Немного об Анне

      Первое, что просыпается в ней, это боль. Боль тупая, стягивающая в узел мышцы, пульсирующая в прожилках и суставах. Она обволакивает все: ноги, руки, кости и волосы. Даже мысли, только загорающиеся в сознании, — и те затрагивает, заставляя проступить на лбу хмурую складку.       — Мм, — Анна протяжно мычит, ощущая каждый позвонок в напрягающейся шее. Порывается приложить ладонь ко лбу, охладить разгоряченную кожу, растереть виски, но та чересчур тяжелая. Ее что, переехал грузовик?       — Анна? — будто кто-то издалека зовет ее. — Анна!       — Да что?.. — возмущается, когда ее наглым образом встряхивают, и наконец разлепляет глаза. Точки на шершавом потолке перестают прыгать и двоиться на третьем моргании, и только после, со сдавленным «ох» от тяжести и головокружения, Анна фокусируется на чужом лице. Рурк.       Стоит над ней, улыбается, а в улыбке этой — смесь волнения и радости.       Она хочет спросить, почему он так на нее смотрит, почему трет затылок и переминается, как сознание проясняется, и события прошлой (прошлой ли?) ночи обрушиваются шквалом. Анна подрывается на кровати и тут же скрючивается, хватаясь за локоть, — острая боль идет от прозрачной трубки. Анна провожает ту взглядом: капельница с физраствором, позади — белая тумбочка, кафельный пол и такая же белая дверь. Поворачивается: обеспокоенный Рурк, шершавая стена и огромное зашторенное окно, сквозь которое приглушенно светит солнце.       Уже утро? Что произошло ночью? Она проиграла? Вайолет…       — Где…? — облизывает сухие губы, не может сформулировать вопрос. Мысли наслаиваются одна на другую.       — Мертва, — и разом все выбиваются. Анна падает на подушку, успевшую скомкаться, а паника наравне с истерикой умирают в зачатке. Как мертва?       Она растерянно моргает, раскрывает рот, закрывает, снова открывает и не знает, что чувствует больше. Наверное, все и сразу, одинаково.       Неверие — что все закончилось. Радость — за близких и их безопасность.       И сожаление — она убила человека, переступила черту, и назад уже не вернуться.       — Родан констатировал ее смерть, выждал двадцать минут, чтобы проконтролировать перемещение души в чистилище, и поехал в морг, — видя, как Анна постепенно усваивает информацию, реагируя слабыми кивками, он перечисляет ночные события. От воспоминаний, как и в каком состоянии он принес ее на руках в больницу, до сих пор слегка потряхивает. — Я повез тебя к врачам, а Иви…       Там была Иви? Анна хмурится, смутно помня случившееся: вот, она узнает, что убила дочь Вайолет, вот, Элиза поднимает ее на ноги, Вайолет находит их в здании, душит ее, но роняет — в нее стреляли с крыши, которая позже…       — Анна? — Рурк пугается, когда до нее внезапно доходит.       — Ты мертв! Ты… мертв! — восклицает, пробует на вкус, переваривает, но события прошлой ночи не складываются с действительностью. Она смотрит на него, говорит, повторяет, а со дна души поднимается тот комок из криков, воплей, плача, который она заткнула куда подальше, лишь бы сосредоточиться на Вайолет.       — Да вроде нет, — и отвечает — больше хмыкает — так, словно все в порядке, словно не его тьмой подорвало. Анна хватает его за запястье, игнорируя боль и слабость, и с силой щипает. — Ай! Киояма, ты чего тво…       Но осекается, когда на ее ресницах проступают слезы.       — Я видела собственными глазами, как крыша, на которой ты был, взлетела к чертям! — даже не сбивается. Она кричит на него, на этот наглый расплывающийся силуэт, и утирает гневно одну щеку, вторую, шипит, в то время как он невольно умиляется.       — Не думал, что моя смерть вызовет у тебя такую реакцию.       — Ты сейчас в окно вылетишь, — обещают ему, но Рурк не пугается: куда ее сорока килограммам против его девяносто шести? Анна отворачивается, не дожидаясь привычной шпильки о разнице в весе, и сопит, обмахиваясь, а первичное умиление и подступающее ехидство Рурка быстро сдуваются. Он не помнит, чтобы когда-нибудь видел ее слезы, и от этого как-то… неловко?       