднял со столу эту груду, — давай-ка, сержант, или ты идешь спать в комнату для допросов… Что? — услышал я фырканье Пегги, — я знаю, что Кржемински там спит на дежурстве. У него даже где-то есть плед. Или давай попробуем систематизировать эти твои наблюдения. Этот стол подойдет. Мы устроились в комнате для совещаний, разложив многочисленные бумаги вокруг тихо и мерно сигналящего радара, завалив почти весь большой стол. Мы устали и вымотались, так что дело двигалось медленно. Пег зевала тайком, извиняясь, когда мы замечали. Бак раскладывал документы по стопкам, комментировал, пересыпая рассказ полицейским жаргоном, иногда подрывался и переиначивал стопки. Наконец, он не выдержал, встал и, не спрашивая, открепил с пробковой доски, где в настоящий момент красовалась его фотография и отдельные листы из дела номер семнадцать, которое на него завели, все до самой последней бумаги, оставив лишь карту Нью-Йорка. Какое-то время я смотрел, как он втыкает в какие-то точки на ней непонятные группы булавок, как выпрашивает у Пег нитки или что-то подобное. Та поддразнивала его, намекая, что не любит вязать на рабочем месте — потом все-таки принесла ему пару клубков. — Это из стола Роуз, пользуйся аккуратно. И отметки на карте превратились в цветные дорожки. Мы смотрели на них, зачитывая отрывки из записей Баки. Меж собой они в большинстве были хоть как-нибудь связаны, но как яркие нитки на карте никуда не вели, не имея системы, обрываясь в необъяснимых местах — так и большинство записей моего друга начинались откуда-нибудь с середины и оканчивались внезапно. — Ты не смог бы распутать это все в одиночку, Барнс, — сказала Пег ровно. А вот в ее взгляде на бессильно стоящего перед доской Баки, было сочувствие. Впрочем — я его видел. Бак даже не опознал бы. У нее было доброе сердце. У обоих них были большие сердца. Оба смелые и упрямые. Мой типаж, — я подумал, — ведь так это говорят? Сам я просто сидел, ничего не пытаясь понять. Я всегда хорошо справлялся с продумыванием операций или разработкой планов, я отлично работал на местности после вступления в армию. Но разгадывать планы врага мне давалось не просто. Война еще упрощала как-то происходящее — стратегические объекты, территория — это все было ясно, учтено и понятно. Но в городе отгадать, по какой прихоти или необходимости некий агент появлялся то в здании мэрии, то обычном кинотеатре? Его просто цепляет тяжелый взгляд Лизабет Скотт[2] или он передал там кому-нибудь информацию? Я расслабился, заставляя себя смириться с собственной бесполезностью. Нити перед глазами слегка расплывались, Пегги что-то еще выспрашивала, увлеченная головоломкой — Бак с готовностью передавал ей накопленную информацию, словно до него наконец-то дошло, что может снять часть своей тяжести с плеч. Мимо нас, не прощаясь, прошел серой тенью шеф. Он какое-то время назад перебрался из дома в наемные комнаты — говорит, ездить стало поближе. Холостяк мог позволить себе что-то скромное возле работы, а вот ради семьи стоило разориться на домик в районе позеленей. Я и сам подыскал такой для себя с Пегги. Он уже не пустует, наверное. Семья шефа жила, кстати, неподалеку… Я дремотно взглянул на то место, где жил прежде. По глазам резанул алый цвет. — А что это? — спросил я, очнувшись. Бак и Пегги прервались на полуслове. Нитка словно металась по городу, упираясь углами своего зигзага в Верхний Ист-Сайд и запутываясь на Манхеттене. Масштаб карты не позволял с точностью отмечать дома, но понятно, что большую часть булавок Баки приколол просто по памяти. Все мы за эти годы в Европе здорово подтянули навыки топографии. Пегги поворошила бумаги, заглянула в одну из папок. — Адреса и визиты, большинство из них — неоднократные. Много записей, что это