Любовь под номером N

      Ороро лежит на кровати и обеими руками обнимает вздыбленное покрывало. Признаться, это далеко не лучший способ что-либо или кого-либо скрыть. Тем более — скрыть от Ртути, который подобные шаткие укрытия проверит быстрее, чем ты моргнуть успеешь, а возможно, и нагло похитит бесценное содержимое. Но иного способа спрятать Курта египтянке так и не пришло в голову. А Ороро имела неосторожность громко заявить, что Змея она в обиду не даст, даже по мелочам — и теперь, подтверждая свои слова, вот таким нелепым способом укрывает понадеявшегося на неё юношу у себя в комнате. Приободрялась же Ороро тем, что если их всё же рассекретят, то хоть будет кому послать приставучего Максимоффа к чертям. Раз уж сам Курт так старательно избегает в разговорах с друзьями острых углов, что сам сказать этого не в силах.       — Тебе там не душно? — в который уже раз шёпотом интересуется Монро, считающая необходимым время от времени проверять, не изменилось ли что в этом плане в худшую сторону.       — Нормально, — глухо отвечает из-под одеяла Курт. И Ороро вспоминает опять остающуюся невысказанной фразу, которая всё же сорвалась с языка раздражённого Вагнера в первый раз: всё лучше, чем в цепких ручках Питера, одержимого дурацкой идеей.       В дверь стучат, и Курт содрогается так, что в Ороро вселяется твёрдая уверенность: это юноша даже не вздрогнул, это он всамделишно подпрыгнул под покрывалом. Египтянка крепче обнимает Вагнера, утыкается лбом туда, где предполагает его плечо, и шёпотом объясняет линию поведения: — Комната пустая, нас здесь нет.       И хорошо бы, если бы одного только такого уверенного заявления хватило для того, чтобы и тот, кто ломится в дверь, поверил в пустующую комнату и ушёл. Но по дверному косяку барабанит, очевидно, совсем иной фрукт. Стук не только не замолкает со временем, но и становится всё громче и торопливее.       — Вот же дурак-человек! Раз не открывают — значит, и нет никого! Чего впустую колотиться? — сердясь, шипит Ороро.       — Тогда, получается, он знает, что здесь кто-то есть, — встревоженный Курт выпутывает голову из-под одеяла, прислушивается к всё ускоряющемуся стуку и растерянно смотрит на Ороро: — Мне кажется, это Питер. Точно, Питер. Ему кто-то рассказал. Или он сам догадался. Может, я просто уже найдусь, и закончим все эти прятки?       — Нет уж. Питер перетопчется, — сурово отвечает девушка, используя беззастенчиво позаимствованное у Скотта хлёсткое словечко. И подходит к двери, чтобы крикнуть: — Максимофф, пошёл вон! Заколебал, честное слово!       — Я так и знал, что здесь кто-то есть, — удовлетворённо констатирует голос из-за двери. А когда Ороро оборачивается, физиономия Максимоффа уже маячит над подоконником, и карие глаза удивлённо-ревниво рассматривают замотанного в покрывало Курта: — Оу! Мешаю?       — Исчезни! — требует Ороро. И бросается к подоконнику, намереваясь запихнуть серебристую макушку туда, откуда она появилась, обратно за окно. Но Питер, словно издеваясь, выскальзывает из-под руки в последний момент.       — Женщина! Ты меня угробишь! — упрекает Максимофф. И, суматошно жестикулируя, спешит воззвать к Змею: — Курт, ты только глянь, что твоя подружка вытворяет! Совсем тормозов лишилась!       — Кто бы говорил, — свирепеет Ороро. По её мнению, если у кого в этой комнате и нет тормозов, так это у Питера. Сама египтянка по окнам не лазает и никого таким образом украсть ни у кого не пытается. Плюс, задействовать в активном обсуждении Курта, по мнению девушки — это нечестный ход. Вагнер и так по доброте душевной не склонен отказывать, когда его о чём-то крайне настойчиво просят, а то, как Максимофф падает на колени рядом с кроватью и картинно заламывает руки, отвратительно похоже на контрольный выстрел. Ороро пользуется удачным моментом и хватает Питера за шиворот, но парень выворачивается с ловкостью ящерицы, выскальзывая из куртки.       — Прекратите! — просит Курт. Окончательно откидывает в сторону покрывало и мягко берётся за куртку Питера, вытягивая серебристую ткань из рук Ороро. — Не надо. Не ссорьтесь так. Боже. Это, получается, из-за меня? Простите. Простите меня. И, пожалуйста, давайте это прекратим. Ороро, спасибо тебе огромное. Но я, наверное, сейчас всё-таки пойду с Питером. Ты же не против, да?       Ороро ещё как против. Ей решительно не нравится, когда Ртуть врывается в её только-только устоявшийся было мирок и переворачивает там всё вверх дном. Особенно когда в результате этих набегов из её мирка на неопределённый срок пропадает Курт. Будь воля девушки, она бы надавала Питеру подзатыльников и вытолкала бы его прочь палкой от швабры. Но в голосе Курта уже звучит та самая решительность, которая, несмотря на кажущиеся мягкими нотки, на поверку всегда оказывается несгибаемой. И Ороро только и остаётся что нехотя кивнуть.