Он наклоняется к рюкзаку, сброшенному на пол, рыскает в его недрах.       — Блин, у меня нет салфеток, — звенит мелочевкой, откидывает ненужный мусор. — Но есть сок, хочешь сок? Вряд ли в ближайшие три месяца тебе его здесь предложат, поэтому держи.       Бросает ей в ноги пачку апельсинового сока, а она с задержкой каменеет.       — Что? — пальцы останавливаются на пластиковой трубочке, так и не оторвав. Она ослышалась?       — Приказ Мэй, — поясняет Рурк, скидывая рюкзак обратно на пол.       — Бабушка в курсе? — уголок ее губ дергается. Она не хотела, чтобы кто-то узнал, делала все, чтобы всех оградить. В итоге — напрасно?       — Да. Взрыв на крыше уничтожил винтовку Иви, а так как оружие принадлежит организации и стоит на балансе, то скрывать не было смысла. Тем более, подобное карается штрафами и увольнением.       — И поэтому Иви рассказала все бабушке? — и не знает, смеяться или плакать. Коллеги, м-да уж.       — По рассказу, Мэй догадалась сама. Иви не успела толком объяснить ситуацию, как Мэй просто встала и позвонила мне. Она даже не слушала ее, будто заранее знала, что это должно было случиться.       — Вот это да! Она вправду поверила? — Анна искренне изумляется, когда разговор Нины с бабушкой от ее лица проходит успешно.       — Возражений не было, — Нина по обыкновению поводит плечами, не выразив особого восторга. — Но я не думаю, что она клюнула. Бабушка не так наивна, как мама.       Тогда Анна отмахнулась, понадеялась, что никто к ней в голову лезть не будет. Однако Мэй — действительно не Линдси, и, скорее всего, уровень ее умений позволяет вторгаться в сознание без каких-либо определительных признаков. Было глупо полагаться на обратное.       — И что она сказала? — Анна заметно тускнеет, и не беспричинно. Бабушка не раз искала повод «вернуть внучку в нормальное детство», и если раньше Анне удавалось избегать неприятностей, разрешать конфликты мирно для всех сторон, то в этот раз все иначе.       — Что Вайолет никак не связана с нашей работой: она и так, и так напала бы на тебя, — бабушка знала, что ее это взволнует. — А поэтому итог вашей битвы ни на что не влияет. Ты остаешься.       Облегченный вздох, Анна потирает кончик носа.       — Однако, — он продолжает прежде, чем она успевает расслабиться. — Из-за того, что ты скрыла факт угрозы, подставила себя под удар, выкрала экспериментальный образец транквилизатора, а также убедила меня смолчать о том, что произошло в школе, она приняла решение вылечить только часть твоих ран — самые серьезные из них — и приказала врачам не выпускать тебя, пока не заживут остальные. При учете того, что Эны сейчас нет, и залечить их некому, то ты вернешься в строй не раньше, чем через два-три месяца. Как сказала Мэй: «Развлекайся и ни в чем себе не отказывай!».       — Она не имеет права! — Анна дергается и хватается тут же за ноющий от катетера локоть.       — Она твоя бабушка, Анна, — делает акцент на родстве, сжимая железную спинку кровати. — И пусть иногда я ее не понимаю, но здесь с ней полностью согласен. Ты не сказала никому, ты врала всем, пошла буквально на убой одна! И что было бы, если бы я не пришел?       — Крыша бы не взорвалась! — парирует она.       — А еще ты бы умерла от болевого шока или потери крови. Отличный финал, не правда ли?!       — У меня было все под контролем!       — Да конечно, трещина в двух ребрах и бедре, закрытый перелом, сотрясение мозга, а также огромное количество гематом различной степени лиловости! — психует, бросая на постель планшет с тугой стопкой бумаг, исписанной кривым врачебным почерком. — На, посмотри, как выглядит «Киояма всмятку»!       