Сыворотка правды

Проснувшись рано утром, Джим больше не смог уснуть. Ему пришлось просто лежать, потому что Освальд спал на его руке и долго не хотел с неё слезать, а будить его было жалко. Слишком тяжело эмоционально прошел прошлый день, и возвращать Освальда в довольно сложную реальность раньше времени было бы жестоко. Вместо этого Джим позволил себе наконец рассмотреть того, с кем его свела дорога и никак не хотела разводить. С закрытыми глазами Кобблпот выглядел проще. Не так опасно, но и не так привлекательно. Видимо, решил Джим, многое было именно во взгляде и в мимике Освальда. Потому что сейчас тот выглядел обычным молодым мужчиной, худым и слишком бледным, с еле заметными веснушками на тонком, остром носу и мягкими, нежными щеками. Хм, ну, возможно, и не совсем обычным, а очень даже милым, но не более. Тонкие губы были приоткрыты и между ними вырывался тёплый воздух. Совсем не сексуальные губы, ни капельки не похожие на женские, и всё же их хотелось целовать, да так сильно, что после долгого рассматривания Гордон еле удержался, чтобы не сделать это прямо сейчас. Поцеловать, провести языком по ряду маленьких зубов, втянуть и пососать верхнюю… Джим поспешно перевёл взгляд, тут же, на свою беду, зацепившись им за маленькое торчащее ухо. Солнце просвечивало сквозь него, делая его розовато-сияющим. Осторожно подняв свободную руку, Джим прикоснулся к завитку и ласково провел пальцем до мочки. Кожа оказалась нежной и была слегка покрытой незаметным светлым пушком. От прикосновения Освальд поморщился, заставив Гордона замереть, и перевернулся на другой бок. Теперь Джим мог уйти и заняться делами. Поднявшись с постели и стараясь ступать как можно тише, Джим подошел к шкафу. Дверца открылась без скрипа, он забрал свои брюки с вешалки и надел их. Вспомнив, что случилось с его водолазкой, Гордон отыскал её взглядом (она лежала чуть сбоку у его ног) и недовольно прицокнул языком. У того, что случилось вчера после убийства Стрэйнджа, имелось много плюсов, к которым он относил осознание Освальдом своих психологических проблем, отличную разрядку и наконец-то проявленную по отношению к нему нежность. Но вот его единственная испорченная кофта радовать не могла. Покопавшись в шкафу, Джим нашел несколько свитеров, но те все были узки в плечах и ужасно стягивали туловище. Однако, выбора особо не было — ему нужно было выйти на улицу. А потом, может быть, Освальд смог бы ему что-нибудь отыскать. Возможно, от его отца осталось что-то побольше. Кое-как одевшись, Гордон с трудом вспомнил, где оставил пистолет (к своему стыду, в библиотеке), и собирался уже было выйти за дверь, когда Освальд зашевелился и вздохнул. Обернувшись, Джим думал увидеть его проснувшимся, однако Освальд все так же продолжал спать, просто улегшись на спину. Несколько секунд полюбовавшись на его острый, птичий профиль, освещенный тёплыми утренними лучами, Джим всё же открыл дверь и вышел из спальни.

