Neptune

Проходит три дня. Бездушная квартира все так же холодна и мрачна. Легкую вуаль занавесок мерно покачивает пробирающий до костей холод. На улице минус, но все же теплее, чем в комнате. В углах помещения клубятся отчаяние и пустота, они вечно рядом, вечно напоминают о себе молчанием и немыми вопросами. Они - среда обитания двух внеземных существ, Богом рожденных, а потом брошенных им же, как протертые ботинки. Они слеплены из одной материи, у них одна жизнь на двоих. И один конец? Хосок спит уже третьи сутки, беспокойно ворочаясь. Он разлепляет глаза на минуту, чтобы проглотить ложку каши и отметить влажные следы на простынях. Короткий вопрос в глазах: «Почему он не тут?» Карие глаза Джина, пожимание плечами и такой же лаконичный ответ: «Спроси его сам». Хосок про себя смеется, потому что говорить не получается - и снова падает, увлекаемый слизкими щупальцами знакомых тварей. Парень медленно кружится в танце со смертью, а демоны восторженно аплодируют всплесками черной субстанции. Чон кланяется услужливо, черную грязь под ногами разбавляют горячие соленые капли. Демоны верещат, сходя с ума от восторга. А Хосок ждет Чимина, потому что жить без Чиминни тут, в голове, оказывается очень трудно. Мучительно больно. Отвратительно. Скользкие лужи медленно подплывают к нему, обвивают своими щупальцами за руки и тянут в разные стороны. Балуются жалкой человеческой оболочкой. Им нравится. Иногда они издают испуганное, с толикой тоски мычание, бормочут что-то сами себе и с противным хлопком исчезают. Хосок сначала смотрит удивленно, а потом понимает - его руки держит в своих Чимин. Аккуратные ладони с короткими пальцами появляются перед глазами, хотя Хосок не может разлепить век. Просто чувствует и скучает настолько, что готов создавать нереальное. Чон хочет проснуться, притянуть к себе своего мальчика, прошептать, что любит сильно и скучает, но руки не шевелятся. Он напрягает все мышцы, чтобы просто заставить себя прошептать что-нибудь, хотя бы раз взглянуть в любимое личико. Хосок безнадежен. Чимин, ты же простишь ему его молчание? А Чимин боится. Просто элементарно боится снова смотреть в глаза Хоупу, боится лишний раз взбаламутить воду. Тогда на кухне перед тем, как уснуть, Хосок улыбался и плакал, вытирая слезы и Паку. Чимин смотрел в этот шторм и видел в нем боль. Ту боль, что выворачивает конечности, ломает кости и рвет вены. Пак чувствует себя предателем, губы до сих пор кажутся грязными и слишком теплыми для того, чтобы это тепло было собственным. Иногда, смотря на себя в зеркало после часов проведенных рядом с хосоковской кроватью, хотелось выцарапать глаза, изуродовать ногтями лицо, проломить ребра, дотянуться слабыми руками до сердца и оборвать все связи с жизнью. Сделать все возможное, чтобы больше не быть собой, не быть тем, кто причиняет боль. Поэтому Чимин сбегает. Как только его Хосок протяжно тихо стонет и поворачивается на спину, Чимин быстро встает, последний раз смотрит на парня и идет звать Джина. Ким Сокджин согласился пожить с ними какое-то время. Демонам он не кажется опасным, поэтому сильных приступов не возникает. Парень помогает Чимину с уборкой, готовкой и следит за Чоном. Чимин не в состоянии делать это сейчас, а кормить Хосока надо. Ким пробует беседовать с Паком, утверждая, что Хосоку станет легче переносить свои сны, будь надежный и родной человек рядом; пытается убедить парня, что плохого ничего не произошло, и Хосок, зная его, совсем не винит Чимина. Но тот перестает слушать уже на полуслове, садится на пол и пустым взглядом смотрит в одну точку, пытаясь уговорить демонов оставить Чон Хосока в покое. У парня начиналась кратковременная хандра, он не был в состоянии заниматься чем-либо, помимо самобичевания. Просто молча на лице поблескивали серебристые дорожки, обрываясь на подбородке и капая в толстовку. Джин знает психологию, и он осведомлен о последствиях таких вот временных депрессий, поэтому перестает мучить парня воспоминаниями того дня. Ким Сокджин не уверен в существовании Бога. Он не знает, существуют