Любовь под номером N

      Призрак ступает на подоконник Курта глубокой ночью, когда вся школа спит и на мгновенную помощь рассчитывать не приходится, даже стремительному Питеру сперва придётся проснуться. Предательски распахнутое из-за предательской жары окно беспрепятственно впускает крылатого чужака, ни единым звуком не намекая на его приход, — и Курт вздрагивает, широко распахивая глаза, лишь когда на его рот ложится жёсткая ладонь.       — Ты опять сделал это со мной, гадёныш.       Курт паникует взахлёб, не в силах сообразить, как можно попытаться выкрутиться из опасной ситуации. Вместо того, чтобы думать, Вагнер беспомощно барахтается в воспоминаниях о Каире, таких свежих, словно это было вчера. Даже как будто снова ноет истерзанное в тот день горло.       Курт до одури боится крепких пальцев, которые сейчас зажимают ему рот. И ничего не может поделать со своим страхом.       — Зачем ты постоянно делаешь это со мной?       Уоррен выглядит изломанным, но от этого лишь более жутким. Как механизм, в котором неисправны несколько шестерёнок, но ты понятия не имеешь, какие именно и к чему эта поломка может привести. Стальные крылья в темноте кажутся Вагнеру переплетением колких спиц, каждая из которых будто бы хищно целится в него       Курт вжимается в подушку, когда жёсткая ладонь начинает давить на лицо сильнее. Большой палец Архангела тянет за подбородок, заставляя запрокидывать голову, и Вагнер предельно живо представляет себе, как острые перья сейчас вонзятся ему в горло. Воображение даже услужливо рисует мерзкий звук, с которым сталь должна заскрежетать по позвонкам, и такое ожидание сковывает конечности ледяным ужасом.       Ангел, однако, не спешит выполнять ничего из того, что Вагнер успел себе навоображать. Только продолжает давить, пользуясь тем, что юноша парализован страхом, заставляет Курта всё сильнее откидывать голову назад и выгибаться дугой. И Змею приходит на ум очередная фантазия: возможно, Уоррен прямо сейчас ломает ему шею. Совсем не так, как в кино — нет ни рывка сильных рук, ни резкого поворота головы, ни мерзкого хрупающего звука. Ангел делает всё неторопливо, смакуя мгновения, наращивая давление в ожидании того момента, когда, не выдержав, хрустнут чужие нежные шейные позвонки. Только эта мысль наконец заставляет Курта начать трепыхаться. Змей поспешно выпутывается из-под одеяла и наугад пинает вверх, стараясь если не попасть в лицо, то хотя бы отогнать Ангела от себя на шаг-другой.       Движение отзывается вспышкой ноющей боли в основании черепа. Вагнеру сперва кажется, что он сам себе сломал шею по дурости, оказав Уоррену помощь, — но шея по-прежнему поворачивается, хоть и болит. Ангел же действительно отшатывается на те самые пару шагов, так необходимые Курту для свободы действий; что ещё важнее — Уоррен убирает руку, переставая давить Змею на лицо и на самую душу.       Когда спустя две секунды в комнату врывается Джин, перекошенные контуры сломанных крыльев уже нельзя увидеть из окна. А сам Курт сидит на шкафу, словно огромный кот, и неотрывно смотрит на вонзившиеся в подушку и в спинку кровати стальные перья. С запоздалым ужасом думая о том, что этот последний, полный ненависти жест Уоррена — отчаянный взмах искалеченных крыльев — запросто мог лишить жизни одного конкретно взятого синего мутанта. Что одно такое перо сейчас запросто могло найти приют у него, Курта, в глазнице.       — Что случилось? — к счастью, темнота в комнате не позволяет сонной Джин заметить, что кровать Курта превращена в подушечку для лезвий. — Мне казалось, я слышала, как ты кричишь. Плохой сон?       — Да-да, ночной кошмар, — старательно кивает Курт, не горящий желанием объяснять, откуда у него в комнате взялся Уоррен, что он тут делал, потом нести эту историю до профессора и вообще остаток ночи превращать в беготню. — Но ты его уже прогнала. Спасибо тебе.       — Уверен? Ну, рада слышать, — Джин потягивается и машет рукой на прощание: — Тогда спокойной ночи. Только со шкафа спустись, чтобы я окончательно успокоилась, ладно?       Курт кивает, послушно и неуклюже соскальзывая вниз по дверце. Но когда за Джин закрывается дверь, Вагнер, вместо того чтобы лезть обратно под одеяло, садится на корточки рядом с изголовьем кровати и трогает вонзившиеся в дерево перья. Со смесью восхищения и ужаса касается ледяных изгибов смертоносной стали и поспешно отдергивает руку, когда от неловкого движения на подушечках пальцев выступает кровь. Порезы на тёмной коже, раскрывающиеся, как маленькие рты, алые и голодные, отрезвляют и заставляют вспомнить об обратной, жуткой стороне этой красоты. Курт ёжится и поспешно закрывает окно.