Немного об Анне

      — Сенсори в тебя влюблен!       Когда Милли выпаливает эту фразу в попытке отвлечь Анну от собственного состояния, ее оглушают две вещи: первое — она не очень хорошая подруга, раз посчитала наилучшим решением прикрыть себя, сдав друга.       Второе — Анна не особо рада этому порыву, как со стороны Сенсори, так и со стороны Милли. И если сестру она простить может — стресс, нервы, постоянно какие-то переживания, о которых она умалчивает, — то вот Сенса — вряд ли.       И вопрос «Почему?» рождает третий удар, бьющий по рассудку.       — А я разве должна отвечать ему? — Милли видит, как этот факт подкосил сестру, как она держится, чтобы не психануть, не сорваться, скрывает все за стальным голосом и поджатыми губами, но зависает на своей волне, понимая…       Что, в общем-то, и Хао не обязан отвечать взаимностью.       Не то чтобы для Милли это было каким-то открытием, но после — когда случился их поцелуй, когда первая истерика схлынула и не грянула новая — она задумалась: зачем это нужно было самому Хао?       Беспокоился? Да, возможно. Утолял любопытство? Определенно в его духе. Тешил самолюбие? Бесспорно, это так.       Вторую истерику закатила мысль о том, что Хао на нее не все равно, и тогда стало все абсолютно по-другому — слишком сложно для восприятия. Образы «до» и «после» их тайных встреч разнились, соединялись, множились, упрекали, чего только не делали под покровом ночи, сводя с ума, и она раз за разом прокручивала его реакцию на ее признание, если вдруг она не утаит, если вдруг он переступит через какие-то новообретенные джентельменские манеры и прочтет это в ее голове без ее ведома.       Милли выстраивала миллионы сюжетов, где он злился, удивлялся, относился к этому спокойно, где они просто говорили на эту тему, но Милли ошибалась вместе с тем миллионы раз. Ведь Хао могло быть попросту все равно — как на мошку, которая навязчиво шумит над ухом. Отмахнулся, и дело с концом.       И подключившаяся в отстаивании личного пространства и свободы мнений Эна, сама того не ведая, отбивая ее аргументы о «чистом и светлом, которое по всем канонам необходимо принять», давала не только чувствам Сенсори от ворот поворот, но и чувствам Милли.       Поначалу было больно — она отбрыкивалась, настаивала, дулась и «беспричинно злилась», а потом принятие пришло само, и даже стало… легче? Пусто — в голове, груди.       И эта пустота была странной, отдающей свободой и безнадегой. Хао не был ничего ей должен: начиная от искренности в диалогах, заканчивая принятием влюбленности. И с этим осознанием она бросает распаленную жаром спора Анну, Эну и уходит в свою комнату. Достает исписанные, двести раз смятые-перемятые листки с песней-признанием-осознанием-проклятием, ручку, розовый блокнот и беспристрастно, отрешенно, словно в вакууме, переписывает все на чистовик.       Если Хао все равно, то… какая разница, запрячет она этот текст куда подальше или все же выступит вместе с ним завтра первым номером? Никто не поймет, все подумают, что она поет про кого-то абстрактного.       Возможно — Милли задумывается, откидываясь на спинку стула и изучая потолок, — что-то заподозрит Эна (как-никак первая жена) и начнет сопоставлять образы, но можно же спихнуть все на фантазию, бред, шутку?       «Она и он — кому придет вообще такое в голову?», — уголок губы истерично дергается.       Да, как она могла подумать, что она и он…       Она правит строчки, приводит текст в божеский вид, доставая из сумки старенький плеер с загруженной на него песней — гитарными аккордами, которые записал для нее Оксфорд, — и убивает ночь на заучивание песни — написанной с любовью, но спетой без души.       