По ту сторону Войны

      Всю следующую неделю Беатрис посвятила заботе о нем и всеми силами старалась помочь ему немного адаптироваться к спокойной жизни. Она мягко что-то нашептывала ему, если он кричал во сне, когда ему снился очередной кошмар из прошлого, и даже решила слегка натаскать его во французском. За последнее он был ей очень благодарен, усердно изучая слова и давая аналог для нее на немецком. За неделю их языковой барьер слегка уменьшился, но некоторые вещи все еще приходилось объяснять жестами. Франц и сам не заметил, как прошло целых семь дней под крышей дома Беатрис. Все это время девушка ухаживала за ним, промывала рану и бинтовала. С каждым днем силы возвращались к нему, и на восьмой день он проснулся, когда еще не рассвело. Судя по всему, его хозяйка еще не встала. В доме было прохладно — дрова в печи давно прогорели. Осторожно поднявшись, мужчина неспеша оделся, чувствуя тянущую боль в груди, но теперь она не мешала движениям. Тихо ступая, Франц дошел до печи, кинул туда остатки хвороста с пола и прикрыл заслонку. Сняв свою шинель с крючка, немец также тихо выскользнул за дверь на улицу. Утро было тихим и морозным. Натянув заботливо залатанную девушкой шинель, Франц осмотрелся. Хутор стоял на краю того самого редкого пролеска, где их ждала засада. Значит, в полумиле отсюда была небольшая деревенька, где они пополняли запасы провианта. Учитывая, что гарнизон наверняка сильно поредел после атаки, склад не могли так быстро опустошить, а это значило, что у него есть шанс устроить для Беатрис сытный ужин — Майер прекрасно понял, что девушка скормила ему все свои запасы, за исключением круп, и не собирался оставаться неблагодарным. Хорошо бы, если бы тут еще водилась дичь… Впрочем, судя по местам, тут вполне могли быть зайцы. Подумав так, мужчина взял с собой бечевку, которую еще вчера заприметил под лавкой. Он спустился с пригорка и пошел через поле к пролеску. Пройдя немного вглубь, обходя стороной место бойни, он довольно улыбнулся: на свежем снегу петляла цепочка мелких следов. Присев возле дерева, Франц быстро смастерил простенькие силки и пошел дальше — может, что и подвернется. Спустя полчаса неторопливого шага он вышел к деревеньке, где расположились остатки гарнизона, с севера. Тихо прокравшись вдоль заборов, он перебрался на другую сторону улицы и прижался спиной к дверям старого покосившегося амбара — именно там он и Кер устроили небольшой тайник с провизией, если бы повезло пережить наступление. На его счастье, никто не обратил внимания на сломанную доску в стене. Отодвинув ее, Франц, пыхтя, пролез внутрь и очутился в полумраке. Он прислушался, но все было тихо. Стараясь не переломать ноги о старый хлам на полу, немец пробрался к дальней стене, где под старой сломанной телегой было углубление в полу. Сунув туда здоровую руку, Франц вытянул пару походных мешков — сперва свой, потом друга. Тихо вздохнув, он переложит из запасов приятеля к себе банки тушенки и сардин. Кер навсегда остался там, в лесу, а эти продукты сейчас были девушке нужнее. Прибавив к гостинцам еще пачку мыла и спички, мужчина повесил рюкзак на спину и направился к дверям, как вдруг услышал голоса. Скрывшись в тени, он через разбитое окно заметил, как по пустынной улице идут двое солдат. Лица их были ему незнакомы. Это могло значить только одно — к ним прибыло пополнение. Про себя отметив, что неплохо бы ночью сходить на разведку, Франц переждал, пока оба скроются из виду, и вернулся в лес тем же путем, радуясь, что с неба повалил снег: он успешно спрячет его следы за несколько часов. Проверив свою ловушку на дичь и ничего не обнаружив, Франц решил пока ничего не трогать и вернулся к дому девушки. Остановившись у дверей, немец вдруг почувствовал непонятное смущение. Он не знал, как отреагирует девушка на его уход. Быть может, она обрадовалась, что он ушел. Или, может, огорчилась. А может ей вообще все равно. Обругав себя мысленно мокрой трусливой курицей, Франц все же решительно выпрямился и шагнул в дом, но так и замер на пороге, увидев бледное лицо девушки, которая едва не собиралась падать в обморок. Хотя на голове и плечах немца было столько снега, что его в пору можно было принять за снеговика, он, не раздеваясь, подошел ближе, поставил на стол мешок и быстро развязал его, так что на пол выкатилось несколько банок мясных консервов, пачка масла, соль, сахар и, кажется, что-то еще. — Tout est bien, — с немецким акцентом выдохнул запыхавшийся от долгого перехода солдат. — Souper tardif, [1] — добавил он, смущенно улыбнувшись, не зная наверняка, правильно ли он употребил слово.       