ли паранормальные силы. Но каждый вечер он молится. Он читает заклинания, чертит в воздухе руны. Он просит у кого-то, чтобы эти два покинутые Богом существа обрели покой в мире хаоса и чудовищ. *** Осень давно покинула этот город, передав его во власть порывистому ветру и голубому инею. Ей просто надоело тут, тут неинтересно. Хочется идти дальше, вперед, плывя на скрученных корабликах листьев, пробираться через голые заросли кустарников, окутывать желтым спешащих прохожих. А тут скучно. Тут безвыходно. Звонок в дверь. Странно, что Джин так быстро вернулся. Он же сказал, что пойдет за продуктами и в аптеку в другом конце улицы. И в дверь позвонил, вместо привычного предупреждения о скором приходе через телефон. Может, резкие звуки теперь смогут помочь Хосоку? Это новая терапия? Чимин слезает с нагретого старенького стула, лениво переставляя ноги, ползет открывать Сокджину. Отмечает, что из продуктов остался только кофе, да и то – на самом дне баночки. Хорошо, что самому не пришлось выходить, там холодно. В тишине ледяной квартиры шумом волн раздается щелчок замка, и Чимин кривиться от этого оглушающее-тихого звука. А потом узенький коридорчик наполняют запах выпечки и шуршание пакета. А потом Чимин жалеет, что так легко покинул облюбованный стул. - О, привет. Я тут немного прикупил, если уже решил зайти. Впустишь? Пака заклинивает и все, что он может – это смотреть, как гость разувается, а потом спокойно и как-то по-хозяйски проходит в кухню, плюхаясь прямо на стул, где недавно находилась безвольная сейчас тушка Пака. Чонгук вываливает на стол так привлекательно пахнущие булочки и удовлетворенно кивает сам себе. - Я не знал, какие тебе нравятся, поэтому купил каждой, что были, по две. Хоть какие-то должны понравиться, у меня там в кондитерской знакомый работает. Он говорит, что все мучное готовится… У Чимина не было сил слушать этот треп. Точнее, он просто все еще не мог принять ситуацию. Чон Чонгук. В его квартире. Сидит на ЕГО стуле. Ест булки и треплется про муку. Стоп. - … а когда я спросил его… - Как ты нашел нашу квартиру? Младший, казалось, даже ждал этой реакции и прерывания своего бессмысленного монолога. Моментальная смена настроения и секундное напряжение в воздухе. - Пришлось немало побегать по этажам. Знаешь, ведь никто не знает, кто такой Пак Чимин и где он живет. Тебе бы в люди выходить хоть иногда, - насмешка в глазах. – Ты так быстро рванул вверх по лестнице, что мне оставалось лишь под ноги смотреть, чтобы не разбить лицо на лестнице. Я бежал, пока не уперся в дверь на крышу! Легкий упрек в голосе и эта детская простота заставляют старшего вздрогнуть и опустить глаза из-за воспоминаний того дня. Хосок, пол, слезы. «Убирайся! Выметайся прочь!» Хочется прогнать этого подростка из своей обитель, из своей жизни. Чимину хочется кричать в лицо этому заносчивому придурку, но вместо этого… - Кофе будешь? Если нет, вали отсюда. … он предлагает кофе? Что же. - Слушай, а молоко есть? – оживление младшего прогоняет намеки на истерику. Чонгук смешно поджимает под себя ноги, ежится и поясняет, – я просто черный пить не могу, блевать охота. - Молока нет. Не хочешь кофе – где дверь знаешь. Любезностями сыпать Паку не хочется, да и незачем. Чон трещит без умолку. Он говорит о еде, о кофе, о погоде, о холоде, об удобном стуле и даже о красных волосах Чимина. Тот стоит к младшему спиной, смотрит в черный кофе в турке и отмечает про себя, что с младшим легко, что с младшим Чимина не думается, что с младшим Чимину нет необходимости раскрывать себя. Что с младшим комфортно. Но. Да, Чонгук притягивает. Он харизматичен, симпатичен, хорошо сложен. Но что-то не так. Этот идеальный образ как бы предупреждает о чертях в тихом омуте, шепчет о так хорошо скрываемой опасности. Эта притягательность заставляет держать дистанцию. И еще… - Либо ты затыкаешься, либо понижаешь голос до шепота. Пауза за спиной, а дальше пробирающий до костей, текущий по венам шепот на ухо и обжигающее дыхание в шею: - Это ведь «ваша» квартира? Чимин успевает только