Анна брезгливо приподнимает первый лист, второй, на третьем отворачивается, будто ничего серьезного там и не написано.       — И это ты называешь «под контролем»? — он щурится, загоняя ее в тупик, когда она не хочет сдаваться.       — Вспомнила, чем ты так бесил на первой встрече: своим всезнайством и необходимостью мыть мозг, когда об этом не просят! — Рурк подается назад, передергивая плечами и стискивая зубы, отчего становится схожим с животным. Злым, диким животным, которого отчаянно бесит маленький хорек. — Хорошо, согласна. Бабушка заслуженно наградила меня этим пятизвездочным курортом на неопределенный срок, но ты — не она и даже не мама, а поэтому все свои высказывания относительно моей неправоты в желании защищать близких мне людей — в том числе и тебя, между прочим, — засунь куда подальше!       Кто-нибудь другой наверняка бы оскорбился. Кто-нибудь другой наверняка послал бы все к черту и сказал ей делать, что захочется. Но не Рурк. С непомерной терпеливостью к упрямым, он убирает волосы с повлажневшего лба и усмехается под меняющееся лицо Анны.       — Значит, я не имею права тебя отчитывать? — выбивает едкое «Именно» и продолжает веселиться. Или это истерика? — Тебе нужен кто-то, кто будет к тебе ближе, кто будет иметь авторитет, кто сможет от всей души отвесить подзатыльник, не стесняясь в выражениях — ты считаешь, что это могут сделать только близкие люди?       Опирается на спинку кровати, отчего та жалобно скрипит.       — Да, — хоть и уверенности меньше.       — Хорошо, — быстро соглашается, отходя назад и хлопая непринужденно себя по бедрам. — Очень хорошо… что я нашел парочку таких, — и оборачивается на вход, повышая голос. — Хана, зайди!       Язык прилипает к небу, когда через секунду в палату входит сын, с немым упреком щурясь. Он закрывает за собой дверь, подходит ближе, а она обращается к довольному Рурку, сцепив плотно зубы.       — Предатель.       — Предпочла бы, чтобы он промолчал? — но вместо Рурка отвечает Хана, смотрит исподлобья, отчего Анна съеживается. Язвительность и злость, которыми она плевалась в напарника, испаряются, а подготовленные аргументы уже не кажутся такими твердыми, железными. — Ты хоть понимаешь, что мы пережили за эти два дня?       Два? Так значит, бой с Вайолет был не вчера?       — Мы волновались, я волновался, — слюна скапливается под языком, а на горло давит вина. — Сначала разговоры, все эти уходы от ответов. Потом звонок Нины Рурку, после чего узнается, что у тебя была клиническая смерть, что тебя откачивали! — упирает кулаки в бока, отчитывая, как ребенка. — Мам, седые волосы в семь лет — это не круто! И если ты думаешь, что я — блондин, на мне не видно, то ты ошибаешься. Это очень заметно: седые волосы, синяки под глазами и нервный тик, который разовьется с такими выходками в ближайшие недели три.       «Не разовьется», — говорит про себя, но вслух не произносит.       — Я очень тебя люблю, — она вздрагивает, когда он обнимает ее, опаляя дыханием кожу в районе шеи. — И я не переживу, если с тобой что-то случится и в этом мире. Просто помни об этом, когда в следующий раз идешь на опасную встречу. Как и о том, что я заучил номер Рурка наизусть — если решишь удалить его из телефона.       Целует ласково в щеку и улыбается, запрыгивая на кровать. Анна глупо хлопает ресницами и понимает, что даже без способностей к телепатии (он же ею не обладает?), Хана умудрился предугадать ее действия.       — Все, промывание мозгов закончено? — спрашивает мягко, с ответной улыбкой. Она ерошит волосы Ханы, отмечая, что рядом с ним даже дышится легче… и вновь тоска овивает цепко сердце. Интересно, смогла ли Вайолет увидеться с дочерью?       — А тебе мало? — Хана скептично выгибает бровь. — В любом случае, сейчас ты получишь еще, так как с кофе ее притормозили, а залпом выпить кипяток прилюдно она так и не рискнула.       