Болезненные приступы девушку больше не беспокоили, так что Франц и вовсе забыл, что Беатрис плохо себя чувствовала однажды. Волосы француженка постоянно держала собранными, платья оставались неизменным атрибутом ее одежды, шаль почти всегда была накинута на плечи, как бы тепло ни было в доме. К исходу недели де Валуа отдала Майеру практически весь запас вяленого мяса, но круп оставалось вдоволь. Впрочем, и сам мужчина активно шел на поправку. Беатрис с радостью думала о том, что ранение оказалось в итоге легким, заражения не произошло, сама рана затягивалась на глазах, а дееспособность Франца с каждым днем и движением возрастала. Девушка искренне радовалась выздоровлению своего «подопечного», но не могла не изумиться и не испугаться в тот момент, когда, проснувшись утром восьмого дня, не обнаружила Франца в доме. Заправленная постель, чистый дом, никаких следов… Мужчины словно и не было всю эту неделю здесь. Единственное, что выдавало, что это все Беатрис не привиделось — сложенные стопкой книги в комнате Франца. Де Валуа старалась успокаивать себя словами и различными доводами, но не могла не выглядывать в окно или выходить из дома чуть ли не каждые пять минут. Она так изволновалась, что даже не смогла нормально поесть. Когда же к вечеру стало темнеть, а снаружи дома послышались шаги, Беатрис подняла замерший испуганно-выжидающий взгляд на дверь. Гамма эмоций, отразившаяся на французском личике девушки в тот момент, когда на пороге появился Франц, не поддавалась описанию. Де Валуа, не сводя взгляда с мужчины, осторожно поднялась из-за стола, за которым вышивала весь вечер. Беатрис была, мягко говоря, шокирована. Поступком Франца, его словами… Он едва оправился, а уже успел сходить за едой. Для…нее? Нет. Для них. И пусть Франц еще не догадывался, что в этом доме их трое. На невысказанный вслух испуг в зеленых глазах Беатрис о том, узнал ли кто-либо о ней, мужчина вновь зачастил уже что-то по-немецки, успокаивая ее. А в голове и де Валуа все билось это глупое «Поздний ужин»… Беатрис де Валуа. Возраст. Положение. За месяц привычная молитва-досье начала забываться. Потому что в доме был мужчина. Девушка перестала таскать дрова и хворост, стала хорошо питаться — и все благодаря немцу, который не желал уходить и оставлять ее одну. Теперь француженка молилась о том, чтобы муж, если он вернется до того, как ее покинет Франц, был благоразумен и не убил того, кто помог ей. Время шло, шла война. С каждой неделей она была все ближе. А Беатрис, не получавшая писем от мужа уже больше месяца, стала подозревать, что немецкое наступление идет все глубже в страну. Она начала бояться, что уже оказалась в тылу врага. Что муж, зная, что она здесь одна, попытается прорваться к ней. Что в этом рывке он может погибнуть. А еще эти отлучки Франца и его молчание… Он возвращался целым и невредимым. И, радуясь его возвращениям, Беатрис все больше боялась, что его молчание о ходе войны не простое желание уберечь ее нервы. Де Валуа начали сниться кошмары. И чем быстрее таял снег, тем дольше и мучительнее были ее ночи. В середине марта, когда сквозь снег показалась черная плодородная земля, Беатрис проснулась в холодном поту. Черные волосы, заплетенные на ночь в простую косу, растрепались и прядками прилипли к лицу. Было еще засветло, но девушка знала, что Франц уже ушел проверять свои ловушки. Он всегда так делал…а к его возвращению де Валуа успевала приготовить завтрак. Но в это утро…в это утро что-то погнало девушку прочь из дома в холод. Она даже не накинула на плечи шали. Плотная сорочка до пят, закрывающая ее тело, не