Любовь под номером N

      Запутавшийся в ветвях дерева пустой пакет Курт замечает далеко не сразу. На улице вообще как-то не до того, чтобы разглядывать кроны дубов и прочих сосен, на улицу все ученики идут галдеть дружной компанией, играть в летающую тарелку, в мяч, в догонялки — словом, чем угодно заниматься, только не чистоту окружающей среды блюсти. Да и пакет угнездился в ветвях явно не с тем расчётом, чтобы его сразу вычислили и ликвидировали. Курт цепляется за него взглядом лишь потому, что ветер начинает раздувать светлые полиэтиленовые бока. И благородно решает снять этот мусор с ветвей — цели навставлять тому, кто мусорит, не стоит изначально. Ветру претензий не предъявишь, а того, кто изначально этот пакет упустил, теперь уже вряд ли вычислишь.       Только уже телепортировавшись на ветку, Курт обнаруживает, что не всё здесь так радужно, как рисовалось с земли. Ручки пакета не просто зацепились за листья — они примотаны к веткам целыми гроздьями узлов, настоящим торжеством хаоса, с которым шестью грубыми пальцами справиться вряд ли выйдет. И пока Вагнер озадаченно касается ладонями нагромождения узлов, застать его врасплох легче лёгкого. Ветка вздрагивает — и в ту же секунду что-то упирается Курту между лопаток, а звонкий голос раскатисто командует: — Ррррруки!..       Курт подпрыгивает от неожиданности, окончательно сотрясая многострадальную ветку, и уже в прыжке телепортируется на землю. Туда, где падать неоткуда и где самая большая опасность — что на тебя сверху что-нибудь упадёт, а не что ты сам откуда-то сверзишься. Змей мягко, по-кошачьи приземляется, пружиня о траву всеми четырьмя, и уже снизу, так и сидя на четвереньках, переспрашивает: — Что, прости?..       — Убррррал в каррррманы! Не тррррогай чужую вещь! — всё так же раскатисто заканчивает Питер. Строго указывает на Курта пальцем, видно, всё тем же, что за секунду до того воткнул Змею между лопаток, а затем принимается ревниво поправлять скрученные из полиэтиленовых полос узлы. Как будто всерьёз верит в то, что эту вакханалию теперь кто-то распутать сумеет.       — Какая же это вещь? — удивляется Курт, распрямляясь. — Это просто пакет, Питер. По-моему, даже драный. Хочешь, я тебе помогу его убрать? — от чистого сердца предлагает юноша. И в очередной раз вздрагивает, когда Ртуть срывается с ветки, чтобы в следующий миг оказаться вплотную — вроде бы и смотрит снизу вверх, а что толку, если он так гвоздит взглядом, что никакой рост не спасает?       — Что б ты понимал в вещах, — жёстко заявляет Питер. И переводит на маячащий в ветвях дерева полиэтилен неожиданно мечтательный взгляд: — Это цеппелин.       — Это… ааа? — Курт давится вопросом, в самый последний момент успевая проглотить наивное «но это же пакет» — Питеру такой взгляд на вещи явно не нравится, и нечего его лишний раз провоцировать. Вагнеру только и приходит в голову, что ошеломлённо пробормотать: — Но почему?       — Потому что летит, — логические цепочки Ртути совершают воистину невероятные перескоки через смысловые пропасти. Питер нагло, по-хозяйски кладёт голову на плечо Курта, словно оценивая, как его «цеппелин» смотрится в горизонтальной плоскости, а потом предлагает: — Хочешь, он будет наш, на двоих?       — Но для чего? — а Курт упорно не понимает, о чём Питер ему толкует. Все эти воображаемые механизмы слишком сложны для всклокоченной головы. — Зачем он нужен? Что мне с ним делать?       — Вагнер, ты редкостный зануда, ты это знаешь? — Питер подрывается с места в своей обыкновенной взрывной манере. Бедняга Курт и опомниться не успевает, как этот страшный человек уже цепко обхватывает его за пояс и тащит под самую крону, вплотную к стволу дерева, жарко и интимно нашёптывая на ходу: — Как это — зачем? Чтобы владеть, конечно! Только представь себе: у тебя будет единственный на всю округу цеппелин! С личным адмиралом впридачу! Тебе что, мало? Ответь мне: тебе мало?       — Это очень много, — соглашается Курт, так и не собравшись с духом, чтобы сказать Питеру, что это же всё не настоящее, бестолковое и почти бессмысленное. Вместо этого Вагнер уточняет: — А адмирал, конечно, ты?       — Конечно, я, — Питер расплывается в гордой улыбке. — Никому другому тебя, дурашку, не доверю. И не надейся.