Следующий день проходит в сплошном цейтноте: сначала до ванны, минуя Эну и не проснувшуюся Анну, потом в кофейню (бариста-Томми на удивление не спрашивает про Хао), суша волосы по дороге, до Мисато, вдруг вспомнившей, что «когда-то давно она оставила у нее кое-что важное и это необходимо вотпрямсрочно вернуть» (Милли сделает что угодно, только не спрашивай про любителя котов и выразительные взгляды, спасибо). Бегом до ателье примерить платье, которое то сваливается, то слишком жмет, проторчать, прокрутиться там два часа в попытке не закатить истерику и скандал, взять вторую порцию латте, но без сиропа и настолько отвратный, что одного гавка хватает на сбор всех портних вокруг нее и нормальную работу за полчаса. Парикмахерская, третья кружка кофе и парикмахер, что разводит руками, видя ее кудри: это было бесполезно — надеяться, что кто-то сможет с ними совладать, но она хотя бы попыталась. Предупредительный звонок от Амаи, вкрадчивое: «Марк так и не отвечает на звонки, никто не знает, где он» — и ее завтрак летит на асфальт. Левый глаз начинает дергаться и проходит только тогда, когда Милли закидывается водой — автоматов, кофеен нет нигде поблизости, — и вероятность умереть от тахикардии немного падает на сейчас, но не на сегодня, в целом.       Бежит до магазина, покупает недостающие украшения для актового зала, пытается дозвониться до несостоявшегося партнера, чертыхается, швыряется пакетами по улице, извиняется перед прохожими, подбирает пакеты, несется дальше. По делам-горам-улицам, сквозь толпу, бесконечные проклятья в адрес свой и соседний, голод, жар и невероятное желание кого-нибудь придушить, она вваливается домой, игнорируя все так же Анну, переодеваясь на половине пути в платье, одной рукой пытаясь застегнуть молнию на спине, а другой — заталкивая в рот побольше бутербродов с семгой (от осознания, что Анна приготовила специально для нее и с любовью, становится все так же мерзко, но Милли быстро заталкивает это туда же, к бутербродам). Отвлекается на какой-то маловажный разговор, а когда возвращается, то понимает, что за пять минут ее обыскались все, абсолютно все.       — Я здесь, здесь! — влетает огненным торнадо в актовый зал средней школы, ошалело озираясь по сторонам в надежде, что еще не наступило завтра, и она может как-то повлиять на выкрики, что все пропало. Сталкивается с безобразно одетым Оксфордом, уже болтающим с Анной, нащупывает вибрирующий телефон, кричащий о том, что Марк Диловски найден, и паника сменяется на гнев. Ух, она его!       Но когда хочет заорать, «как она его», ей говорят, что Марк, конечно, найден… Но во Флориде со своей подружкой, и они безумно счастливо проводят время — о чем язвительно заявил сам парень в трубку и чем пошатнул уверенность Милли в том, что еще не все потеряно.       Ее парализует, руки, ноги сводит, а голова становится невыносимо тяжелой, каждый волос отдает тупой, ноющей болью, отчего она, отчаянно взвывая, запрокидывает ее назад. Пальцы мелко дрожат, цепляются за платье, в котором «она очаровательна» по словам других, а мысли думают, двигаются под коркой воспаленного мозга. Она вспоминает танец, как идут фигуры, пары, наличие сложных элементов и то, возможно ли кого-то внезапно обучить четырем минутам вальсирования на небольшой сцене. Но, понимая, что синхронности ни с кем не добьется, откидывает идею.       Думает о том, что можно пригласить Оксфорда, но тут в зависимости от ситуации: с его группой, с Анной, которой предстоит не самый легкий выпускной, ему быть лучше рядом с ней — всяко лучше, чем непутевая сестра.       Третьим вариантом становится не танцевать вовсе — самый оптимальный. Милли представляет эту куцую композицию из недоделанных трех пар, что должны были ориентироваться на ее, четвертую, и всхлипывает. А ведь Хао с его умением мог здесь пригодиться…       И тут же встряхивает гривой. Нет. Кто угодно, но только не он.       Отвлекаясь на еще одну помощницу, Милли быстро, кивая и угу-кая, не вслушиваясь, печатает быструю смс-ку Оксфорду о том, что она готова выступить с песней, откидывает мобильник в сумку, сумку — в общую кучу, вздыхает, что «все как обычно, через причинное место, но не стоит отчаиваться», как… видит Хао.       Выходя из-за кулисы, под мерный бубнеж со стороны, она обмирает — не то с его присутствия в принципе, не то с его вида. Ослепительно, чертовски-привлекательного и притягательного вида.       