удивляться, как хорошо Чонгук запомнил короткую и такую обычную фразу. - Ты живешь не один, да? – нотки раздражения отчетливо слышны в голосе младшего. Кажется, их можно даже нащупать, нащупать те тоненькие ниточки гнева. – И кто же это? Родители? Нет. Брат? Вряд ли. Девушка? Чимин блаженно вдыхает необычный аромат квартиры. Запах кофе успокаивает, расслабляет. У Пака получается закрыть глаза и на секунду провалиться в беспамятство, окунуться в свое подсознание, подковырнуть тонкую пленку безразличия и отстраненности, чтобы в следующий момент ринуться за младшим на скрип открывающейся двери в гостиную. - Я видел тебя из окна. Ты поцеловал Чимина. Это конец. Фраза подобна урагану, землетрясению; она выбивает почву из-под ног, крутит в водовороте воздуха, подбрасывает, а потом грубо вминает в землю. Хосок ведь должен был спать еще пару часов. Он просто бы не смог проснуться, его бы не отпустили. Они никогда не упускают возможности утянуть его еще глубже. Всегда нужен физический контакт для освобождения Хосока оттуда. Чимин растерян. - Ты живешь с больным другом? – казалось, Чонгук был удивлен. - Я не больной. Пак чувствует, как глаза застилает туман, подкашиваются ноги, поэтому хватается за дверной косяк и не отрывает глаз от Хосока. Тот сосредоточен, насколько то возможно. Он опирается дрожащими руками о кровать, пытаясь не упасть обратно на подушки. Черные глаза смотрят прямо на Чонгука, бегают с ног до головы парня, изучающее останавливаются то на лице, то на кончиках пальцев. Такой Хосок прекрасен, он завораживает своей серьезностью, и Чимин чувствует, что скоро упадет на пол. Это ведь хосоковские строгие глаза? Это его сжатые в тонкую розоватую линию губы? Это его сведенные к переносице брови? Это его нечитаемый взгляд? - Ага, прости. Но выглядишь ты херово, честно. Чимин, ты хоть присматриваешь за ним? – тишина. – Чимин? Фейерверк забытых эмоций. Страх? Растерянность? Неловкость? Пак вряд ли сам понимает, что чувствует прямо сейчас. Кажется, будто даже волны их моря застыли, не успевши устало упасть на морскую гладь. Заледенели, в ожидании исхода. Они могут превратиться в разрушительный шторм, могут слиться друг с другом и спокойным, размеренным колыханием понестись в бескрайние просторы бесконечности. Выбор за тобой, Чимин. Это ты Нептун. И всегда им был. Бездонные глаза нехотя отлепились от Чонгука. Черты лица Хосока смягчились, стоило ему посмотреть на забитого Чимина. Он аккуратно переступает с ноги на ногу, распрямляет спину. Хоть его ноги все еще дрожат, будучи атрофированными из-за месяцев на кровати, но младшему нужна поддержка. Чимин ждет Хосока, хочет кричать на всю квартиру о том, что ему сложно, о том, что он боится, о том, что он в нерешительности и не сможет правильно сделать выбор между штормом или штилем. Глаза в глаза. Чимину остро. Он балансирует на остром пике посреди синего ничего. Он молится, чтобы сейчас сюда не приблудил ветер. Но Чонгук тут, он стоит совсем рядом. Он непривычным третьим парусником несется мимо плавающей хлипкой шлюпки Хосока и шатающегося Чимина. Он – ветер, несущий с собой и успокоение, и предупреждение о надвигающемся шторме. Легкий бриз, а Чимин уже несется вниз и даже понятия не имеет, где дно. Оно и не нужно, Пак уже давно утонул в своей темноте. Голос Чонгука звучит безжалостным треском тонкого слоя льда. - И давно вы так? - Вечность. Хосок с трудом шевелит губами, и его речь звучит тихим шелестом обмерзших листьев дерева, неожиданно появившегося перед распахнутым окном их квартиры. - Ты поцеловал Чимина, я видел. Старший снова смотрит на Чонгука, и в глубине зрачков Чимин видит что-то нехорошее. Оно клубиться темным опасным газом, разъедает и крушит. Это что-то рвется наружу и проклинает Хосока за его силу и возможность сдерживаться. Пак слышит рокочущие крики и негодование демонов. Парень готов рыдать, потому что впервые слышит их не от Хосока. Сейчас, на пару минут хен перестал быть посредником. Сейчас, на несколько мгновений он запер их в самом дальнем уголке сознание, он заставляет