***

      — Так что ты от меня хотел? — Курт рассеянно шлёпает хвостом по воде, абсолютно не понимая, зачем Питер притащил его к пруду. Пока бежали, какая-то цель впереди вроде бы виднелась. А уже на месте выяснилось, что никакой цели-то и нет. Есть пруд, есть вода — наслаждайтесь. Есть цветущие рядом с берегом лилии, и до одной из них Курт пытается дотянуться хвостом. А цели нет. Пропала.       — Я забыл, — нехотя сознаётся Питер. Какая-то мысль ранее определённо была, но в результате стычки с Ороро где-то потерялась. — Из-за твоей подружки, между прочим, и забыл. Думал, она глаза мне выцарапает. Такая жуть, оказывается, — ни за что бы не поверил, если бы сам не восчувствовал. Влюблённые девчонки неуправляемы и социально опасны. Их надо от общества изолировать. Не моего папашу, а вот твою Ороро. Дикая она у тебя совсем.       — Не наговаривай, — качает головой Курт. Наконец дотягивается до лилии, и на макушку Питеру плюхается холодный и мокрый, тяжёлый от воды цветок. — Ороро хорошая. Мы с ней замечательно дружим.       — Ей это расскажи, — ворчливо советует Питер. И с недоверием ощупывает истекающий водой цветок у себя на голове: — Эй, ты что со мной делаешь, горе-модельер? По-твоему, я так похож на большую фарфоровую куклу? Не надо меня наряжать. Тем более — в цветочки.       — Как скажешь, — покорно соглашается Курт. Гибкий хвост снова приходит в движение, резко, почти обиженно срывает лилию с головы Питера и перекладывает на колени к Вагнеру. Ртуть, шёпотом проклинающий затёкшую за шиворот воду и уже наполовину выпутавшийся из куртки, неожиданно замирает с широко распахнутыми глазами — вроде бы и пустяк, но то, как Курт возится с многострадальным цветком, почему-то завораживает. Змей касается цветка пальцами, ладонями, запястьями, перехватывает и поворачивает хвостом, бережно расправляет замявшиеся лепестки, поднимает, чтобы провести по щеке, и в глазах Питера Курт сейчас — один сплошной нерв, полностью и предельно сосредоточенный на тактильных ощущениях. В душе поднимается мелкая, противная обидка на то, что какой-то несчастный сгусток лепестков может быть так показательно интереснее Максимоффа, и Питер, окончательно выскользнув из куртки, бесцеремонно вламывается в установившуюся было идиллию. Сгребает Курта за плечи, прижимает к себе, зарывается носом в тёмные волосы и кается: — Прости. Я совсем не то хотел сказать. Голова за языком не поспевает, ты же знаешь. Наряжай меня в какие хочешь цветочки, если тебе нравится, вот что я сказать вообще-то собирался. Ну хочешь, я сам себе башку заплету, чтобы тебе приятно было? С розочками и бантиками. Хочешь?       — Хочу, — неожиданно вызывающе отвечает Курт. И та самая злосчастная лилия, по-прежнему обвитая хвостом Змея, оказывается у самого лица Питера: — А вот тебе первая розочка. Дерзай.       На секунду Питер опешивает и глупо хлопает глазами — он-то ожидал ответа в духе «не надо таких жертв», а оно всё вон как повернулось. Неожиданно серьёзным боком. С розочками и бантиками, напоминает себе Питер. Смеётся собственной дурацкой идее и осыпает острое ухо и щёку Курта торопливыми, скользящими поцелуями. Синяя кожа бугрится испещряющими лицо Змея заковыристыми узорами, и Питер формулирует для себя очередную дурацкую мысль. О том, что Курт жутко сексуальный на ощупь.       — Перестань, пожалуйста, — Вагнер смущённо ёжится. Видно, опять терзается мыслью о том, что их могут заметить и поднять на смех, хотя пока ничего этого и близко не предвещает. И Питер всё никак не может определиться: то ли это скорее милая черта в характере Курта, то ли всё-таки раздражающая.       — Не-хо-чу, — в три рваных выдоха отзывается Питер. Изгибается, теснее прижимая Курта к своей груди, отчётливо чувствуя, как за острой лопаткой взволнованно бьётся сердце Змея, и отвоёвывает себе ещё и уголок чужих губ. — И потом, ты же через пару минут увидишь меня в невозможно позорном виде. В цветочках и ленточках. Неужели ты мне никак не смягчишь боль от этого позора? Жестокий!       — Шантажист. Да ты ведь сам предложил бантики, — вяло продолжает препираться Курт, но уже обмякает, сдаваясь. И Питер нагло захватывает чужие тёплые губы, ещё силящиеся договорить что-то про розочки.