Немного об Анне

      — Ты предлагаешь мне что? — Анне кажется или она ослышалась на целое предложение?       — Прыгнуть в нашу с Ханой вселенную и увидеть будущее, — но нет, Король продолжает солнечно улыбаться, заставляя сомневаться в своей адекватности. Анна переключается с него на странно притихшего Хану: то, как мальчишка вжимает голову в плечи, буквально кричит о чем-то неладном.       — Так, что здесь происходит? — строго и с явным недоверием. Король с Ханой молча переглядываются.       — Ничего, — хором, Король же продолжает: — Мне просто показалось чуточку несправедливым, что Хана видел и облазил в вашей вселенной все, тогда как ты даже глазком не взглянула на нашу.       И если сначала ему кажется, что кивки Анны — несмотря на очевидную желчь во взгляде, которую Король упрямо не хочет замечать, — похожи на согласия, и она вот-вот разродится овациями и активным зазыванием «Вперед, ну же, давай, пошли скорее!»…       — Ты видел билет, — то ее ответ жестко возвращает в реальность. С критическим мышлением у нее все в порядке, умение сопоставлять факты, да и просто складывать два и два в виде порванного пакета с документами и то и дело шушукающихся Ханы с Элизой на протяжении утра никуда не делось.       — Билет? Какой билет? — однако Король не сдается, роднясь с бараном в упертости и кроликом в умении быть наивным и немного глупым на вид.       — Йо, — хотя на Анну это все равно не действует, и уже сейчас она звучно одергивает его, добавляя: — Мне не нужны билеты.       — Так ты никуда не поедешь? — с надеждой спрашивает он, и ей не хочется их рушить.       — Нет, — мимолетная радость, — мне не нужны билеты, чтобы куда-то отправиться: Эна вполне способна переместить меня на другой конец света, если попрошу.       Разбивается суровой действительностью. Специально или потому что его всерьез задел ее отказ (тем более, приправленный сарказмом), Король строит настолько растроганное и ущемленное выражение лица, что сжимается сердце. Анна читает растерянность на донышке его глаз, сопряженную с крахом серьезных уступок и молитв, с помощью которых он вообще добился разрешения со своей стороны, и из груди вырывается вздох проигравшей. Анна уже предчувствует реакцию.       — Ладно…       — Отлично! — и вправду, он хватает ее за руки, сливаясь своим счастливым голосом с ее скептичным. — Обещаю, ты…       — …об этом пожалею… ни о чем не пожалеешь!.. — произносят в унисон и устремляют взгляды друг на друга.       На краткий миг остальной мир перестает существовать. Король улыбается легкой, такой жизнерадостной и бесконечно доброжелательной улыбкой, выражая переполняющие его солнечные чувства, а Анна задумывается: будет ли ее будущее таким же, как у грозной и обсуждаемой всеми, ненавидимой многими Королевы? Будет ли их Йо так же хватать ее за руки — пусть и чересчур нагло и открыто на эмоции, ему бы поумерить пыл, — держать, нежно-нежно глядя в глаза? Подолгу и часто (хотя целый день — это чересчур) Анне бы наверняка осточертело, а вот украдкой и не особо редко… между скучными собраниями и совещаниями, которыми наполнен каждый королевский день, во время уединенного ужина или отдыхая где-нибудь перед теплым и ласковым камином, когда никого из ненужных нет за километр, да и нужные тоже посланы куда подальше…       — Анна? — она вдруг моргает, просыпаясь от сладостной неги, и находит себя уставившейся на Йо Асакуру. Милая улыбка переросла в довольно заинтересованную и немного хитрую. Даже не имея способности читать мысли, он определенно разгадал ее, отчего желание отказаться, двинуть ему кулаком по светящейся физиономии и закрыться в комнате вспыхивает в ней пожаром. — Так ты всерьез хочешь пойти?       Разгорается ярче и тут же потухает, покрываясь коркой льда. Поначалу приняв его вопрос за издевку, Анна отметает его, как невозможное: самодовольство и наслаждение чужим смущением далеко не в духе Йо — и вместо этого улавливает истинный смысл. Король дает ей выбор.       Отбросить несуществующую «несправедливость», на которую он сослался ранее, заглянуть внутрь себя и понять, хочет она этого или нет: ведь будущее — пусть из параллельной вселенной, но очень схожей с их вселенной, — может отличаться от того, что она себе представила, и даже кое-где или по большей части ей не понравиться.       Однако когда ей еще выпадет такой шанс? Самолично увидеть, узнать будущие тайны и, по-хорошему, суметь их предотвратить, показавшись врагам (даже у такого доброго и открытого Короля, как Йо, не может не быть врагов) богиней прорицания.       — Да, — Анна сжимает ладонь Короля в своей, тот смотрит на Хану, и мальчишка взмахивает браслетом с изумрудными камнями.       Вселенная разрезается белоснежным светом, Анна всеми фибрами чувствует этот надлом, и, отбросив какие-либо страхи, устремляется вперед за Королем.       — Стой! Стой, — Йо сначала восклицает громко, но после, опомнившись, повторяет уже тише. Невольно протянутая к уходящим рука опускается, хоть пальцы и застывают в неестественном изгибе. Он поворачивается к Милли с каким-то безумным, лихорадочным блеском в глазах и не менее безумным и лихорадочным темпом мыслей в гудящих висках, из горла вырывается вздох. — М-мы можем… — нет, это абсолютно невозможная, идиотская затея! — …последовать за ними? Милли?       