за человек? Ты выслеживаешь его постоянно. Баки, сообразив, о чем мы говорим, помрачнел: — Это жуткий человек, мэм. — Жуткий? — переспросил я. Чего Баки не делал обычно — так это не выдавал страх. А он говорил об ужасе. — Я Золу не боюсь так, как этого типа, — процедил он. — Вот, визитная карточка. Пегги приняла карточку: — Доктор Ивченко. Почему-то мне кажется, это звучит знакомо. — Он не русский, по-моему, — мрачно пояснил Бак, — Зола его звал Фенхофф… Выдает себя за эмигранта. Прикидывается семейным консультантом, зачастил в дома по тому списку в последнее время. Ни в чем его не заметил, никаких подозрительных дел, разве что, по легенде он живет в Бруклине еще с тридцать девятого, а на деле занимался со мной на заводе в Швейцарии в сорок третьем. До сих пор снится, как он приходит, предлагает мне побеседовать… — Бак прокашлялся, а потом снова заговорил делово и спокойно. — Подозрительный список клиентов. Вот по этому адресу живет парень из ЦРУ, — Баки щелкнул ногтем по бумаге. — А по этому — шеф полиции. — Да, ни много, ни мало… — я поднялся, отчего-то встревожившись. Мне не нравился этот маршрут, и не нравилось, как он близок от моего бывшего дома. — Остальные еще не успел обработать, — кисло скривился Баки. — Как раз этим я и занимался, когда ваши взяли меня. Я для этого и сбежал, Стив, почему-то мне кажется, что эта крыса слишком шустро сейчас шныряет. Этот Фенхофф, тот доктор, я вчера же тебе рассказывал. — Тот, который тобой… — Управлял. Этот доктор, он гипнотизер — если дать ему открыть рот, вы пропали. Я старался не приближаться и… — Здесь живет семья Дули! — воскликнула Пегги, бросая бумаги. На кошмарное осознание нам потребовалась секунда. А потом время вдруг понеслось. — Его ужин, а жена не пришла. Жена! — заорал Бак и бросился к выходу. Пегги бежала за ним, на ходу извлекая из маленькой дамской сумочки пистолет. Я метнулся к окну. В темноте разглядеть было трудно, но машина стояла на месте. Всего-то три этажа. Раскрыв створки так быстро и незаметно, как было возможно, я выпрыгнул вниз. Сыворотка дает множество преимуществ, но прыжок с высоты лучше чем-нибудь замедлять, если лишняя четверть минуты — нужная телу, чтобы очнуться, если грянулся оземь бездумно — действительно дорога. В середине полета я замедлил падение, зацепившись рукой за фонарь, и его же использовал как опору для следующего прыжка. Приземлился удачно — на пару мужчин, дежуривших возле какого-то автомобиля, явно не беззаботных зевак. Баки прав был, после двух лет в Европе мы теперь уже чуяли ГИДРу. Еще пара без лишнего шума бросилась ко мне тут же — я скорее предчувствовал выстрел, чем заметил угрозу. Пистолеты с глушителями стреляли почти беззвучно, так что третьего я заметил только, когда пуля выбила из стены за моей спиной крошку. Удивленный, я оглянулся и заметил еще одну тень — очевидно, их было четверо, и теперь они вынудили меня отступать к этой самой стене, загоняя едва ли не в самые баки с мусором. Знали бы эти парни, какое отличное, действенное оружие представляет собой простой мусорный бак! Особенно, если у тебя есть уже большой опыт. — Новый щит? — с безупречной ехидной вежливостью поинтересовалась Пегги, укладывая последнего, впрочем, и без того оглушенного мной противника крепким ударом в висок рукояткой любимого кольта. Я отбросил погнутую крышку от бака в сторону: — Я оставил пока старый у Баки в квартире. Не подходит к этому костюму. В этот миг зарычал мотор автомобиля Дули. Пегги выстрелила, не колеблясь. Машина немного проехала, развернулась, ее занесло, пробитая пара покрышек отказалась служить окончательно. — Выходите с поднятыми руками! — велел я. Две передние двери открылись одновременно. Подняв руки, с сиденья водителя медленно вылез