Кофе, еще одна порция взбучки? Она выдыхает с задержкой, слышит, как собственное сердце приостанавливает ритм, а кровь становится на удивление холодной. Странное чувство ворочается в ребрах, ковыряя, выковыривая то, что было отложено еще давно в дальний ящик.       Всю ту неделю они не встречались — по телефону говорили всего раз, и тот — окончился истерикой из-за красивых, но ядовитых цветов. Анна все необходимое узнавала через бабушку, удовлетворялась сухими фактами, не расспрашивая. И сейчас она не представляет, как после всего произошедшего отреагирует на нее лично.       — Где она?! — громкий выкрик и грохот чего-то металлического. Хана хихикает, говоря, что Милли не меняется, а у Анны спирает в зобу. Адреналин пульсирует в висках.       Шаги приближаются, множатся как от бега и обрываются у их палаты. Дверь резко распахивается и шваркает громко о косяк. Милли реагирует сиюминутно, извиняется перед кем-то, однако после собирается, и находит виновницу.       — Ты! — и не скажешь, что коленки дрожат при виде сестры.       — Я, — повторяет за ней Анна, ощущая, как Хана сползает куда-то вниз, оставляя без поддержки. Милли прет танком, страшная в лице, и останавливается у самой кровати, упирается в нее обеими ладонями, подаваясь вперед, в то время как Анна отклоняется назад, не разрывая зрительного контакта.       Милли вглядывается, долго, будто что-то высматривая, изучая. Моргает, раз, два, кривится и…       — Ан… на! — и пускается навзрыд, выразительно шмыгая носом и громко, очень громко всхлипывая. Милли обнимает сестру за пояс, утыкаясь носом куда-то в одеяло, натягивает его не то, чтобы высморкаться, не то, чтобы приглушить белужий вой, но помогает слабо.       Анна теряется. Ищет поддержки у Рурка и Ханы, но один хлопает себя по лбу, бурча, что «мозговынос не удался», а тот, что поумнее и помоложе, пожимает плечами, понимая ровно столько же, сколько и она. Милли, ее плач, надрывное битье кулачками по коленкам, не приносящее боли, и невнятное мычание смущают, заставляют испытывать смешанные чувства, где давнишняя обида и гордость перемежаются с откровенным желанием утешить.       Анна хочет погладить ее, сказать успокоиться (после повторного высмаркивания — уже потребовать), но одновременно с тем и не знает, как сама Милли поведет себя: прильнет или отпрянет, заворчит или поблагодарит?       На мысли о том, действительно ли сестра испытывает сейчас сожаление и горечь, о которых расписывает так сумбурно, Анна запинается, а Милли, будто предчувствуя, поднимает большие влажные глаза. Морщится, отчего еще две слезинки скатываются по круглым щекам, и продолжает заливать одеяло.       В груди ухает, сжимается, и Анна не выдерживает — теплые чувства к сестре побеждают в холодной войне — и она утешительно оглаживает кудрявую макушку.       Йо наблюдает, как Милли из прошлого отрицательно мотает головой на просьбу прекратить разводить сырость, и потирает шею. Непростая ситуация разрешилась относительно мирно, и ему бы радоваться, вот только то, что Анна все это провернула одна, никого не спросив, не радует. Скорее — пополняет число недовольных и его лицом (пусть и невидимым).       Разумеется, он тоже молодец — отличаясь в их компании умением очень тонко и проницательно подмечать, что с человеком происходит что-то не то, он в итоге не увидел ничего. И тот факт, что Анну вытягивала Нина, меняющаяся с ней местами в нужный момент, не делает его вину меньше.       Он должен был ее защитить. И пусть хоть сколько Милли твердит об обратном — он все равно уверен, что как друг должен был хотя бы предложить помочь.       Анна забирает за ухо прядь волос, и Йо, следя за этим движением, невольно повисает.       