***

Пробуждение было постепенным — Освальд какое-то время лежал между сном и бодрствованием, желая продлить сновидение, которое он совсем не помнил, но в котором было так уютно находиться. Лишь перевернувшись на другой бок, он понял, что в кровати один, и осознание этого враз прогнало остатки сонливости. Всё это слишком напоминало утро после их первой ночи. Но теперь на полу лежала грязная водолазка Джима, а открыв шкаф, Освальд понял, что тот искал какую-то замену ей. Смог найти и всё-таки уехал? Неудивительно, после вчерашнего. Настроение Кобблпота сразу испортилось. Злясь на себя за наивную надежду на другой исход, он пошёл в душ. Прогнать разочарование Освальд не мог, так что оставалось лишь вернуться к обычным утренним делам вроде умывания и завтрака. Всё как всегда, всё как обычно. Но, уже спустившись вниз и подходя к кухне, Освальд понял, что не всё. Сильный запах кофе заставил его сморщить нос. Кофе он терпеть не мог ни с какими добавками, особенно то, как тот пах. Неужели кто-то из людей Бутча вчера остался и решил похозяйничать с утра? Когда он, наконец, зашел на кухню, его глазам предстала картина стоящего у плиты полуголого Джима. Джим Гордон — в одних штанах, что-то пытающийся готовить и варящий эту ужасную бурду, которую подавляющее человечество предпочитают пить прямо с утра. Джим Гордон, который никуда не уехал. Внезапно даже запах кофе перестал казаться Освальду таким уж отвратительным. — Джим? — Доброе утро, — поздоровался Джим, обернувшись через плечо. — Кофе хочешь? Я тут овсянку ещё варю, в холодильнике пусто. — Честно говоря, терпеть не могу ни то, ни другое, — всё ещё несколько растерянный, Освальд взял из шкафа остатки ещё не засохшего хлеба и банку арахисового масла, поставил чайник, пытаясь скрыть за машинальными действиями своё замешательство. — Оу, — выдал Джим разочаровано, — Я не знал. Налив готовый кофе в самую большую из найденных чашек, он помешал овсянку и развернулся к Освальду. — Как спалось? — и это не было дежурной фразой, Гордон помнил про кошмары Освальда. — Хорошо, — от тона голоса Джима Освальду стало даже как-то неловко за свою нелюбовь к чёртовой овсянке. Да и откуда бы им знать предпочтения друг друга в еде? Налив себе кипятка в чашку с пакетиком чая, Освальд немного помолчал. — Почему ты остался? Я думал, ты сразу уедешь утром. После… Кхм, — снова пауза, — Я тебя чуть не убил. — Я… — Джим осекся. Он уже говорил Освальду, что собирается быть с ним. Очевидно, это не находило в нём понимания. — Что ты хочешь от меня услышать? Я уже… — И вдруг его осенило. Отложив кофе, он подозрительно посмотрел на Освальда. — Скажи, у тебя был кто-то до меня? Освальд едва не расплескал чай. — Ну… Э-э… В некотором роде, наверное, да. Если негативный опыт в качестве принимающего и пара минетов без взаимности считаются, конечно, — Освальд старался придать голосу равнодушный тон, — Не совсем понимаю, как связаны твоё решение остаться и мой сексуальный опыт. Озадаченно помолчав, Джим прокашлялся, радуясь, что не стал пить кофе, и сказал: — Вообще я говорил про отношения. Хм… Покраснев, Освальд уставился в чашку. — Если ты про отношения романтического характера, то мой ответ — нет, не было. — Тогда понятно, почему ты упорно не догадываешься, что происходит. — Взяв себя в руки после столь необычной информации об интимной жизни Освальда, Джим подошел к нему, забрал чай и отложил его на стол, привлекая к себе внимание. — Освальд, вчера утром у нас было первое свидание. И поскольку вечером у нас случился секс, а сегодня я пытался приготовить завтрак на двоих… Это называется «встречаться». Вот. Освальд открыл рот, будто что-то хотел сказать, но в итоге замолк, осмысливая. — И ты собираешься продолжать это дальше, — наконец произнёс он, — Как-то это… Я не задумывался о вероятности подобного в моей жизни, если честно. Но я рад, что