их только недовольно скулить, но ничего не предпринимать. Сейчас сам Хосок – демон. Пак чувствует сжатые дрожащие руки на своих плечах, его тело пробивают легкие заряды электричества, созданные холодными кончиками костлявых пальцев Хосока. Злоба и бешенство незаметным огоньком разгораются внутри Чон Хосока, поглощая страх и апатичность. Старший посылает предупредительный сигнал Чонгуку, и Чимину даже кажется, что Хосок издает низкий утробный вой. Чонгук тоже слышит это. Он тоже слышит рык преданного пса, видит, как на зубах этого зверя еще не иссохла кровь только что разорванной жертвы. И Чон боится стать следующим. В глазах этого психа напротив – огромные соленые волны. Морская соль разъест все на пути к скалам, уничтожит любую преграду, поглотив в пучине океана. Чонгук видит, как эти волны сталкиваются с мощными порывами ветра, и сам напрягается. - Эй, Чимин, сделай что-нибудь со своим питомцем, - предательски начинает дрожать голос. – Он вот-вот мне в глотку вопьется. Давай уже заканчивай слезные признания и поднимайся с пола, Чимин-хен. Только сейчас Чимин замечает, что сидит на холодном полу, неистово хватаясь за хрупкое тело старшего. Хосок изнеможен, но его глаза все еще влажно блестят яростью и обидой. Отвернувшись от Чонгука, Хосок аккуратно касается изогнутой спины Пака, и тот дико смущается, потому что слишком интимно такое движение для них, слишком личное. Пальцы на ногах сводит судорогой, то ли от холодка, пробежавшего по телу, то ли из-за бермудского треугольника в зрачках напротив. Чимин из-за хосоковского плеча жалостливо смотрит своими глубокими карими глазами на растерянного Чонгука, а последнему заехать по роже этой миленькой чиминовской охота. Чонгук ненавидит жалость к себе, но Чимин не дурной – Чимин понимает, что нравится этому ублюдочному и наглому мелкому. Потому-то и сейчас смотрит, как бы извиняясь; прости, мол, но тут ты и утонешь. *** Чонгук приехал сюда, в это неизменное болото, еще подростком. Тогда единственным счастьем в его бессмысленном существовании стали крыши высоток и горячий глинтвейн. Его совершеннолетние знакомые искренне верили, что никакого вреда алкоголь ребенку не сделает, поэтому простодушно предлагали зависать с ними под телевизионными антеннами, наблюдая за рассветами и наслаждаясь чуть слышной игрой на гитаре. Перебирая струны старой подружки, Чонгук старался не думать о своем первом дне в музыкалке, куда его повела исхудавшая от рака мама; пытался не задумываться о младшей сестренке, которая умерла практически вслед за матерью от переохлаждения; он зажмуривал глаза и выкидывал из головы мысли о своей первой любви, которая беспокойно спала где-то там, под толстым слоем земли, и о соседской собаке, растерзавшей хрупкую девушку. Чонгук убил пса собственноручно. В воспоминаниях всплывал плачущий спившийся отец, умоляющий дать еще хоть вону на соджу. Чон вспоминал свои окровавленные ноги после часа бега от напившегося в стельку папы. Вспоминал свои возвращения домой, извинения на коленях и побои. Когда отец считал в углу грязной квартирки бумажные деньги, а какие-то два ублюдка с похотливыми усмешками бешено осматривали детское тело сжавшегося за шкафом мальчика, Чонгук сделал окончательное решение. В тот момент, когда отец кивком показал, что его устраивает заплаченная сумма, а мужчины сделали нетерпеливый шаг к ребенку, Чон рванул к двери. Он больно ударился мизинцем о дверной косяк, но времени плакать не было. Выскочив на улицу, мальчик побежал по опустевшей давным-давно улице, слыша, как в спину злобно кричит отец, обещая радушную встречу. Он бежал до самой станции, где как раз приходил в движение грузовой поезд. Чонгука трясло всю ночь, ему пришлось сгруппироваться, чтобы спрессованный уголь не повредил ему конечностей больше, чем это сделали отец и каменная дорога. Проснувшись от толчка под ребра, Чон успел только рассмотреть над собой растерянное лицо какого-то железнодорожника и тут же понял, что, если он не убежит сейчас - потом станет уже поздно. Оставив испуганного дядечку