Конечно, находясь долгое время рядом с ней (и ее сестрой, как оказалось), он выяснил, что Анна владеет некоторыми боевыми искусствами (черным поясом по выбиванию лени из любой задницы они вообще с Мантой наградили ее, как только встретились). Но Йо никогда бы не подумал, что она применяет их так активно, что она в принципе попадает в ситуации, где их применение необходимо.       Случай с Вайолет доказал обратное. Анна приподнимает свободную от капельницы руку, что-то рассказывает, смеется, а Йо прикидывает, хватит ли его пальцев, чтобы обхватить ее одной рукой. И на положительном ответе опять вспоминает все эти приемы, остервенелые удары и взгляд — горящий, готовый уничтожить.       Сейчас же этот взгляд мягкий, усталый. Вообще вся Анна сейчас выглядит мягкой, усталой, хрупкой в сравнении с той же спортивной Милли, которую выдают упругие икры и крепкие лодыжки. Про сравнение с Рурком — эдакой махиной под два метра ростом — говорить не приходится.       Анна откидывает голову на плечо, смотрит куда-то в сторону Йо, отчего кажется, будто она застала его с поличным, и вот-вот отчитает за наглое разглядывание. Но вместо этого она снова обращается к Хане, а сердце Йо отзывается ускоренным ритмом и тянущей тоской.       Светлые волосы расходятся волнами под ее лаской, и ему впервые хочется узнать, что чувствует Хана, когда его гладит она.       — Ну так что, когда домой? — удобно устроившись на полу и подперев припухшие щеки, Милли интересуется, поглядывая то на Анну, то на Рурка, который должен знать ответ.       — Когда раны затянутся, — Анна отрывисто фыркает, обозначая свое к этому отношение. — Бабушка выставила условие, что я покину больницу только когда окончательно вылечусь.       — Все верно, — подтверждает Рурк, когда Милли вопросительно обращается к нему, непринужденно игнорируя как недовольный тон, так и выпяченную губу напарницы. Еще одной ссоры не хватало.       Милли думает секунду, две, тридцать две, забавно морщит носик, прикидывая что-то в уме, и резко вскакивает.       — Есть идея! Ты!.. — указывает на Анну, возвращая себе первоначальный вид безумной, перевозбужденной. — Никуда не уходи! В смысле, стой здесь… в смысле…       — Будто я могу куда-то уйти, — Анна выразительно закатывает глаза и кивает на ноги, в которых еще ощущается слабость.       — Вот и славно, — неопределенно реагирует сестра, после чего, в один прыжок преодолев расстояние до двери, громко захлопывает ее за собой. — Маркус!       — Ох, неугомонная, — Хана беззлобно озвучивает единогласное мнение оставшихся и оглядывает Анну еще раз: аккуратное лицо без подтеков и ссадин, ключицы, торчащие из-под светло-голубой больничной рубашки, бледные. Как и руки — тонкие, без царапин и синяков, выдающие болезненность лишь излишней (но уже привычной) худобой и проводком от капельницы.       Конечно, Хана не знает, в каком состоянии ее привезли, но то, что мама жива, уже делает последствия битвы немного лучше.       — Так, что там с Вайолет? — готовится услышать, что та сбежала, за ней опять послали.       — Она мертва, — но ответ ошеломляет.       — Позавчера наш врач констатировал окончательную смерть, после чего повез в морг, и сейчас, — Рурк выставляет запястье с часами на свет. — Ее уже наверняка осматривает судмедэксперт.       — Ты убила ее? — Анна не может понять, чего в голосе сына больше: неверия, какое было у нее, или же упрека.       Еще совсем недавно она говорила ему, что не убивает людей. Сейчас же выясняется, что категоричность была преждевременной. Анна коротко кивает и непроизвольно сжимается, готовясь к обвинениям.       — Так, значит, я могу вернуться домой? — но холодность неожиданно подменяется надеждой. Анна поначалу облегченно изумляется, но потом до нее доходит суть, и на сердце опускается тяжесть.       Верно, ведь Хана задержался здесь, чтобы проконтролировать Вайолет. Сейчас же, когда цель достигнута, нет смысла оттягивать возвращение в будущее с последующим воскрешением его настоящей матери.       