Черный смокинг немного большеват в плечах, белая рубашка расстегнута на верхние пуговицы. Никаких серег и волосы, собранные в низкий хвост. Он осматривает скромные декорации, кипящую работу относительно сборки самодельной барной стойки, хмурится, когда его толкают в плечо, но агрессия спадает на нет с тяжелым выдохом. Будто другой человек.       Милли улыбается этому — так горько и так кротко.       А потом появляется Анна. И мрачная реалия обрушивается уже не отчаянием, а безысходностью. Песня, Анна, ее чувства — Милли словно ударяют кувалдой по затылку, выбивая одновременно и всхлип, и первые слезы, уже через секунду градом скатывающиеся по щекам. Она убегает, игнорируя все вопросы, забегает за сцену, скатываясь по стене в настоящей истерике и плюя на то, что на нее смотрят, ею интересуются, ей задают какие-то вопросы, от которых она отмахивается. Как и от помощи, от предложения позвать Анну. От последнего хочется истерить еще громче, пуще.       Милли зажимает рот ладонью, морщится, ощущая, как тело горит и одновременно с этим гаснет изнутри. Влюбленность окрыляет, распахивает душу, грудную клетку от невообразимого коктейля эмоций и чувств, но вместе с тем и скручивает. Пресловутую душу выворачивает наизнанку невозможностью вздохнуть, все нутро сжимается до состояния точки, и когда ее хватает за плечи перепуганная Анна, все становится только хуже.       — Что случилось? — шок вперемешку с ужасом. А Милли не может ничего толком сказать в ответ. Боится всего и сразу: своей болтливости, реакции сестры и последствий. Больше всего — последствий и того, что Анна отвернется от нее, как и вся семья.       — Ан… на… — всхлипывает, мотая головой, цепляясь за нее руками, притягивая к себе ближе и между тем отталкивая.       Милли разрывается. Одна часть нее тянется все рассказать — чтобы Анна утешила, поняла и приняла, сказала, что так неправильно, а другая — призывает молчать: так нельзя, так неправильно. И последующий поток междометий — как битва половин.       — Я не… Х-хао… он… я не… пр-рости…       — В этом виноват Хао? — а сама уже зло озирается, чертыхается, что «сегодня кто-то поплатится», и Милли хочет сказать и «да», и «нет», но понимает, что, каким бы ни был ответ, он сдаст ее.       Да, Хао виноват — в чем?       Нет, Хао не виноват — почему тогда она всхлипывает его имя?       — Ну я его сейчас, — шипит Анна, готовая прыснуть ядом, и, несмотря на вялые попытки со стороны остановить, убегает. А Милли вжимает затылок в шершавую стену в надежде, что Хао сейчас исчезнет из их школы, жизни и никогда больше не вернется, что Анна его не найдет, и все вернется на круги своя.       Но он появляется возле нее раньше, чем эхо пожелания стихает в перевозбужденном сознании. В нос ударяет запах моря, гвоздики и кофе с корицей. Ладони на ее плечах теперь не тонкие и холодные — они широкие, чуть шершавые, до безумия теплые, а объятия — крепкие, заставляющие забыться.       Милли утыкается в его плечо, одолеваемая вопросами о том, откуда у него такая одежда, парфюм и желание быть здесь, но как только он выдыхает ей на ухо, голова пустеет, а ручонка, которой она сжимает его рубашку, расслабляется, опускаясь вдоль тела.       Ей хорошо. До безобразия, до невозможности описать. Хорошо, спокойно, умиротворенно — в его объятиях, в которых он не хватает, а прижимает уверенно, но трепетно — будто боясь сломать, навредить. И от этого становится не по себе. Губы кривятся, а поток всхлипов, нечленораздельных рыданий тонет на его груди, оставляя некрасивые потеки туши — «водостойкая», говорили консультанты, «хорошо держится», говорили они. Вруны, лжецы — лжецы, как и она сама.       Она вздыхает глубоко, давится переизбытком воздуха, гипервентиляцией, и невозможностью легких пропустить через себя это смешение запахов, эмоций. Отталкивается назад и вновь подается вперед, судорожно всхлипывая, жмурясь, пока насилу, через несколько повторений собственного имени, ее лицо не поднимают за подбородок.       — Что произошло? — не может понять, что видит в его взгляде. Желание рассчитаться с обидчиком? Разобраться с ней? Злость? Гнев? Непонимание. Он оглаживает кожу, привлекая внимание. — Милли?       И от этого так тепло. Словно она бродила по промозглому зимнему лесу несколько часов, и сейчас ей протягивают какао с зефирками и теплый плед, в который завернуться и не выныривать до самой весны.       — Я… — все же открывает рот, криво улыбаясь.       «Я люблю тебя», — отрицать нет смысла.       — Я кажется…       «Люблю тебя», — но реакции нет, в сознании пусто.       — Кажется… — опускает глаза, отчаянно понимая, что он не читает ее мысли. Так по-джентельсменски и мило, неуместно мило, именно сейчас не читает ее как раскрытую книжку.       «Я люблю тебя!», — кулаки на платье сжимаются, и она жмурится до цветастых мушек.       — Кажется, перенервничала, — заканчивает обрывисто, откровенно лжет и вымучено хихикает. Может, оно и к лучшему, что не читает? Так она сможет сдержать напор, оставить песню просто песней, а собственные чувства похоронить.       «Не сахарный — не растает», — так говорила вчера Эна о Сенсори, так Милли сейчас думает о себе. Осталось только перестать надеяться, что это хоть сколько-нибудь нужно Хао, и тогда станет все проще, намного проще: его приход ничего не значит, его взволнованность во взгляде — ее сплошная фантазия, бред.       Вдох-выдох. Лучше, гораздо лучше.       — Столько всего произошло, — нарочито непринужденный тон. Он ей не верит, но не говорит ничего. Только слушает, пока она утирает влажные щеки, откидывает кудряшки на спину и кусает губы, отсчитывая секунды до того, как сердцебиение вернется в нормальный темп. — Марк — мой партнер по танцам — укатил с подружкой в Америку, никому не сказав, — видит, как хочет что-то сказать, и сразу заверяет. — Но я уже попросила Оксфорда подменить его! С этим я разобралась, да, однако остальное…       Тяжелый вздох, облегчение, и объятия уже не кажутся такими важными, жизненно необходимыми.       — Остальное просто кавардак: парикмахерская, непутевые помощницы организатора, которые выбивали у директора проведение этого выпускного, а в итоге плевали на все. Я слежу за украшениями, которые не готовы, за ребятами, которые не собраны, за тем, сем, пятым, десятым… ты потрясающе выглядишь.       Все же не сдерживается, признается честно, чем вызывает неподдельное удивление и короткую усмешку.       — Откуда ты такой красивый? — ноги затекли, но она не встает, дожидается, пока он сам не отстранит ее от себя.       — Томми, — коротко отвечает, и все эти улыбки милого бариста, обрывочные фразы, отдающие не то пошлостью, не то, как оказалось, намеком, объединяются в одно. Этот парнишка не только знал, что Хао придет к ней на выпускной, но и поспособствовал адекватному внешнему виду парня, с которым она «уж чрезмерно долго и часто тусуется в кофейне».       Вот придурок… надо будет оставить ему чаевых.       Отмечает, как все вокруг носятся, и только их уголок породному тихий. Они даже переговариваются шепотом, будто до них есть кому-то какое-то дело.       — А как в целом, дела? — а сама не знает, что хочет услышать в качестве ответа: не то рассуждения о действительном положении его дел, не то почему он хмурый был в последнее время, почему пропал так внезапно, почему поцеловал ее позавчера… а может, просто забивает пустоту его голосом — размеренным, тихим, прерывающимся в язвительном хмыке.       — Было неплохо. А потом я встретил твою сестру, — Милли закатывает глаза. Анна.       — Не говори так, — он вздергивает вопросительно бровь. — Ей и без того предстоит сегодня много пережить, — игнорирует возражение «А ты тут так, пляшешь потихоньку?». — И я не хочу ей доставлять дополнительных проблем, как и не хочу, чтобы это делал ты. Пожалуйста, — нажимает. — Будь с ней сегодня помягче.       Наивно хочет добавить «ради меня», чтобы увидеть реакцию, убедиться окончательно в предположениях и доводах, но влетающая Урагири внезапно прерывает.       — Обалдеть, это реально он! — ни грамма скромности или этики. Она вылупляется, смотря не то с шоком, не то ужасом на Асакуру, переводя взгляд — более скептичный и надменный — на Милли, и оборачивается куда-то за спину… на Амаи. Немного прихрамывающую, придерживающую нежно-сиреневое платье в пол.       — Не стоит делать из этого событие, — в ней нет того энтузиазма, как в блондинке, да и в целом вид не располагает к дальнейшему обсуждению темы, а поэтому зачаток возражения отбивается твердым. — Кажется, Югай просила тебя помочь с макияжем?       Глаза в глаза, что-то в Урагири меняется: нижняя губа, по привычке выпяченная, подбирается под верхней, и авторитет, граничащий с черной завистью, Амаи заставляет ее на удивление кротко склонить голову в высокой прическе и удалиться, бурча о том, что она хотела «просто показать». Конечно, просто показать, потыкать пальцем, посмеяться.       — Простите ее. Кажется, в далеком детстве она вежливость продала за туфли, — Милли замечает, как кадык на шее Хао дергается, но сам он не вскакивает, ничего не поджигает. Прогресс.       — Разве ты должна быть здесь? — спрашивает Амаи в надежде, что та заберет у нее роль ведущей, разберется со всеми проблемами, как обычно это умела, — легко и будто играючи. Но стоит Ямамото пошатнуться, скривившись в лице, схватить позади себя воздух в поиске опоры, как Милли понимает — нет, в этот вечер ей не удастся отдохнуть. — Амаи!       Подлетает, усаживая на какую-то пыльную коробку единственного заботливого к ней человека из команды, и не знает, что делать, теряется.       — Все в порядке, — уверяет Амаи, видя потрясение, начинающуюся панику. — Просто перенапрягла лодыжку пока бежала за Урагири, — приподнимает полы платья, выставляя перебинтованную ногу в качестве подтверждения, тянет носок от себя, чувствуя тянущую боль, и обращается к Хао. — Но я бы попросила оставить нас. Мне необходимо поговорить с ней.       Амаи чуть кривится, стискивая зубы, поддается назад. Милли знает эту реакцию, это мимолетное заполнение, утяжеление собственных мыслей — Хао проникает в разум, чтобы понять истинные мотивы, ворошит воспоминания, затрагивает несколько наметок на предстоящий диалог. Секунда, две, три — его лицо разглаживается, и, молча вставая с пола, поправляя пиджак, он уходит в зал.       — Как я рада тебя…       — Не обращай внимания, — резко перебивает Амаи, устремляя на нее глаза. Болотно-зеленые, миндалевидные, окруженные тяжелыми густыми ресницами.       «В крапинку», — отмечает Милли про себя, всматриваясь в тусклую россыпь.       Амаи Ямамото, по ее мнению, красива и без косметики: у нее немного квадратное лицо, высокие скулы без четко впалых или выпуклых щек. Нос с достаточно широкими крыльями, высокий лоб, не прикрытый челкой, и в меру полные губы, которые раскрываются всякий раз, когда она о чем-то говорит. Сейчас ее густые брови сводятся к переносице, отчего сравнение с лисичкой, о котором задумалась Милли еще в первую их встречу, вновь всплывает в голове и доводит до легкой улыбки.       — Ты меня слушаешь? — мягко интересуется, а в ответ Милли краснеет и качает головой. Отвлеклась, впервые за долгое время. — Урагири редко следит за языком и собственным поведением, и не стоит заострять на этом внимание. Ты с этим справлялась полгода работы в команде, и сегодня, в последний день, не стоит забивать голову этой чепухой. Сошлись и сошлись.       — Что? — вспыхивает тут же, запинается, и Амаи видит, что задела за больное. Специально? Нет, Амаи не могла специально. — Мы не… я…       Ямамото склоняет голову на бок, хмурится от подобной реакции и щурится, отчего образ лисички, крадущейся к жертве, вновь появляется, но уже не отвлекает. Ничего не может отвлечь от этого пристального взгляда капитана, изучающего свою подопечную, берущую ее за руку и вкрадчиво интересующуюся.       — Тебя что-то беспокоит? — ей хочется спросить, почему всех так это интересует. Но вместо вопроса — раскрытый рот и нечленораздельные звуки, натиск чувств и невозможность поделиться. Невозможность ли?       Милли кусает губы, всматривается в лицо Амаи, на котором мелькает тревога с ожиданием, вспоминает, как по-доброму к ней относилась капитан, как поддерживала ее, как не знакома она с Анной и шаманским миром, в целом. Не знает, кто такой Хао Асакура и что он может, чем плоха ее влюбленность и чем может обернуться для ее семьи.       — Я… — на горло давит ком. — Я влюбилась в него.       — Это плохо? — кивок. — Он сделал что-то плохое? — второй. — Тебе?       