ты пока никуда не уходишь. — Не ухожу, — согласился Джим, обнимая Освальда за талию и неторопливо, через слово-два, целуя его лицо. — Мне тоже все это необычно на самом деле. Не отношения, а… ты. Ты знаешь, что ты необычный? Освальд прикрыл глаза, млея от прикосновений, огладил ладонями плечи Джима. — Обычно об этом мне говорили немного в иных выражениях и с негативным контекстом… Но ты тоже далёк от заурядности, — он хмыкнул, — И у тебя сейчас овсянка пригорит. — А-а-а, блять! — рванулся Джим к плите, выключая газ под кастрюлей. А затем, упираясь ладонями на столешницу за спиной, рассмеялся, — Черт! Я ведь чуть не убил тебя сам раз двадцать. Но ни разу… На самом деле тебя даже ударить не мог. А теперь… Хотя не знаю, что ты предпочитаешь есть на завтрак, я… — Заметно нервничая, он опустил взгляд в пол, — Я… просто тебя люблю, Освальд. Поражённый внезапным признанием и не зная, что сказать, Освальд подошёл к Джиму и крепко его обнял. Оробевший Джим вызывал у него желание оказать поддержку, а от его слов что-то внутри него с треском ломалось, будто тающий лёд на озере. — Значит, я чертовски проницателен, что влюбился именно в тебя, — шутка-признание вышла неловкой, но хотя бы скрыла дрожь в голосе. Услышав последние слова, Джим облегченно выдохнул. Он так долго шел к пониманию природы своих чувств, что уже боялся, что совсем опоздал. Любить Лесли было бы намного проще. Он долгое время прятался за тёплой привязанностью к ней, и злился, злился на Освальда за то, что тот никак не хотел его отпускать. А всего-то надо было сдаться и обрести наконец столь необходимое облегчение. Будто камень, повешенный ему на шею в тот день, когда он оказался на пирсе и должен был убить незнакомого человека, просто исчез, словно его и не было. Что тянуло Джима в Готэм? Что тянуло его в полицию? Справедливость? О, он давно не был маленьким мальчиком и прекрасно знал, что её не существует. Но дёргался, дёргался в паутине правосудия и преступности — двух сторон одной ржавой монеты. Зачем? Не было ли это заменой нормальной, здоровой жизни с кем-то, кто вызывал бы у него чувств чуть больше, чем табуретка? Он ведь воевал, и война тоже казалась ему призванием, правым делом, единственным возможным путём. Он терял друзей, одного за другим, на поле боя. И с полицией Джим попал в ту же ловушку, вложил в неё все свои силы, потратил себя на благо города, который ничем ему не отплатил. Разве что… Освальдом? О, этот маленький дьявол мог свести его с ума, и Джим понимал это. Вот только ни Барбара, и тем более Лесли никогда не вызывали у него таких эмоций, бороться с которыми было иногда почти физически больно. И абсолютно бессмысленно, как показало время. Поцелуй вышел горьким из-за привкуса кофе и зубной пасты. Джим целовал Освальда судорожно, словно сгорая — но не от похоти, а от невыносимо сильных эмоций, которые никак не удавалось выразить. Он просто хотел забрать Освальда всего себе, насытиться им, хотя это и было невозможно. Он дернул пуговицы на ночной рубашке Освальда, и те посыпались на пол, а сам припал к его шее, целуя и опускаясь все ниже, втягивая губами маленький розовый сосок. Освальд охал, вздыхал и дергал его за волосы, пока Джим не оказался перед ним на коленях и не посмотрел на него снизу-вверх. Сглотнув откуда-то взявшийся комок в горле, Освальд упёрся рукой на столешницу позади себя, а другой мягко погладил Джима по скуле, снова зарылся пальцами в волосы. Что Джим собирался делать дальше, было ясно, и от этого понимания моментально пересохло во рту. Дарить такие ласки не было чем-то необычным или новым для Освальда. Но не принимать их, нет. Ему всегда казалась такая роль слишком уязвимой, однако сейчас эта мысль даже не пришла в голову. Джиму хотелось доверять. Джиму он мог доверять, не боясь показывать свои настоящие реакции и чувства. Именно от возможности