Воцаряется тишина. Ни стрелок часов, мерно тикающих на стене, ни щебетания птиц, ни даже слышимого дыхания — абсолютная тишина, мертвая, душная, заползающая вязкой жижей в легкие и оседающая в них горьким смирением.       — Да.       — Здорово, — Хана выдает примерно такую же, неподготовленную, реакцию. С коридора доносится знакомый рык — Милли с кем-то ругается — и он находит причину, невыносимо жаждет, сбежать. — Пойду посмотрю, как она.       — Хана? — мальчишка останавливается у самой двери. Анна подбирается на кровати, становится серьезнее, будто сбрасывает груз прошлой темы. — Ты знал, что у Вайолет есть дочь?       — Серьезно? — поражается Рурк, крадя ее внимание ровно настолько, чтобы горло Ханы успело дернуться, как от глотка чего-то терпкого. После чего Доусон примирительно поднимает ладони, и Анна возвращается взглядом к ровной спине сына. — Просто Родан сказал, что ей лет семнадцать на вид.       — На вид — да, но по факту ей около сорока, — даже не вздрогнув, Хана полностью поворачивается, оставаясь на месте. — После победы отца в Турнире она, как и множество других шаманов, переселилась в Королевство — место, существующее между миром живых и миром духов. Время там течет иначе — люди могут десятилетиями спокойно жить и не меняться. Поэтому неудивительно, что Вайолет выглядит…       Запинается, все еще не веря.       — …выглядела не старше Рурка, — сжимает кулаки, приходя в себя. — Что же касается ее дочери, то я спрашивал у отца, таковая вправду была, однако… — что-то мелькает на донышке глаз. — Все было не совсем так, как я тебе рассказал. Дело действительно было в политике: неправильно распределенные силы в войне, гибель мужа Вайолет — но результат другой. Вайолет заставила втереться собственную дочь в доверие к Королю, а после та попыталась его убить.       — Что? — восклицают одновременно Йо, Рурк и Анна, последняя сереет и окончательно запутывается. Выходит, дочь Вайолет умерла не из прихоти Королевы?       — Она напоролась на одно из отражающих заклинаний отца и умерла мгновенно. При чем здесь ты и месть исключительно Королеве — неясно.       — Почему Король не сказал раньше?       — А зачем? Он надеялся, что мы вернем Вайолет в наш мир живой, где ее предадут суду, а для этого не нужны детали. Можно было, конечно, его допросить, но ворошить гибель любимого человека, разбирая по кусочкам… — потирает шею. — Это, сама понимаешь, не очень приятно.       Анна кивает.       — Но раз Вайолет мертва, то так даже лучше.       В другой ситуации Анна наверняка бы воспротивилась, но еще несколько дней назад она сама обозначила смерть Вайолет как меньшее из зол. А при учете того, что ее дочь оказалась предателем, сомнений не остается вовсе.       — Ты поступила правильно, — будто прочитав ее мысли, заключает Рурк.       — Какова вероятность, что Вайолет уже родила ребенка? — внезапный интерес заставляет вздрогнуть. Хана опускает хмуро брови и откровенно не улавливает, к чему вопрос. — Я хочу найти ее.       — Зачем? — и щеки на пол-тона белее.       — То, что вашей Вайолет нельзя было помочь, не означает, что нельзя помочь нашей. Я хочу предупредить ее о гибели мужа, оградить от потери ребенка. Возможно тогда она…       — Стоп! — раскрытая ладонь, как приказ остановиться. — Ты хочешь поменять будущее, я правильно понимаю?       — Да.       — А ты уверена, что это хорошее решение? В смысле, да, Вайолет ты предупредишь, она не отправит мужа на войну, но ведь есть и другие погибшие, с ними что делать? Будешь вытягивать из отца список по одному, чтобы каждого предупредить? Проще войну предотвратить.        «А для этого тебе нужно быть кем-то большим, чем просто мать или жена», — не произносит вслух, хоть Анна думает о том же.       — Анна! — тишина не успевает опуститься, как ее рассекает звук открываемой двери и Милли, светящаяся победоносной улыбкой. За ней возвышается горой мужчина, с которым Анна уже сталкивалась, но имени которого не запомнила. — Если бабушка хочет, чтобы ты была здорова, значит, так и будет! Ты его уже видела, остальные же знакомьтесь: это — Маркус, и он тебя вылечит!