пожилой человек. А с другой стороны выбирался, не глядя на нас, шеф Дули. — Фенхофф, верно? — спросил я, рассматривая водителя. Пег держала его на прицеле, и я хотел удостовериться. Он казался обычным, даже, может, приятным в чем-то. Почти лысая голова и высокий рост, ни малейшей угрозы в фигуре и морщины, выдающие благожелательное выражение, свойственное лицу. Выразительным в нем, наверное, были именно эти морщины и пока еще темные брови, красиво и резко изогнутые, словно бы постоянно приподнятые над умными проницательными глазами. Фенхофф с вежливым сожалением улыбнулся: — Последнее время я забыл, как звучит мое имя. Должен вам сказать, это честь для меня, познакомиться с вами, капитан Роджерс. — Где сыворотка? Нет, не двигайтесь! Просто скажите. — Флакон в моем пиджаке. Оттопыривается, вы видите? Очень красивая крышечка, но не очень удобно для транспортировки. — Это что, был флакон от духов миссис Дули? — поинтересовалась Пегги. — Медленно обойдите машину. Фенхофф сделал шаг в сказанном направлении, выражая изгибом рта недоумение: — Да, я думал, что так выиграю больше времени. То, что в капсуле СНР не та жидкость, не сразу смогли заметить. Затем он обратился ко мне, продолжая идти к нам: — Жаль, что до сих пор не пришлось пообщаться лично. Знаю, вы замечательный человек. — Не пытайтесь морочить мне голову. — Что вы! Просто приятно встретиться, наконец. Я наслышан о вас уже многие годы. Первым, — Фенхофф сделал движение пальцами правой руки и вновь замер, увидев, как Пегги удобнее вскинула пистолет, — мне поведал о вас один американский сержант. — Баки? А теперь подойдите ко мне. Руки не опускать. Я давно бы и сам подошел к нему, но увы — перекресток прекрасно простреливался, так что прежде, чем забирать сыворотку, нужно было подвести ублюдка поближе — на случай, если кто-нибудь из его сообщников был достаточно умным, чтобы затаиться. — Да, сержант Барнс, конечно же. Он любил вспоминать о вас — так ему было легче держаться, — доктор уже обогнул машину, и теперь проходил мимо шефа, стоящего возле нее. — Вы действительно замечательный человек, капитан, — продолжал вести доктор беседу. — Вы даете своим друзьям ощущение правильности и надежности, благодаря этому они даже в отчаянные времена не теряют опоры. Жаль, что это прекрасное свойство… — Держитесь подальше от шефа Дули, Фенхофф. — О, я не собирался к нему приближаться, — расстроился Фенхофф, после чего пояснил, вежливо улыбаясь, — это он подойдет ко мне. — Стреляй, Пегги! — Не стоит, мисс Картер! Это заняло меньше секунды. Дули, не изменив отсутствующего выражения лица, бросился к доктору Фенхоффу, заслонив его собственным телом. Доктор, действуя удивительно расторопно для только что совершенно, казалось, расслабленного человека, вытащил из поясной кобуры того пистолет и приставил его к голове шефа Дули. — Так, о чем мы беседовали, капитан? Ах, да, это прекрасное свойство имеет пределы. Вера в лучшее, в справедливость, в людей — заражает, как грипп. Но и, так же как он, излечивается. Наскоро оглянувшись, Фенхофф стал стал отступать к машине, у которой дежурили прежде его сообщники. — Вам не скрыться, — сказал я бессильно. — Я скроюсь, капитан Роджерс. Я знаком с вами лишь понаслышке, но успел изучить вас. Вы пожертвуете собою без малейшего колебания, но при этом вы не способны хладнокровно принести друга в жертву общественным интересам. Уязвимое место было у Ахиллеса, Голиафа, изучая вас, я точно знал, что найду его. Так что мы оба скроемся. Я и мой пациент, мистер Дули. Хоть, по правде сказать, я надеялся, что заботы о лучшем друге достаточно отвлекут вас от заботы о сыворотке. Вы должны были сразу отдать ее СНР. Обвинения были нешуточные. — Это вы все подстроили? — я не верил особо, но