Здесь Милли задумывается о том, действительно ли она восприняла смерть Нины так, как должна была: близко к сердцу, до паники и серьезной ненависти к Хао — и может ли она сказать, что он причинил ей боль ее смертью.       — Моей семье, — и тут же жарко заверяет. — Но там слишком сложная история! На самом деле он не такой уж и плохой человек! Ему просто не повезло с людьми, окружением и обстоятельствам. В нем есть хорошее, доброе, я видела это когда мы занимались брошенными котятами у Мисато и когда искали книги в книжном магазине, и… и…       Она перечисляет. Имена, факты, места действия — все это пестрит так быстро, ярко, эмоционально. Все то, что она не могла рассказать никому, что хранила под ребрами и что заставляло жалобно поскуливать вчера на полу. Она вываливает на Амаи огромный поток информации, и не уверена, что та хоть что-то разбирает, но единственное, что понимает: после этого становится легче. Действительно легче — когда все слезы выплаканы, а она, измотанная, лежит влажной щекой на чужом колене, укрытом шелковым платьем, и смотрит в пространство.       — Моя песня о нем, — ладонь Амаи утешающе поглаживает по кудрявым волосам. Милли смаргивает застывшую слезинку. — О нем и обо мне. Он догадается, все догадаются…       — Так может и пусть? — слишком беззаботно. — Милли, ты попала точно в такую же ситуацию, как и твоя сестра, однако смогла найти в нем хорошее, вдохновиться, узнать нечто новое, что заставило тебя поменять свое представление о нем и его мировоззрении. Быть может, я говорю полную ерунду, так как не знаю, что именно у вас произошло, но мое мнение: ты не должна бояться реакции. У тебя своя точка зрения, свои чувства, которыми ты можешь заразить и остальных.       «Анна должна жить дальше», — Милли думала об этом с самого начала, с того момента, как рассказала Хао о том, что в ней есть другая, более разумная, половина. Милли сама решила жить дальше, так как обстоятельства обязывали их сдерживаться, и, если не простить, отпустить полностью, то не срываться, не злиться. А для этого нужны аргументы, нужно что-то поверх того, что есть в их памяти, нужно дать понять, доказать, что Хао — не такой, каким все его видят, он не хочет господства, а бойня с Мэй — лишь глупый эгоизм и ущемленное самолюбие.       Нина мертва — она не хочет возвращаться к жизни и считает Мир Духов «лучшим пристанищем». В отместку за это Анна не может убить Хао, а Хао не обязательно убивать Анну — она не хочет становиться Королевой Шаманов, ей это ни к чему, а поэтому на Турнире он может творить что угодно, как угодно.       — Плюс, — Амаи заправлять рыжую прядь ей за ухо, вырывая из размышлений. — Если бы ему было на тебя все равно, то он бы не подошел, не стал бы утешать, — и добавляет оптимистично. — Вы хорошо смотритесь вместе.       Ямамото обаятельно улыбается, а Милли заливается краской по самое основание шеи, что-то бормочет в оправдание и то, что «она не думала об этом». Но когда Амаи уверенно кладет ладонь на ее плечо, то сил сопротивляться не остается.       «Мне нужно твое мнение», — только задумывается о том, что Хао не слышит ее.       «По поводу?», — как его голос неожиданно резко громыхает в голове, заставляя неуверенно икнуть. Амаи любопытственно склоняет голову на бок, ни разу не помогая, еще больше смущая, и Милли теряется, раскрывает рот, будто он может ее видеть, не знает, как и что сказать, и резко выдыхает. Была не была.       «Я собираюсь исполнить песню первым номером. Я исправила текст, немного подкорректировала, совсем чуть-чуть…», — хлопает себя по лбу от лепетания. Глупая! — «В общем, мне нужно твое мнение, вот».       Дыхание становится тяжелым в эту минуту — минуту тишины и неизвестности реакции. Милли прислушивается к самой себе, разбушевавшемуся сердцебиению, своим ощущениям, задумывается о том, не выскочил ли Хао из ее головы раньше, чем она озвучила просьбу. Ерзает на полу, цепляется за платье, оставляя цепкими ручонками некрасивые складки, откидывает полы в сторону и готовится встать, узнать, что происходит в зале, как…       «Хорошо», — оседает обратно, не веря, что решилась.