могла согреть, но страх заставлял кровь бежать быстрее, согревая взбудораженное сознание. Беатрис выскочила на улицу, вглядываясь в светлеющее небо. На горизонте она увидела мелькающие фигуры людей. Солдаты! Адриан!.. Беатрис, беззвучно шепча имя мужа, протянула руку в сторону далеких силуэтов. Но почти сразу тонкая рука упала — Беатрис поняла, что это не французская армия. Французы так не двигаются…совсем не так, как эти фигурки… Нет…не может быть… Пугающая мысль, что ее опасения оправдались, оказалась последней каплей для измученного и впечатлительного сознания беременной женщины. Беатрис покачнулась, попыталась ухватиться за распахнутую дверь рукой, но пальцы поймали лишь воздух, перед взором изумрудных глаз потемнело, и Беатрис потеряла сознание. Бледная кожа, побледневшие от холода утра губы, белоснежная сорочка, очертившая беременный живот, и длинная черная коса, змеей вьющаяся по тонкому слою снега возле головы — именно такой Франц, вернувшийся этим утром из леса, увидел свою спасительницу.       Как измерить ценность жизни, и кто может дать ответ на то, насколько она ценна? Пожалуй, тот, кто почти потерял ее, кто стоял на краю гибели и вернулся назад. За что человек сражается с оружием в руках, за свою семью, за страну, за свой дом и свою честь? И если придет час выбирать — вернуться ли к прошлому или шагнуть в непонятное, туманное будущее, что он выберет? Миллион подобных вопросов терзал ум Франца с тех пор, как Беатрис нашла его в лесу, брошенного своими товарищами и вычеркнутого из списков своего батальона, как погибший. Каждый вечер он твердил себе, что пора уже что-то решать. Дойти до ближайшего города, узнать, куда откомандировали его батальон… Только вот, что потом? В лучшем случае его восстановят в числе такого же пушечного мяса, и он снова пойдет в атаку в первых рядах, чтобы убивать и быть убитым такими же солдатами, как он, у которых тоже наверняка есть дома и семьи, есть те, о ком они должны позаботиться. Но, просыпаясь каждое утро, он первым делом топил печь, таскал воду, ходил в лес за дровами и иногда возвращался с добычей в виде куропатки или зайца. И знал, что Беатрис обязательно будет встречать его на пороге, закутавшись в теплую шаль, знал, что она улыбнется и помашет рукой, когда заметит его, поднимающегося на холм. После завтрака она займется уборкой или шитьем, а он возьмется починить что-нибудь в доме, где не хватало мужской руки. Вечером они будут сидеть у печи с книгами, а он огрызком карандаша на бумаге будет старательно выписывать новые слова, переспрашивая на смеси немецкого и французского. Она будет смеяться, морщась от его произношения и терпеливо поправлять его, а потом тихо поднимется, шепнув своим волшебным голосом «Bonne nuit»[2]. И снова и снова он не сможет уснуть полночи, ворочаясь и думая о том, что не в силах оставить ее тут совсем одну. Это утро не было исключением. Франц, как обычно, отправился в лес и, побродив немного и обойдя все свои силки, которых смастерил уже довольно, довольно улыбнулся. Ночью в один из них попался довольно жирный заяц. Связав добычу, немец взял его за лапы и, поправив мешок на плече, собрался было повернуть назад, но тут вдруг слышал шум за деревьями и крики на родном языке. Внутри все сжалось от колючего страха. Стараясь держаться в тени деревьев, он пошел на звук и, обойдя холм с другой стороны, заметил, как по дороге мимо хутора марширует рота солдат, рядом с ними на повозках с лошадьми везли пушки. Командир, здоровый широкоплечий детина, громко лаял приказ пошевелиться и грозил всех сгноить в окопах. Поток солдат тянулся и тянулся, судя по всему, на этом участке фронта готовился прорыв. Все тело парня затекло, но он продолжал наблюдать. Он лег прямо на землю под укрытием корней дерева всего в нескольких метрах от дороги. Последними мимо него проехали двое офицеров на лошадях, переговариваясь довольно громко. — Эй, Гутер, как думаешь, тут бабы то есть красивые? — сплюнул под копыта лошади тот, что ехал справа. — Какие тебе бабы, Ганс, тут на милю вокруг одни брошенные лачуги… — А тот хутор, что мы проезжали только