пытался чуть потянуть время, так же как до сих пор его пробовал тянуть Фенхофф. — Как вы это провернули? — Что вы. Я просто специалист в своей области, — доктор вновь обаятельно улыбнулся. — Моего рода профессионалов весьма не хватает спецслужбам, а иначе агенты давно уже знали бы, что у мистера Барнса нет никакого мотива для сокрытия сыворотки. К счастью для моей организации, мой пациент, шеф Дули, человек очень вдумчивый. Он обратился ко мне за советом. Описал мне портрет преступника. Я сумел убедить его, что мотив очевиден. Привел пару подобных случаев. Убедил, что сержант Барнс и вправду метнулся к ГИДРе, — улыбка стала колючей. — Парень был ни при чем, — вдруг пробормотал хрипло шеф, до сих пор как шарнирная кукла отступавший за Фенхоффом, словно только что спал и теперь попытался проснуться. — Сфокусируйтесь, мистер Дули, — строгим и одновременно мягким тоном попросил Фенхофф. — Это больше уже не имеет значения. Вы вернули сыворотку Золы. Теперь ее следует отвезти в безопасное место. Сейчас мы оба сядем в машину и вы поведете… Ни с места, — вдруг повысил он голос, — мисс Картер. Я вижу, что вы задумали. Бросьте пистолет на тротуар. Скорее, — он сильнее упер дуло в голову шефа. — Оттолкните его туфлей в сторону. Хорошо. — Картер? А где Лоретта? — на очередном шаге назад шеф немного запнулся. — Сфокусируйтесь, мистер Дули, — Фенхофф даже не забеспокоился. — Мы поедем к Лоретте. Сегодня назначен ужин. Боюсь, ваша жена не простит опоздания. Они оба уже приближались с машине — и дверь явно была открыта. — Стой, ни с места, скотина! — Баки медленно выступил из густой тени. Фенхофф замер: — Сержант Барнс. Рад вас видеть, мой мальчик, — приветливо сказал он, — я боялся, что вам будет трудно пережить возвращение в мирное общество без поддержки специалиста, но вы справились, как я вижу. Вы даже нашли отдушину, снова начали раскрывать свой природный талант… — Закрой пасть и немедленно отпусти этого человека, Фенхофф, или я загоню в твой рот пулю. Ты знаешь, что я могу. — Ваш талант — убивать, — с удовольствием усмехнулся тот, — Разумеется, я это помню. Это вовсе не плохо, он тоже послужит людям. Вы хороший солдат, сержант Барнс. Не ура-патриот, солдат лета, пасующий перед трудностями. Вас назвали бы зимним солдатом. — Заткнись, Фенхофф! — Вы не выстрелите, не пожертвуете невиновным. Вы пока не готовы смотреть на людей, как на дичь. На задание. Цели. Не готовы признаться себе в своем истинном предназначении. Фенхофф вновь отступал. Мне не нравился Баки — не нравилось, как он дышит, тяжело, словно борется с чем-то или страшно боится — мне не нравился пот, выступивший у него на лбу. —…Это правда, сержант, не стыдитесь! Вы — совершенство. Шедевр Арнима Золы. — Заткнись!!! — Нет, сержант, не волнуйтесь, — негодяй успокаивающе кивнул ему. — Я сейчас не возьму вас с собой, мне достаточно мистера Дули. Вас я заберу позже. Вы нужны нам, мой мальчик. — Никого ты заберешь, Фенхофф! Ни с места! — но Баки не шевельнулся. — Вы не выстрелите в меня, мальчик мой. Вижу, ваша рука на перевязи. Вам потребуется сфокусироваться, чтобы выстрелить, вы же помните, как это делается? Вам мешает, что ваша рука так ужасно болит, сержант Барнс. Я сочувствую. Вы не можете сосредоточиться и нажать на курок, вы не можете выстрелить и не задеть невиновного, вы промажете, попадете в мистера Дули. Ваша правая рука сильно дрожит. Почувствуйте, как дрожит, — бормотание Фенхоффа одновременно злило и убаюкивало. — Вы совсем не щадили себя уже многие месяцы и последние трудные дни. Наконец, это сказывается… Пистолет в руке Баки, и правда, дрожал и выскальзывал, а пот тек по его лицу. Мы стояли, беспомощные, вместе с Пегги, глядя, как отступает Фенхофф, таща за собой шефа. Они уже подошли ко второму автомобилю. — А теперь мы вспомним последние наши с вами беседы, сержант. Я хочу вам помочь, мальчик мой. Помните наш стишок? Попробуйте сконцентрироваться… «Die Krähen schrein und ziehen schwirren Flugs zur Stadt: bald wird es schnein — wohl dem, der jetzt noch — Heimat hat!»