позади, крикнув напоследок «спасибо», мальчик припустил по шпалам. Корчась от боли от камней и заноз, впивающихся в босые ступни, мальчик бежал по путям, сбиваясь и оступаясь, отпрыгивая от несущихся навстречу поездов; бежал, пока не вырос. К тому времени тело стало безразличным к боли, а боль душевная казалась Чонгуку не такой уж и опасной. Чон бегал по подработкам, хорошо питался, вел обычную жизнь среднестатистического подростка. Только в моменты, когда ухо ласкала нежная мелодия гитары, а на горизонте над бетонными чудовищами окрашивалось в красный небо, он смахивал непрошеные слезы из уголков глаз и на момент прекращал гладить струны. Его жизнь стала ярче, когда в ней появился лучший друг. Джин был одним из немногих, кто запрещал Чонгуку пить. Он был тем, кто установил рамки, кто показал, что можно делать, а что нельзя. Именно Сокджин помог Чонгуку закончить апатичное существование на крышах и вернуться на серый асфальт. Но для Джина приземленность была естественной. Благодаря Киму Чонгук понял, что возможность летать и чувствовать себя независимым и свободным может быть и тут, на этом сером асфальте. Именно он учил Чонгука всему тому, что конспектировал в школе. Именно хен дал стимул поступать в университет и посвятить себя любимому занятию. Старший даже подключил своих знакомых, чтобы те помогли Чону поступить на музыканта. *** Это именно Джин, попросил Чонгука помочь. А младший не имел права отказаться. Да и не хотел совсем после всего, что хен для него сделал. Именно Джин попросил разыграть влюбленность к Чимину. Разыграть. Просто разыграть. Кто же знал, что Пак весь такой уютный и теплый? Кто же знал, что у парня такие мягкие губы? Кто же знал, что волосы эти красные так приятно пахнут и напоминают дорогой шелк, а в глазах плещутся неспокойно прохладные воды Атлантики? Кто же знал, что дышать ему в шею – лучшее, что удалось испытать Чонгуку? Кто же знал, что, разыгрывая любовь, Чонгук вляпается по самое «не хочу»? Кто же знал, что будет так больно смотреть на эти отголоски счастья в чужих глазах при взгляде на какого-то инвалида? Кто же… Чимин, на секунду прикрывший глаза, слышит хлопок входной двери и, разлепив веки, с удивлением обнаруживает, что место, где стоял Чонгук теперь пустует. Хосок аккуратно целует в замерзший нос, и Чимин расслабляется. Голова становится пуста, а вакуум где-то под сердцем снова наполняет вода. Парень вновь закрывает глаза, чтобы чувствовать хена лучше. Два тела воссоединяются, две горных реки наконец-то находят друг друга в огромном океане судеб. Губы беспорядочно блуждают по родному лицу, руки гладят спину и плечи, дыхание постепенно сбивается, в ушах глухо пульсирует, и Чимин плачет. Он рыдает в голос с улыбкой на бледных губах, а Хосок заворожено смотрит на тонкие дорожки слез, на эти еле заметные ямочки на щеках и отмечает, каким был идиотом, если предпочитал темноту этим щечкам, этим глазам-щелкам, этому аккуратному носику, этим мягким теплым губам, этим ключицам. Он был полнейшим придурком, когда позволял уносить себя демонам в подземелья разума, вместо того, чтобы карабкаться к свету, к своему Чимину. Все это время, качаясь на волнах пустоты и тьмы, Хосок понимал, что есть суша. Он стремился доплыть до теплых берегов, почувствовать горячий песок ступнями. Он стремился куда-то, не задумываясь, что тепло – не то, что он ищет. Не понимал, что где-то на просторах того же моря тихо раскачивается ветром одинокая шлюпка. В ней сидит, сжавшись, холодное тельце, отчаянно нуждаясь в нем, в Хосоке. Из шлюпки слышны тихие стоны и мольбы о помощи. Чимин все это время был рядом, а Хосок был слишком глуп, чтобы выбрать правильное направление. О, боги, как же он был глуп!.. Ты простишь за это хена, Чимин-а?.. Я и не обижался, Хосок-а. Именно благодаря тебе я до сих пор держался на плаву. Только благодаря тебе, Хосок-а. На пару этажей выше Сокджин, гладя по спине вздрагивающего Чонгука, с облегчением понимает, что Хосок наконец-то выплыл из своего безбрежного океана. Демоны повержены ревностью и страхом потери, и