***

      Удивляясь тому, как быстро все успело поменяться среди, казалось бы, хороших друзей, Милли настаивает, жалобно молит на том, чтобы их группа сыграла в последний раз.       — Пожа-а-а-луйста, — «Ты не представляешь, как для меня это важно».       Анна фыркает, не имея иммунитета против ее жалобных глаз, и Милли радостно хлопает в ладоши, ощущая, как мандраж перед возможным провалом подкашивает коленки. И тем не менее, подгибаясь, дрожа как осиновый лист, она выходит на сцену, точно зная, что должна, просто обязана спеть идеально. Чтобы Хао, а затем и все остальные поняли ее посыл.       Хватает микрофон, заслышав первые аккорды, вдыхает и…       — Жадно душа меня влечет к тебе одному,       И ничего поделать с этим не могу.       Инстинктивно ищет Хао среди толпы, горько усмехаясь собственным строчкам, и находит у самодельного бара. Кровь приливает к голове, окрашивая скулы, а в легких кончается кислород. Легкий кивок с его стороны, и она продолжает, не боясь… ведь ей нечего бояться, верно?       — Но на двоих не разделить страданья, увы.       Вспоминает разговор о матери, и пальцы на микрофоне сжимаются. Он этого не заслуживал.       — Ведь навсегда ты сердце ото всех закрыл.       Лгать себе о чувствах больше не собираюсь.       Бесполезно, пусть каждый знает.       — Но каждый раз с тоской смотрю на силуэт одинокий твой.       Чувствует, как в сознание легкой поступью проникает кто-то, но вместо привычных возражений, вместо ожидаемого: «Выкуси, Асакура, я не буду думать!» — она распахивает душу, мысли и чувства настолько громко, настолько широко, что в ребрах начинает ломить. Сердце колотится, а в голове и завывающем актовом зале начинается припев.       — Помчусь я следом за тобою, одолев преграды, — «Что бы ни случилось».       — Даже когда тонет мир в кромешном мраке, — «Я освещу его вместе с тобой».       — Светишь в дали ты путеводной звездой, — «Ведь совсем недавно, я поняла, что ты вдохновляешь меня, мотивируешь».       — Но, если вдруг, не выносимым станет твое бремя, — «И, если тебе станет тяжело, невыносимо все держать в себе».       — То проложу сквозь пространство я и время, — «Я разделю с тобой это бремя…».       — Свой путь, спеша к тебе навстречу, — «Помогу обрести покой, создать свой мир...».       — Нас благословит Дух! — «Ведь ты стал моим».       Сначала Хао кажется, что ему кажется. Что его со странным поведением Линдси, заботами о Турнире, Патчах настигла паранойя. Но когда он вторгается в мысли Милли — девушки-раскрытой книжки, девушки «я докажу тебе все» — она уже перебирает с трепетом и нескрываемой теплотой то, как они ходили по паркам, разговаривали, спорили — и от этого пересечения с текстом становится… странно?       Рваный вдох выбивается из общего ряда слов. Милли запрокидывает голову и морщится, а сознание отдает непониманием.       «Хао… почему… почему я чувствую кого-то еще?».       «Кого-то еще»? Хао осматривает толпу на предмет способных, медиумов, щурится при виде Оксфорда, но быстро отбрасывает предположение — парень настолько сосредоточен на барабанах, что ему не до солистки. Да и не видит он, как горят кончики ее волос, а грудь распирает от окрыляющего и ухающего чувства. Зато заражается толпа.       Он оборачивается и натыкается на Амаи — девушку-лисицу с перебинтованной лодыжкой, активно хлопающей и подпевающей Милли точно в такт. Подпевающей.       Милли говорила, что исправила песню. Хао оторвал кусок мысли о том, что она едва успела заучить к сегодняшнему вечеру все куплеты, а поэтому…       «Вот, почему твоим заместителем стала именно она», — раздается эхом в ее сознании, и Амаи улыбается его прищуру.       «Попробуй не залезть в чужую голову, когда тебе на ухо верещат, что самого маленького члена команды заставили подойти к незнакомцу, а она в ответ только мямлит и отмахивается», — Ямамото вскидывает подбородок, а про себя цыкает. Тогда она не на шутку испугалась от ядовитых смешков Югай и Урагири, от ненормального спокойствия Милли и ее разговоров о том, что «все в порядке, она действительно влюбилась, но не хочет об этом говорить», как и о том, что же это за человек.       