быть искренним захватывало дух сильнее всего. Освальд так редко мог себе это позволить. — Джим, я… — он сам не знал, что хотел сказать. Волосы под пальцами были густыми, приятными на ощупь, а оторваться от взгляда затуманенных глаз Джима просто не получалось. — Ты, — неясно подтвердил Гордон, стягивая брюки Освальда на середину бёдер. Нижнего белья под ними не оказалось. Недолго думая, Джим дотронулся кончиками пальцев до черных завитков в паху, поцеловал торчащую тазовую косточку — заставляя Освальда замереть, не дыша — и, огладив полувозбужденный член, взял его под основание и опасливо обхватил губами. Ощущая, как погружается во влажный и горячий рот, как по головке проезжается мягкий и упругий язык, Освальд едва устоял на ногах. Пришлось ухватиться руками за стол. Глаза заслезились от удовольствия, и он откинул голову, невидяще глядя в потолок. В коленях поселилось странное щекочущее чувство, от которого хотелось елозить ногами. Но такого контроля над своими конечностями он не имел. Освальд лишь вздрагивал от каждого движения Джима, не в состоянии даже нормально дышать. Если бы он мог хоть немного мыслить в тот момент, то вспомнил бы свой опыт и может как-то помог Джиму, посоветовал что-то, направил. Но он не мог. Потому что всё, что имело значение, это такие интимные ласки чужого рта и щемящее наслаждение от них. Голова почти кружилась, и Освальд зажмурился, когда Джим, привыкнув, стал двигаться немного быстрее и помогать себе руками. Одна из ладоней ласкала яички, иногда проходясь кончиками пальцем за ними, погружаясь в глубину, и, если бы не мешающие брюки, Освальд наверняка бы уже развел ноги шире, даже не понимая, что и зачем делает. Это желание тянуло его, мучило, но он не мог его осознать достаточно, чтобы что-то предпринять. Ему было просто нужно это, так сильно, что он захныкал от нетерпения, когда Джим наконец догадался стянуть его брюки до щиколоток. Механически переступив через штанины, Освальд сам не помнил, как оказался спиной на кухонном столе с закинутыми Джиму на плечи ногами и с пальцами в заднице. Гордон не пытался подготовить Освальда, лишь делал тому приятно всеми доступными способами. Хотя на самом деле Освальду было уже почти всё равно, что с ним творят, лишь бы это не прекращалось. Ему было мокро и жарко, он непрерывно стонал, закатив глаза, цепляясь побелевшими от напряжения пальцами за дальний край стола и возя ступнями по голой спине Джима. Удовольствие всё возрастало, скапливалось где-то внутри, и Освальду каждое мгновение казалось, что ещё немного, и он попросту взорвётся. Из-за этого невыносимого состояния какой-то части Освальда хотелось оттолкнуть Джима, избавиться от плена его рта, остановить ритмичные судороги, прошивающие поясницу от пальцев внутри. Получить маленькую передышку. Может быть, он бы и правда сделал это. Если бы не кульминация, внезапно настигнувшая Освальда девятым валом самого лучшего, как казалось ему на тот момент, оргазма в жизни, и долгим, слышимым словно со стороны, отчаянным стоном-криком. Не спеша подниматься или даже открывать глаза, Освальд просто старался восстановить дыхание. В голове не было не единой связной мысли, кроме «блять, я позволил ему сделать с собой это и это было прекрасно». Чувствуя, что щеки всё ещё горят от смущения и не находя слов, Освальд всё-таки сел, притягивая к себе Джима за шею и целуя в покрасневшие губы. Потом упёрся лбом в лоб, не спеша отдаляться. — Знаешь, теперь тебе от меня точно не избавиться, даже если ты вдруг однажды передумаешь, Гордон. — У меня челюсти болят, — вяло пожаловался Джим, всё равно улыбаясь. Он никогда не видел, чтобы кому-то от его действий было так хорошо, и сейчас чувствовал себя чуть ли не богом секса, что покрывало и занемевшие губы с языком, и горький привкус спермы во рту, и ноющие челюсти. Освальд немного ехидно улыбнулся. Его