Любовь под номером N

      Солнечные лучи пробиваются сквозь шторы и ложатся на тетради ослепительно яркими пятнами. Хэнк то и дело часто моргает, снимает очки и протирает слезящиеся глаза, но от работы упорно не отрывается. На него сегодня возложена обязанность проверять работы учеников — задача, порой восходящая в статус неприятно заковыристой.       Рядом лениво щурит жёлтые глаза Рэйвен — ей комфортно здесь, в тишине кабинета. И женщина всегда с удовольствием слушает размышления Хэнка по поводу проверяемых работ — а комментариев у Маккоя обычно хватает. Не в этот раз, правда. Сегодня Хэнк листает и сравнивает друг с другом тетради учеников так ожесточённо и придирчиво, словно не оценки ставит, а экспертизу проводит, не меньше.       — Что у тебя там? — интересуется Рэйвен. — Они объединёнными усилиями зашифровали в своих тетрадках мегаважное послание для педагога?       — Вроде того. Послание о том, что они все списывают, усиленно и невнимательно, — недовольно бурчит Хэнк. — А я пытаюсь отыскать первоисточник.       — Получается? — хотя по сумрачному лицу Маккоя и так видно, что не особенно. Хэнк в очередной раз откладывает очки в сторону, протирая уставшие, слезящиеся глаза, и Рэйвен, воспылав желанием помочь мужчине, хватается за первую попавшуюся под руки тетрадь: — Давай я тоже поищу. Который опус нас интересует?       — Вот этот, — Хэнк ногтём отчёркивает нужный текст в соседней тетрадке. Рэйвен вглядывается в крупные, ровные, аккуратные буквы, затем открывает выпавшую ей работу и натыкается на практически телеграфные, вызывающе минималистические строчки.       — А как определить, кто первоисточник? — уточняет Рэйвен. — Вот здесь, например, текст вроде бы тот, а написано даже не как на коленке, а как будто бы под коленкой. Этот, наверное, не подойдёт?       — Дай взглянуть, — требует Хэнк. Щурится на скачущие буквы, потом зачем-то закрывает тетрадь, смотрит на обложку и удовлетворённо кивает: — Да нет, судя по всему, это как раз он и есть.       — Этот? — удивляется Рэйвен, по примеру Хэнка прочитав имя на обложке. — Максимофф? Никогда не думала, что он среди наших учеников — профессор математики.       — Ну зачем так категорично? У него частенько бывают озарения, — возражает Хэнк, бойко вписывая обличительные замечания в остальные тетради. — Просто я же видел, что он всю контрольную ломал часы. Совсем запамятовал, какой он шустрый.       — Что-что делал? — удивляется Рэйвен. И кладёт ладонь на пальцы Хэнка: мол, замечания подождут, сначала рассказ.       — Часы ломал. Ну, наручные, — смущается Хэнк, послушно опуская ручку. — С самого начала урока об угол парты их бил, ни на что другое не отвлекался, вот я и подумал…       Рэйвен смотрит с задорным интересом, подбадривает Хэнка, задаёт вопросы, призывая рассказывать подробнее — в изложении Маккоя этот дурацкий случай звучит удивительно мило и даже увлекательно. Вместо того чтобы сжаться до лаконичной фразы «Питер сломал часы», разрастается до целой истории, обрастая мелкими и забавными подробностями.       Рэйвен улыбается Хэнку — искренне привязываться к ученикам у неё выходит только вот так опосредованно. Только через рассказы Хэнка Маккоя.