Любовь под номером N

      Уоррен настигает гибкую тень внутри пирамиды — недостаточно медленно для того, чтобы Змей успел его заметить и испариться, недостаточно быстро для того, чтобы внутри не успела вскипеть вязкая ярость, разливающаяся по жилам расплавленным свинцом. Ангел врезается в Вагнера плечом, швыряет на ближайшую колонну, подминая хрупкую фигурку под себя, вцепляется пальцами в узкие плечи — и в клокочущее желание сломать ненавистного мутанта подобно оглушающему колокольному звону врывается осознание того, как, оказывается, легко это сделать.       В этой схватке абсолютно всё не так, как воображал себе Уоррен, мщение идёт наперекосяк с первых же секунд. Вместо жалкого испуганного писка Змей отвечает на удары глухим шипением и извивается, пытаясь ударить в ответ и стряхнуть с себя нападающего. Вместо соперника, которого можно с наслаждением изломать, безжалостно измочалить, под руками у Ангела — невнятное тоненькое существо, даже сквозь прочные пластины лётного костюма чувствуются хрупкие косточки ключиц, которые сломаешь и не поймёшь, когда успел. И вокруг назойливо клубится сизый дым: пытаясь отделаться от Уоррена, Змей мечется по пирамиде шальным сгустком материи, телепортируется от стены к стене, от одной колонны к другой.       Свою хрупкость соперник с лихвой компенсирует акробатической гибкостью. Ангел чувствует, как чужие плечи выворачиваются из его рук — перехватить бы удобнее, цепче, вгрызться бы пальцами под тонкие ключицы, лишая возможности вырваться, но пластины лётного костюма не дают доступа к желанным хрупким косточкам, — и ловит истерически мечущийся перед лицом синий хвост. Наматывает на запястье в два оборота, безжалостно дёргает и наконец вырывает из горла Змея сдавленный всхлип. Такой, какой и должен был звучать с самого начала. Испуганная дрожь хрупкого горла.       Череду телепортаций всё так же не остановить, стены пирамиды мечутся перед глазами обезумевшим калейдоскопом, потом в поле зрения внезапно врывается простор египетского неба и тоже пляшет вокруг спятившими голубыми пятнами. Но Уоррену уже и не нужно прекращать это. Не требуется чётко ориентироваться в пространстве, чтобы одолеть соперника. Следующей точкой боли становится чужое горло, судорожно пульсирующее под ладонью. Пальцы ловко проскальзывают под колкие углы нижней челюсти и надавливают на мягкие лимфоузлы; так ловко, словно горло Змея было создано для того, чтобы его сжимали стальные пальцы Ангела.       Мюнхенский дьявол, даже издёрганный болью и полузадушенный, не оставляет попыток вырваться. Целит когтями в лицо Ангела, но удары соскальзывают по вовремя подставленным стальным крыльям. Мечется меж полуразрушенных домов, чудом ухитряясь сориентироваться за краткие доли секунды между телепортациями и пытаясь что-то выгадать на обломках стен. Синее горло бьёт такая дрожь, словно именно там под пальцами Уоррена задыхается и умирает чужое сердце; сломай хрящи гортани — и сможешь до него дотронуться. Полузадушенные всхлипы, в которые срывается дыхание Вагнера, ласкают слух, волнуют до мурашек, словно касаются оголённых нервов, и Ангел с наслаждением впечатывает своего персонального дьявола, наконец попавшегося ему в руки, спиной в так удачно возникшую рядом полуразвалившуюся стену, встряхивая всё тело Ночного Змея жестоким ударом, до последнего позвонка, вжимая в крошащуюся кирпичную кладку и не позволяя вывернуться.       Чтобы душить его вечно.       Только бы удержать его навечно.