грудная клетка вздымалась от тяжелого дыхания, а ноги мелко подрагивали, совсем не желая слушаться. — Это тяжёлый труд, Джим, а ты как думал, — снова мягко поцеловал он Гордона. Говорить нежности Освальд не умел, выразить чувства действиями было много проще. — Я не буду есть, — сказал Джим, когда Освальд, ластясь словно кот, стал тереться щекой о щеку. — Прямо сейчас по крайней мере. Сейчас жевать — это не мое. — Кажется, традиционный скучный завтрак у нас не вышел, — Освальд чуть прикусил мочку уха, одновременно скользя рукой по вспотевшему прессу вниз, расстёгивая брюки Джима и запуская пальцы в бельё, нарочно делая движения неторопливыми. Член оказался горячим и очень твердым, ему явно не было нужно много времени. Освальд усмехнулся. Доведение Джима до оргазма казалась ему той формой власти, от которой он был не в силах отказаться. Согласно кивнув, Джим послушно подстроился под заданный Освальдом ритм и склонил голову набок, предоставляя доступ к шее. Целуя и покусывая её, Освальд медленно двигал рукой, пока у Джима окончательно не сбилось дыхание, а потом всё-таки ускорил темп. Он был слишком разморен, чтобы долго мучить Гордона, отдаляя разрядку, хотя ощущать дрожь тела под руками было ужасно приятно. — Ну же, — шептал он ему на ухо, — Давай, я так хочу, чтобы ты кончил, я так… Цепляясь пальцами за его плечи, Джим тихо выдохнул и содрогнулся, изливаясь Освальду в кулак. Не прекращая движений, но замедлив их, Освальд лизнул его в ухо, чувствуя, как хватка на плечах ослабевает. Немного отдышавшись, Гордон отстранился. Он знал, что не выдержит долго, и так был на пределе, но всё же почувствовал нотку неловкости, исходящей изнутри — Освальду-то было на самом деле всё равно. Поправив одежду, он пошатывающейся походкой прошел к ближайшему стулу, чтобы сесть и отдохнуть. Освальд наблюдал за ним в полуразвороте, сидя на кухонной тумбе. — Я без сил, — заявил Джим, устало откидываясь на спинку стула. — А день только начался, — преувеличенно-печально вздохнул Освальд. Он слез со стола, натянул обратно брюки, вымыл руки и поставил чайник заново. Отобранный в начале разговора Джимом чай уже наверняка был холодным. Пока грелась вода, стал деловито намазывать себе хлеб арахисовым маслом. — Уверен, что не будешь есть? — Чуть позже, — отмахнулся Джим, борясь с накатившей сонливостью. Кажется, он всё-таки не выспался. — Кстати, пока я был во дворе, у меня возникла одна замечательная идея: как насчет того, чтобы устроить отпуск? Я не был в отпуске с момента приезда в Готэм. — Отпуск? — Освальд завис. Слово скорее ассоциировалось с законной работой как у всех нормальных людей — работой, которую Освальд никогда не имел. У преступников не было рабочих или выходных, никто не давал мафиози отпускных. За последние три года что-то, похожее на отпуск, было лишь дважды — когда он оправлялся от ранения в квартире Нигмы и когда жил в трейлере недалеко от Готэма, залечивая больную ногу и составляя план возвращения после неудачи. Будучи деятельным и энергичным по натуре, Освальд не любил бездельничать и быстро впадал в уныние и скуку. Каких-то хобби, помимо криминальных, и сбора информации обо всех и вся, у него не было. — Оставайся здесь, сколько хочешь, если ты об этом. Я сам хотел… какое-то время повременить с некоторыми делами. — Нет, я не об этом… Я хочу уехать отсюда. С тобой. Не навсегда, я помню, это твой дом и всякое такое… — Джим потер лицо, чтобы взбодриться. Он снова занервничал, почувствовал себя неуверенно, ведь Освальд вполне мог отказаться, а эта идея почему-то значила для него очень много. — Может быть в Сан-Франциско? Пляжный сезон закончился и отдыхающих будет мало… Освальд задумчиво помолчал, жуя бутерброд. — Ты хочешь провести время вместе там, где мы уже не будем бывшим копом и криминальным боссом, я прав? — Может быть, — покачал Гордон головой, глядя