что? — Вряд ли, кто бы тут выжил в такой глуши… Сердце в груди Франца застучало так часто, что, казалось, сейчас сломает ребра и вырвется наружу. — Беатрис… — прошептал он, едва дождавшись, когда колонна скрылась из вида, и поспешил к дому, на последних метрах переходя на бег, борясь с желанием позвать девушку в голос. Картина, которую он увидел, заставила его на миг оцепенеть. Однако уже через секунду он склонился над девушкой, осторожно подхватывая на руки и внося в дом, опуская на постель в ее комнате. Не раздеваясь, он осмотрел ее, но не нашел следов крови или других повреждений — значит, просто обморок. От взгляда мужчины не укрылось то, что раньше скрывали просторное платье и платок — округлый животик, в котором уже давно зародилась еще одна жизнь, о которой он до сих пор не подозревал. И вот теперь бравому немецкому солдату действительно стало страшно. А что, если случилось что-то серьезное и ей нужна медицинская помощь… Да, он знал, как лечить простуду, пищевое отравление, мог перевязать рану…но что делать с беременной женщиной? Пару раз глубоко вздохнув, Франц решительно поднялся, вскипятил воды и заварил отвар из трав, которыми пользовалась Беатрис. Прежде всего, девушке нужны были тепло и покой, поэтому он укрыл ее двумя одеялами. Солдаты, что он видел, наверняка шли в Одэнвиль. Там, по информации, был расположен штаб наступления, так что он не боялся, что кто-то заметит дым из печи. Не зная, чем себя занять, и не находя себе места от беспокойства, Франц сел рядом с постелью девушки, подперев подбородок кулаками, и начал гипнотизировать ее взглядом, отмечая, как бледность медленно покидает ее лицо. Он сам не знал, почему вспомнил молитву, которую когда-то слышал в их деревенской церкви, но, склонившись над девушкой, он провел рукой по ее волосам, тихо прошептав: Ave Maria! Jungfrau mild, Erhöre einer Jungfrau Flehen, Aus diesem Felsen starr und wild Soll mein Gebet zu dir hinwehen. Wir schlafen sicher bis zum Morgen, Ob Menschen noch so grausam sind. O Jungfrau, sieh der Jungfrau Sorgen, O Mutter, hör ein bittend Kind! Ave Maria! [3]       Темнота была…долгой. И спокойной. Тихо, темно, спокойно. Но осознание, как было там, в этой пустоте и темноте, приходит лишь тогда, когда это состояние уже покинуто. В обмороке Беатрис не знала, что обрела покой. Но, очнувшись, поняла сразу же, как спокойно было в той тихой темноте. Никаких тревог… Вообще, де Валуа крайне редко падала в обмороки, даже, можно сказать, почти никогда. Она этим даже немного гордилась. Но, видимо, в этот раз она слишком перенервничала. Очнуться ее заставило несколько вещей. По своей сути — прекрасных, и потому заставляющих хотеть прийти в себя. Хотеть жить. Первым был аромат. Аромат трав, что так полюбились девушке в ее отшельнической жизни. Аромат, который был привычным, ежедневным, уютным и придающим сил. Именно поэтому первым признаком, что девушка очнулась, оказался глубокий вздох. И в этот вздох примешался другой запах — запах мужчины, который был рядом. Рядом несколько месяцев. Его голос, тихо шептавший молитву, заставил сознание встрепенуться и стряхнуть вязкое наваждение покоя. И еще…еще прикосновение, ласка, такая непривычная и такая заботливая, дарящая покой реальный, не искусственный. Теплая мужская рука, мягко касающаяся ее головы. Рука все того же мужчины. Которого здесь быть не должно. Прикосновение заставило девушку слегка улыбнуться. Но самым главным было не это… Главным фактором, пробудившим Беатрис, заставившим ее полностью прийти в себя, стал толчок внутри нее. Первый толчок ее ребенка, которого она носила под сердцем. Девушка тихо охнула и распахнула свои изумительно зеленые глаза, устремив взгляд прямо перед собой. Весь процесс «возвращения» Беатрис из временного забвения занял не больше двадцати секунд. Но лишь в момент затишья, после первого толчка, де Валуа осознала, что лежит в постели, в своей комнате, ей тепло, а рядом, действительно, Франц — ей не померещилось, и в воздухе витает аромат трав. Второй толчок ребенка заставил девушку окончательно поверить, что все происходит на самом