***

      Не без ругани и ссоры, пограничной со скандалом, не без аргументов, перемежающихся с упреками и тонущих в общем гомоне. Не без ее недоверия и скепсиса, не без упрямства и раздражения Милли, не без просьб успокоиться от Рурка и не без позиции Ханы, меняющейся по поводу и без, напирающей на обе стороны конфликта — не без этого всего… она соглашается.       Да, она знает, что добром это не кончится, что Хао обо всем узнает, и очередной истерики не избежать, но Милли пользуется главным — обещанием быть рядом с Йо. Хана же припечатывает сверху тем, что скоро исчезнет, а чтобы попрощаться — «всем вместе сходить на фестиваль» — ей необходимо быть без груза в виде капельницы и таблеток по расписанию.       От мысли о прощании становится тоскливо. Рано или поздно это должно было случиться, но с нападениями Вайолет, постоянной работой, делами, это казалось настолько далеким и подвешенным в воздухе событием, что естественное окончание истории — будто лавина — выбивает почву из-под ног.       Колючий ветер бьет по щекам, и Анна жмурится, плотно стискивая зубы. Кожа покрывается мурашками, а короткое черное платье, сколько ни натягивает на коленки, не помогает.       Когда порыв стихает, она находит себя на размышлении о матерях, отпускающих детей во взрослую жизнь, об их эмоциях и чувствах, а после — тешится тем, что пусть она и попрощается с ним через неделю, но позже сможет познакомиться с самого начала. О Короле и Турнире Шаманов она не думает — как-то избегает этих тем.       Солнце постепенно набирает силы, и с переменным успехом, сквозь плотные облака, светит в затылок. Дети играют в догонялки, едва не сбивая ее с ног, отчего получают немой укор в спину, но продолжают мельтешить перед другими. Анна сворачивает в проулок, где ее уже ждут.       Нина сидит на скамейке, не сутулясь. Рядом тревожно витает Элиза, но когда Анна попадает в поле зрения, то радостный визг срывает все пороги громкости. Она оглушает Анну, виснет неосязаемой дымкой на шее и лихорадочно бормочет о том, как она переживала, как она рада ее видеть.       — Ты же в курсе, что не можешь меня обнять? — спрашивает Анна с ухмылкой, ощущая, как в третий раз локоть хранительницы проходит сквозь ее плечо, обдавая мышцы холодком.       Элиза кивает.       — И от этого мне легче, — облегченно выдыхает и отстраняется.       Нина поднимается со скамейки и привычно скрещивает руки на груди. Анне почему-то вспоминается Милли с ее невнятным приветствием сразу после смерти. Она не знает, с чего начать, о чем спросить и за что зацепиться, и явное недовольство на лице сестры лишь сильнее сковывает.       — Слушай, — внезапно Нина начинает первой. — И ты, и я знаем, что это было глупо: тебе — идти туда одной, мне — отпускать тебя так просто. Как результат — смерть и воскрешение, подобно Милли, о которой вспоминать сейчас не хочется. Про Рурка, — нажимает, когда Анна хочет возразить. — Даже слышать ничего не хочу — мои решения и звонки неоспоримы. Если ты думала, что я буду как-то оправдываться или извиняться, то напрасно. И давай оставим эту тему: мне надоело несколько дней компостировать мозги Асакуре с Оямадой, чтобы разбираться еще и с тобой.       — Оу, — только и выдает Анна, пораженная потоком сознания. — Хорошо. Спасибо тебе, за все.       — Пожалуйста, — без особого энтузиазма отвечает Нина, дергая плечом.       Элиза смотрит на одну сестру, на вторую, прикидывает в уме характеры обеих и расплывается в улыбке.       — Мы рады, что с вами все в порядке, Госпожа, — на кончиках ресниц блестят прозрачные слезы. Нина фыркает на «чертову сентиментальность», однако не отрицает ни смысла фразы, ни того, что Элиза сказала за них двоих. Она поддевает с шеи синие бусы, постепенно меркнущие, и протягивает те Анне, не отпуская так быстро.       — Ужин готовит Манта: шесть блюд, белковый рацион. Смотри за ним внимательно — вчера он хотел использовать для супа консервированные помидоры вместо свежих. Думал, что я не замечу, но огреб за это по самое не балуй. Йо сегодня не выполнил норму в полторы тысячи отжиманий, а поэтому в наказание я накинула ему дополнительных пятнадцать километров.       Деловито проговаривает она, а Анна ловит каждое слово с открытым ртом и искренне удивляется этому хладнокровию, способности держать все в ежовых рукавицах.       — Но столкнись с Асакурой где-нибудь в коридоре до пробежки. А то он все хотел мне что-то сказать, а у меня все не было желания его слушать.       Йо даже не удивляется фразе, тому, как она произносится. Пренебрежительно и честно — в конце концов Нина еще несколько дней назад сама признала, что ей плевать на него.       — Что-то серьезное? — Анна заметно напрягается.       — Понятия не имею. Может, хочет надавить на жалость или же нарваться на неприятности, — хмыкает, тут же меняясь в лице. — Которые ты ему устроишь, если он вздумает ныть. Не забывай, зачем мы все это затеяли, и не будь мягкотелой — я же вижу, что ты хочешь.       — Подумаешь, — фыркает Анна, отбрасывая затею с выслушиванием Йо и «возможной сменой программы тренировок». Нина пристально вглядывается в нее, щурится, что не остается сомнений относительно мысленных угроз, и отпускает бусы в протянутую ладонь.       В ту же секунду тело охватывает сияние. Четкие черты лица, изгибы мышц расплываются, пропадают в белесой дымке, что поднимается по ногам и вверх, оставляя после себя вместо матовой белой кожи — полупрозрачный след, вместо осязаемого человека — бестелесную тень. Призрак умершей.       — Так вот, как они это делали, — шепчет Йо, наблюдая, как Нина растворяется, перемещаясь в мир духов, а Анна подходит к брошенной на лавке розовой сумке и завязывает на затылке красный платок.       На место одной сестры пришла другая.       — О, ты уже вернулась? — теперь, когда Йо знает правду, подобные восклицания кажутся глупыми: Анна не уходила, чтобы возвращаться, но его из прошлого это пока что не волнует. Он искренне улыбается, когда замечает ее вблизи дома сквозь открытые ворота, и застегивает на лодыжках грузы.       — Ты в курсе, что надел гири с разным весом? — невозмутимо игнорируя вопрос, она интересуется. Йо замирает, удивленно пялясь себе под ноги — немного отличные цветом, но одинаково сковывающие шаги и движения. Качает одной ногой, другой и тушуется.       — Ой.       — У них внутри есть бирки, на которых написан вес, — Анна снимает обувь под его копошение в тумбочке, пересмотре всевозможного инвентаря и поиск нужного. Стягивает с головы платок, готовясь спросить, не их ли ужин пригорает на кухне.       — Анна? — как неуверенный, но четкий голос Йо отвлекает. Она оборачивается в проходе, изгибая бровь, а внутри все странно всколыхивается. Интерес схлестывается с волнением от того, что она не знает, что между ним и Ниной было, не может оперировать неизвестной информацией, однако Йо плюхается на пол, заправляя прядь волос за ухо, и Анна понимает — он на удивление нервничает больше.       — По поводу того, что ты сказала… — шмыгает носом, не знает, как подобраться, не схлопотав оплеуху от той, что не говорила ему ничего. Шумно втягивает в себя воздух, надеясь, что делает это не в последний раз, мнется, воспринимая упертый в бок кулак как раздражение, нежели неуверенность, которой не видит в упор на ее лице. — Знаю, ты просила тебя этим не доставать, что «ты сама со всем справишься»…       Поднимает глаза, сталкиваясь взглядом и смазано краснея.       — Но, может, позанимаемся историей вместе?