[3] — почти шепотом, тем не менее, ясно разнесшимся по ночной мокрой улице, произнес он размеренно. — Заткнись, — Баки отчаянно силился навести пистолет на Фенхоффа. Но Фенхофф открыл машину: — Мистер Дули, садитесь. Сейчас мы поедем к Лоретте… — Она бросила меня, Ивченко… — отсутствующе сказал Дули. — Ну, сержант, повторите: «Nun stehst du starr, schaust rückwärts, ach! wie lange schon!» Читайте дальше! Взгляд Баки затуманился. Он открыл рот: — «Was bist du Narr vor Winters in die Welt entflohn?» Я наконец-то узнал Ницше, будь он проклят. — Теперь лучше не делайте резких движений, пока он не закончит, мисс Картер, и вы, капитан. Это может плохо… закончиться. Извините мне мой каламбур, — напряженно произнес доктор. — Мистер Дули, жена любит вас, мы поедем на ужин, — настойчиво сообщил он, нажимая на плечо упорно пытающего очнуться пациента. Вероятно, он потерял нужный тон. Или шеф был сильней, чем он думал: — Но мы ужинали. Что вы делаете здесь, доктор Ивченко? Я уверен, что мы уже ужинали… — Шеф, бегите, Ивченко — агент ГИДРы, у него сейчас ваше оружие! Разумеется, окрик помочь не успел — доктор резко прижался грудью к спине шефа, приставляя тому пистолет к подбородку — по-видимому, чтоб тот чувствовал. — Агент Картер, я вовсе не хочу как-то вредить шефу Дули — укоризненно пожурил он. — Не мешайте мне, милая, и он останется в целости. Капитан, то же самое сейчас относится к вашему другу. Не мешайте ему прочитать это стихотворение до конца, и все будет в порядке. Вы просто сами подумайте. Понимаю, день выдался трудный, сфокусируйтесь на этой мысли… Но усесться в машину с заложником оказалось труднее, чем он, очевидно, думал. — Стреляй, Барнс! — выворачивая руку Фенхофа, закричал шеф… — Нет, Барнс, ты попадешь в него! — вскрикнула Пегги… — Ему больно ру… — Фенхофф договорить не сумел. Баки выстрелил. С левой руки. И попал прямо в сердце доктора. Прямо сквозь грудь шефа Дули. Я до смерти, наверное, буду помнить тот вечер. Фонарный свет, морось в том переулке. Пегги, своим красивым шарфом зажимавшую рану на груди шефа. И Баки, стоявшего неподвижно с опущенным пистолетом и пустыми глазами, тихо произносящего: «Die Welt — ein Tor zu tausend Wüsten stumm und kalt! Wer das verlor, was du verlorst, macht nirgends halt. Nun stehst du bleich, zur Winter-Wanderschaft verflucht, dem Rauche gleich, der stets nach kältern Himmeln sucht». Он читал это стихотворение Ницше так долго, так больно и трудно… Я не знаю, когда успел вызвать врачей и агентов, тех, которые быстро могли приехать к нам, то есть, Томпсона с Сузой. Я не знаю, когда я проверил флакончик с сывороткой — тот нашелся, разбитый, в кармане у мертвого доктора. Когда я подошел снова к другу, мучительно опасаясь его потревожить, прервать, повредив ему — и боясь, что напрасно поверил словам негодяя, и могу, не прервав декламации, причинить ему вред еще худший — он еще продолжал: «Flieg, Vogel, schnarr dein Lied im Wüstenvogel-Ton! — Versteck, du Narr, dein blutend Herz in Eis und Hohn!» На последних словах он вздохнул — судорожно, словно освободившись. Взглянул на меня — разумно. — Бак, — сказал я, — ты меня узнаешь? Все в порядке, дружище, сейчас мы поедем домой. Бак легко улыбнулся. И закончил — я вздрогнул, я помню, ведь думал, что это все: «Die Krähen schrein und ziehen schwirren Flugs zur Stadt: bald wird es schnein, weh dem, der keine Heimat hat!» А потом, закатив глаза, Баки попросту повалился мне в руки.