деле. Тонкие руки француженки метнулись к животу, счастливая улыбка на миг появилась на ее губах. И лишь после она подняла взгляд на Франца…внезапно осознав, поняв, что он до сих пор ничего не знал…и что это он принес ее в дом, больше некому… — Милый Франц…прошу, прости меня…что не сказала, — Беатрис говорила медленно, чтобы мужчина понял ее, но сияние ее глаз и радость затмили ее собственное беспокойство, — Прости, пожалуйста. Спасибо, что… — француженка запнулась, понимая, что такого сложного набора слов Франц не поймет, и максимально упростила свою речь, надеясь, что он поймет, что она хотела бы сказать куда больше, — Спасибо, что нашел и принес меня в дом. Девушка повернулась немного на бок и, глядя в глаза немцу, отчетливо и мягко произнесла, находя его руку своей и прижимая к своему животу поверх одеял, благо ребенок затих. — Франц, я замужем…ребенок от мужа. Мой муж является капитаном французской армии, — Беатрис была предельно честна. Раньше они об этом не говорили, но сейчас молчать было бы глупо и неправильно, неуважительно. Зеленые глаза просили прощения. И одновременно сияли, совершенно удивительно, так, как могут сиять только глаза женщины, которая готовится стать матерью.       Минуты тянулись медленно, мучительно медленно. Все, чего сейчас хотел Франц, это чтобы Беатрис очнулась, посмотрела на него своими изумрудными глазами и улыбнулась. Он боялся, что случилось что-то страшное. Однако одновременно с ее вздохом и резким жестом, которым она обхватила живот, он сам ощутил, как воздух хлынул в сдавленные легкие. Она была в порядке, она улыбалась, что-то быстро говорила ему, взяв его за руку и приложив ее к собственному животу. Удивительно, но даже сквозь плотную ткань одеял мужчина отчетливо ощутил легкий толчок. Хотя сейчас он не особо понимал, что это означало, просто опьяненный тем, что все снова в порядке. Спустя пару секунд, он все же заставил себя переварить смысл сказанных ею слов, но тут и так все было ясно. Она ждала ребенка от мужа, от француза, который, как и большинство мужчин, служил в армии. Удивительно, если бы это было не так. Наверное, ей было очень трудно решиться на то, чтобы выхаживать его и разрешить ему жить тут с ней, понимая, что ее муж может вернуться в любую минуту. Немец, наконец, сбросил шинель с плеч и, взяв стакан с отваром, осторожно передал его девушке, помогая ей сесть и придерживая чашку. Пока Беатрис утоляла жажду, он смотрел на нее, смотрел иначе. Он уже давно хотел сказать ей нечто очень важное, не дававшее ему покоя, но теперь понимал, что не имеет на это права. Поэтому только чуть улыбнулся, кивая, и, стараясь говорить правильно, ответил: — Я рад, что с тобой все хорошо… сегодня ты будешь лежать в постели, я буду делать все, что делала ты по дому, сам…тебе нужно отдыхать, — он медленно провел рукой по ее животу и убрал руку, показав на себя. — Тебе не нужно волноваться…тебя и твоего ребенка никто не обидит. Пока не вернется твой муж, я буду вас защищать… — голубые глаза немца вспыхнули решительностью, но, видя ее взволнованный взгляд, Франц потупился. Остаток дня прошел в покое. Франц, притворно-сердито хмурясь, пресекал все попытки Беатрис подняться с постели в тот день. Разделав тушку зайца и использовав остатки овощей, добытых на соседнем хуторе, он приготовил рагу по рецепту своей матушки, и заставил девушку съесть всю порцию, несмотря на ее красноречивые протесты и жесты, что она боится лопнуть. С того дня жизнь Беатрис стала еще проще. Франц взвалил на себя все обязанности хозяина дома, причем делал это охотно, насвистывая какой-то веселенький мотивчик, когда колол дрова, таскал воду или мыл полы в доме. На долю девушки он любезно согласился оставить только готовку. Теперь он молчал меньше, стараясь больше времени проводить с ней. ____________________ 1. Все хорошо… Поздний ужин (фр.) 2. Спокойной ночи (фр.) 3. Ave Maria! Пред тобой Чело с молитвой преклоняю… К тебе, заступнице святой, С утеса мрачного взываю… Людской гонимые враждою, Мы здесь приют себе нашли… О, тронься скорбною мольбою И мирный сон нам ниспошли! Ave Maria! (нем.)