Хроники интуичьих будней

Они приняли это решение окончательно ещё два месяца назад и всё это время медленно, но верно к нему шли. Правда, Достоевскому было трудно решиться на столь кардинальную смену места жительства, но Гамлет заявила, что им в этом городе делать больше нечего. Нынешним утром они собирают последние вещи, Гамлет заваривает в термосе кофе и грустно вздыхает – оставлять насиженное место всё же не так-то просто. Достоевский по телефону выдаёт последние инструкции Гюго, дабы тот иногда сообщал новости от них общим знакомым (исключив, впрочем, из этого списка одну вездесущую инфантилку). Есенина входит в здание института, куда её непонятно зачем ноги принесли – странно, закончила ведь сие славное заведение ещё четыре месяца назад, а всё туда же… Ностальгия, что ли? Достоевский и Гамлет в последний раз запирают дверь съёмной квартиры на все замки, отдают ключ живущей по соседству хозяйке и спускаются к выходу – их ждёт заблаговременно заказанное такси. Есенина поднимается на собственную бывшую кафедру. Первые, кого она видит – беседующие на подоконнике о чём-то личном и важном Гюго и Гексли. Лирик чему-то хмурится, в её голове невольно проносится мысль, что пару лет назад она бы устроила этим двоим безобразную сцену – сейчас же лишь пожимает плечами и с грустной улыбкой здоровается. Достоевский дремлет в такси, бережно обнимая уснувшую на его плече Датскую. Скоро они будут далеко-далеко отсюда – и от прошлого. Гуманист вдруг вспоминает одну не в меру замечтавшуюся Предпринимательницу – сейчас он даже понимает её. Осознав это, неожиданно чувствует, что наконец-то простил и отпустил. Гамлет ни о чём не догадывается, ею владеет крепкий сон. -Что у вас с лицами, что-то случилось? – вдруг поняв, что с давними знакомыми что-то не то, Еся атакует их вопросами. -Дост уехал, вот звонил недавно, - небрежно бросает Гюго, пытаясь прогнать несвойственную ему грусть: не каждый же день лучшего друга теряешь, - Послушал всё-таки свою Наставницу… -Что?! – в голове у Есениной стучит единственная, всё перекрывающая мысль, - Господи, Донна… -Её никто не видел с самого утра. Но наверняка знает, - сочувственно качает головой Гексли: обо всей этой истории она с самого начала в курсе. Гуманист и Наставница, хохоча беспечно, садятся в поезд. Вот он – двигатель и вестник перемен. Прощай, старый надоевший серый город. Достоевский поддерживает Датскую под руку – только бы не поскользнулась на перроне, всю ночь ведь лил дождь. Есенина, приехав по знакомому до боли адресу, обрывает домофон. Не отвечает… А, ну да, у этой дурынды же домофон полгода как не работает. На счастье Лирика, из подъезда выходит старушка. Еся мышкой проскальзывает в дверь и быстро вызывает лифт. Два блаженных этика в скоростном поезде делят одну пару наушников и нехитрую провизию. Вполголоса подпевают каким-то английским панк-рокерам, слыша которых, одна альфийская истеричка непременно бы поморщилась и выключила любое радио. Наспех сооружённые Гамлетом бутерброды кажутся им как никогда вкусными. Лирик звонит в дверь, уже представляя, какой ужас может увидеть. Донна открывает на удивление быстро и, что ещё более странно, выглядит совершенно нормально – только кутается в шаль, трясясь от холода. Ни тебе рыданий с истериками, ни погрома в квартире, ни книжной свалки, ни дрянного запаха растворимого кофе – всем этим она встретила Есенину три осени назад, узнав, что эти двое чудиков вместе. -Как ты? – без предисловий осведомляется Лирик, едва успев сбросить с себя не по погоде лёгкий плащ. -Лабораторные придурки настучали, что я тут на стены лезу? Врут и не краснеют, - ухмыляется Искательница, - Фигово, конечно – как будто может быть иначе. Но успокойся, я не собираюсь взрывать поезда или резать вены твоим тупым скальпелем. -Я останусь сегодня у тебя. Твои-то в командировке, а мне так спокойнее будет. Донна равнодушно пожимает плечами, хотя Лирику прекрасно известно, насколько ей легче от того, что в этот вечер кто-то рядом: -Знаешь, а я ведь тебя как никто понимаю. Года два назад я чуть не сошла с ума - несмотря на то, что никакой Гексли и в помине не было. -Гюго? - всё же Ламанчская действительно знает миражницу лучше, чем кто бы то ни было, - Знаешь, Есь – некоторые вещи действительно не меняются, остаётся лишь смириться. Как там Бродский говорил, - «крутить щербатый телефонный диск в отчаянной попытке возвеличить…»? Они ложатся только часа в два ночи – не даёт спать ностальгия и сожаления о чём-то необратимом. Но наутро обе понимают, что жизнь, в общем-то, не такая уж паршивая штука. В то же утро два глупых счастливых безмятежных этика просыпаются в объятиях друг друга в совершенно чужом городе. Что там творится за семьсот километров от них – никого из них, разумеется, нисколечки не волнует.