на носки своих ботинок, — Я не знаю, я просто хочу свалить отсюда подальше. Ты со мной? Задав вопрос, Джим с надеждой посмотрел на Освальда. Тот отложил тарелку и кружку с чаем, в затем наклонился в его сторону. — Эй, я всегда с тобой, — успокаивающая улыбка. — Но, допустим, мы уедем. А потом? Это не продлится вечно. Если тебе надо отдохнуть, хорошо. Но за это время я не стану другим человеком, и ты тоже, так что, если это попытка сбежать от чего-либо здесь… Тогда это плохая идея. Джим поднялся и подошел ближе, пребывая в раздумьях. Он не анализировал свое желание, а просто захотел. Но если Освальд спрашивал, нужно было что-то ответить. И не соврать. Врать в отношениях это плохо, лишь благодаря искренности они с Ли продержались так долго даже без особых чувств. — Может быть, я хочу просто отдохнуть. Может быть, я хочу сбежать от чего-то. Я не знаю, я… — он повел руками в воздухе, — Меня столько раз звали уехать отсюда, но меня все время что-то держало. Этот город, он такой… Ты был когда-нибудь за пределами Готэма? — Нет. Только когда ты сбросил меня в реку, я жил несколько недель вне города. Постаравшись не отвлекаться на воспоминания, Джим продолжил внезапно оформившуюся мысль. — Тогда ты не знаешь разницы. Готэм, он словно… трясина, огороженная от остального мира высокой стеной. Когда тут оказываешься, забываешь, что есть что-то помимо. Я не помню, чтобы такое чувство возникало где-то ещё. Будто Готэм — это закрытая система, отдельный мир, со своими правилами и законами. Ты… — Джим взял Освальда за руку, словно пытаясь подчеркнуть важность своих слов, — ты должен узнать, что всё может быть другим, чтобы получить выбор. И я… я тоже хочу вспомнить, каково это. И выбрать… Сейчас мои слова, наверное, звучат безумно, — Гордон хмыкнул, — но, если мы поедем вместе, ты поймешь, о чем я говорю. — Да, есть немного, — Освальд чуть сжал пальцы, — Я просто хотел убедиться, что ты понимаешь, кто я и чем занимаюсь, что это вряд ли изменится, и что эта поездка — не попытка меня исправить или забыть об этом на время. — Ты нестабильный, — Джим подошел ещё ближе, — социопатичный, — поцеловал его в висок, — криминальный, — обвил руки вокруг талии Освальда, — гений. Я знаю это, и уверен, что ты не дашь мне это забыть. Он сделал паузу, подыскивая правильные слова. Лесли часто заставляла его проговаривать проблемы, и это было не просто, но хорошо помогало их решать. — Но также я верю, что ты не ограничен этими… рамками. Ты очень любил своих родителей, и заботился о них. Ты помогал мне, просто потому что я нравился тебе, хотя я вел себя как последний мудак. Скорее всего, в тебе есть ещё много хорошего… и плохого… Как и во мне. А ещё я почти уверен, что ты бил меня по лицу, когда спас меня от людей Галавана, — Джим усмехнулся, глядя на пытающегося скрыть ухмылку Освальда. — Я так и знал! У тебя удивительно тяжелая рука… Больше не делай так, ладно? Последнее Джим попросил уже серьезно, упёршись лбом в лоб Освальда. — Я погорячился тогда, — признался Освальд, всё ещё улыбаясь, — Не буду больше тебя по лицу лупить. — Никак, — нахмурился Джим, зная, как любит Кобблпот использовать формулировки в свою пользу, — Если мы вместе, то придется стать исключениями друг для друга, иначе ничего не получится. Я не собираюсь поступаться всем ради тебя, если ты не постараешься сделать то же самое для меня. Я… я люблю Освальда. Не Пингвина. Освальд перестал улыбаться и кивнул. — Возможно, ты прав. Вряд ли насилие в твою сторону по итогу меня обрадует… По любой причине. Так что… Хорошо. Я тебя понял. Я постараюсь. Довольный и таким итогом разговора, Джим подумал, что, кажется, ему никогда не будет достаточно поцелуев Освальда, и прижался к его губам своими. Он чувствовал себя хорошо. И спокойно, как никогда раньше. — Ну что? Сан-Франциско? — Угу, — кивнул Освальд. — Сан-Франциско.