можно лишь молиться Небесам, чтобы темная субстанция, текущая по венам парня растворилась так же быстро, как и появилась там. У Ким Сокджина на руках осталась только в очередной раз пораненная душа, и старший знает, что всю оставшуюся на этой планете жизнь он будет корить себя за легкомысленное решение познакомить Чонгука с Чимином. Всю оставшуюся жизнь он будет по гроб жизни должен этому хрупкому мальчишке, который давно спрятался от посторонних глаз и открылся только на короткий срок после встречи с Паком. Ради чего? Чтобы опять замкнуться и стать еще более скрытным. Эгоистичное решение Джина в очередной раз оставило рубец на окровавленном сердечке мальчишки. Ким уже давно решил для себя, что никогда не оставит Чонгука, пока тот не попросит. Джину хочется заботиться о Чоне, он чувствует необходимость оберегать своего друга. Он чувствует привязанность, и, наверное, это и называется смыслом жизни. Чонгук в беззвучном крике утыкается в плечо друга, и понимает, что боль мгновенно не прекратится. Чонгук знает, что впереди – недели срывов, алкоголь, пропуски универа, разбитые костяшки и осколки зеркал. И ломка по Чимину. Впереди полно разочарований похлеще, чем этот рыжий – убеждает себя Чон, хотя это не делает его теперешнее положение менее душераздирающим. Он утонул в Пак Чимине, просто пошел ко дну еще только когда услышал это имя от Сокджина, но не жалеет об этом, нет. Не Чимин подтолкнул его к водной глади, Чонгук сам так захотел. Ему приятно знать, что где-то тут, в этих водах есть тепло и морская красота Чимина, пускай даже это тепло греет другого утопленника, но Чонгук будет жить тут, на дне, где спокойно и пахнет шеей старшего. Чон так хочет. Потому что не может иначе.

***

Где-то в океане текут две подводные реки. Они, переплетаясь, ласкают друг друга своими теплыми водами, играются, то отдаляясь, то приближаясь снова. Разъединяются на время, но, в конечном итоге, снова сливаются друг с другом, постоянно подпитывая своим счастьем и радостью. Редкие лучики солнца искрятся в водах реки, и Хосок заторможено думает, какие у Чимина удивительные волосы. Парень разглядывает переливающиеся золотом локоны, следя за отблеском солнца в теплых карих глазах. Лицо у Чимина светится любовью и счастьем. Пак легко тянет на себя старшего, с удовлетворением принимая поцелуй. Ухо слышит размеренный шум редких деревьев на причале, бой волн о пирс и спокойное дыхание на ухо. - Чимин. - Что, Хосок? Молчание, такое привычное, такое родное, не отвлекает. Пак знает, что молчание Хосока – его речь. Младший наслаждается этим молчанием, потому что оно говорит обоим о многом. Хосок прижимает к себе Чимина, зарываясь в рыжие волосы и чувствуя себя самым счастливым человеком на планете. Чувствовать его сердцебиение, держать эти круглые ладошки в своих бледных руках, чувствовать легкие поцелуи в шею – за что Хосоку это благословение? Чон жмурит глаза из-за солнца и эмоций, боясь представить, какая плата за это чудо его ждет. Но всего лишь касанием губ Чимин как будто успокаивает дрожащего испуганного Хосока, обволакивая заботой и теплом. Всего лишь касанием губ Чимин говорит, что свое Чон Хосок уже заплатил. Всего лишь касание губ, а Хосок чувствует, как соленое море вышло из берегов и потекло горячими реками вниз по скулам. Хосока давит изнутри и хочется кричать, потому что счастлив. - Чимин. - Что, Хосок? - Я люблю тебя. Яркая улыбка и снова эти щелочки-глаза. Хосок обожает такого Чимина. Хосок может вечно повторять эти слова, лишь бы Чимин улыбался ему вот так открыто и отважно. - Перестань сопли распускать, Хосок-а. Я ведь тоже хочу смотреть тебе в глаза, - Хосок все-таки раскрывает затянутые пеленой слез глаза. – Я не хочу, чтобы ты расстраивался, слышишь? – боже, Хосок готов убивать за эту любовь, которая плещется на дне карих чиминовских глаз. – Я никогда не уйду, никогда не отстану от тебя, даже если будешь просить, - судорожный вздох. – Потому что люблю тебя больше этой чертовой жизни, слышишь? Больше жизни люблю. Две реки, один океан. Давно? Вечность.