Каждый раз, когда Милли весело рассказывала о том, как они «здорово погуляли», Амаи молилась всем богам, чтобы это не было скрытым посланием, криком о помощи, который обычные люди не различили бы. Но, к счастью все складывалось слишком мирно и тихо в человеческой стороне, и невероятно бурно и ярко — в стороне шаманской.       Ведь вместе с тем, что Милли гуляет с каким-то неизвестным парнем с парка, Амаи узнала и то, что она — элементаль, что она пробудилась и многое-многое интересное.       «Я не знаю, кто ты и что сделал ее семье, да и не касается меня это», — предугадывает резкую реакцию в искривленных губах. — «Но я знаю, что с тобой Милли перестала быть одинокой, раскрылась, и эта песня — своего рода благодарность. Вслушайся в нее и постарайся понять».       Амаи откидывается на спинку стула, прерывая диалог, и обращается к Милли, дрожь которой можно разобрать с дальних уголков актового зала. Ее голос сбивается на сип, а это странное, двойное внедрение в мысли и сознание создает раздрай. Она не понимает, не знает, не может угадать, что это не Оксфорд — она цепляется за эту мысль, и чувство, что уже и Анна знает о том, кому посвящена песня, что она злится, заставляет потеряться.       Она запинается на слове, хочет зареветь навзрыд.       «Ты справишься», — такое короткое и отрезвляющее. Милли поднимает голову, пропускает вдох.       «Хао, я… это… это просто», — а сама криво усмехается тому, как слова иронично накладываются на собственные мысли.       — Не стоит лгать так неприкрыто, это несерьезно,       Взгляд твой ответы даст на все вопросы,       Смело я любой исход возможный приму.       Это бесполезно. Бесполезно отказываться от того, что сама решила принять, что решила доказать сестре и всему миру — тем более, когда почти все аккорды сыграны, взгляды поняты, и Хао… Хао ее слышит.       — Сейчас ты прямо здесь, — «Ты понимаешь, что подписываешь себе приговор?». Ехидный тон, серьезный вопрос.       — Сейчас я прямо здесь, — «Да». Она понимает.       — И больше никого вокруг уж не отыскать, — понимает, что, возможно, после этого останется одна, что ее никто не поддержит, но…       — Мы призрачной мечтой, — вспоминает, как им было хорошо вдвоем, как они разговаривали, смеялись, мечтали…       — Все грезились с тобой, — и эта мечта-желание-цель-наметка на будущее, что совсем скоро будет все иначе, дает шанс и мотивацию двигаться вперед. Несмотря ни на что.       — И раны прошлых лет на нас оставили след! — несмотря на смерть матери Хао, смерть Нины и множество, десятки, сотни, тысячи разногласий, какие были, какие будут. Она не откажется ни от него, ни от собственных чувств.       И пусть ее посчитают глупой малолеткой, попавшей под дьявольское обаяние, грезившейся об эфемерном мире, которого ни достигнуть, ни обрести, она всем — абсолютно всем и каждому! — докажет, как они ошибались. В мире Хао, в нем самом и том, что он может привести планету к лучшему!       Ее волосы разгораются, как и огонь в глазах, и волна жара прокатывается по вспененным телам, она обдает Хао с ног до головы, и через кожу, через кровь, по венам, попадает в самое сердце. Ее пальцы скользят по штативу, ее окрыляет, ей хочется что-то схватить как можно сильнее, как можно больше, и сжать это, играть на этом, заставлять толпу реветь и танцевать — больше, чаще. Она хочет поделиться своими эмоциями со всем миром, так их много, такие они яркие и живые, и это отражается в толпе. Это отражается в нем одном — в том, в котором хотела бы видеть больше всего.       Хао.       Она бросает все и всех, оказывается в его руках раньше, чем ее успевают окликнуть.       Она прижимается к нему, чувствуя, как ее поднимают над полом, а невидимые крылья за спиной готовы возвысить ее намного выше, дальше — к небу, к звездам, чтобы сравниться по яркости с солнцем.       Она целует его. Мягко, нежно, трепетно, зная, что после сегодняшнего вечера уже ничего не будет как раньше, что точка невозврата достигнута, и сейчас, спустя эти восемьдесят встреч, она может смело заявить, что…       — Я люблю тебя, Асакура Хао.       И вместе с ним, рядом, она готова к любым последствиям этих слов.