И лишь немного погодя он замечает — не его одного затронула эта идея: посетить параллельную вселенную, увидеть воочию будущее, о котором Хана ей столько рассказывал, увидеть счастье, которого она лишилась и вряд ли обретет вновь в этом мире. Милли не сразу реагирует на собственное имя, Йо приходится дотронуться до ее плеча, чтобы время, замороженное в моменте, подернулось тусклым светом, но при этом не продолжило свой ход.       — Я не знаю, — честно признается она, пусть от возможного чуда (как и от вероятного провала) ее всю потряхивает. Дрожь удается унять силой воли после глубокого вдоха и ободряющей улыбки Йо. — Но мы можем выяснить.       Последующую радость, твердое намерение не отступать от цели «узнать все о жизни Анны» и, теперь уже его, как Короля Шаманов и отца Ханы с Бьянкой, она понимает без слов. Милли вскидывает запястья и обращает мир, следом за исчезновением Анны, светом.       Их встречает великолепный зал — просторный, можно даже сказать огромный, выполненный в белых тонах, отделанный под самым потолком умопомрачительной лепниной, украшенный статуями в человеческий рост, — немного прохладный, немой и абсолютно безлюдный. Анне будто дают под дых — выдыхает рвано, прыжок сбивает ритм сердца, а ладонь Короля сжата в цепкой хватке. Она не сразу догадывается разжать онемевшие пальцы.       — Прости, — тихо извиняется, исправляясь, и предпочитает залу разглядывание самого Короля.       Странно. Анне казалось, что здесь он должен выглядеть иначе — как минимум, на двадцать лет старше, — но нет: те же короткие волосы, забранные в невысокий хвост, Анна впервые замечает, что все это время он ходил без привычных оранжевых наушников — эдакого яркого пятна в белоснежном образе, — небольшая разница в росте, которая усугубляется его высокими спортивными кроссовками и полным отсутствием каблуков у ее балеток; никаких морщин или темных пятен под глазами — ничего, что бы выдавало в нем более зрелую версию себя.       — А ты не изменился.       Пойманной на неприкрытом разглядывании, Анне приходится сказать хоть что-то, чтобы не выглядеть глупой или смущенной. Король понимающе улыбается.       — Время в Королевстве течет иначе, — поясняет теми же словами, что и Хана когда-то. — Или, ты думала, что лет пятьдесят я проживу нормально, а потом оставшиеся четыреста с лишним буду править в виде разваливающейся от старости рухляди?       Неосознанно ее губы приподнимаются в улыбке. Наверное, именно эта картина на секунду и возникла в ее воображении, после чего мозг клинит: четыреста пятьдесят лет, да еще плюс пятьдесят — целых пять веков правления и жизни, ответственности за людей, шаманов и мир, который будет развиваться, изменяться то в худшую, то в лучшую сторону, если править разумно…       От мысли отвлекает лай. Громогласный, отлетающий от стенок эхом, и безмерно радостный, приближающийся — пока не сосредотачивается в огромном белоснежном псе. Пушистый комок, концентрация счастья с высунутым розовым языком налетает на Короля и едва не сносит того с ног, а когда не получается, встает на задние лапы, передними дотягиваясь до плеч немаленького Йо, и облизывает с полным восторгом ему лицо.       — Хах, Бай! — слабые и никудышные попытки отбиться сквозь смех от любвеобильного пса выливаются в подобие объятий — ведь не каждому хватит рук обнять самоедскую лайку с примесью полярного медведя, да еще и такую вертлявую, прыткую. — Бай, у нас гости!       И наконец, когда на выдохе Король добавляет немного командного тона — по-прежнему полного нежности и заботы о своем питомце, — пес по имени Бай с такими же огромными, как и у хозяина, карими глазами обращает внимание на Анну и опускается четырьмя лапами на пол. Морда его меняется — кажется, он имеет вполне человеческие эмоции и эмпатию, — черный нос, выглядящий большой шершавой кнопкой, которую так и хочется нажать, подергивается в обнюхивании, и Анна, искоса наблюдая за тем, как Король вытирает следы слюны с щек и подбородка, не без улыбки позволяет пушистому комку себя изучить.       Касание до шерсти вздергивает уши. Анна делает непричастный вид, Бай же чувствует подвох.       — Да ладно тебе, приятель, не узнаешь своих? — Король простодушно чешет макушку меж пушистыми ушами, отчего те забавно пригибаются. Анна даже жалеет, что он прервал их маленькую игру. — Запах, конечно, немного отличается, но это все та же Королева.       И невольно вздрагивает, не привыкшая. В груди что-то гулко щелкает, Анна вынужденно опускает глаза, когда Король, наоборот, хотел бы их увидеть, посмотреть и высмотреть реакцию на свои слова…       — Асакура, твоя собака!.. — как знакомый громкий и мощный голос подгибает коленки. Тяжелые дубовые двери, упирающиеся в трехметровый потолок, открываются, словно ничего не весят, и в проеме мелькает, после чего шустро приближается к ним огненное нечто.       Анна впадает в ступор, Милли зажимает себе рот, а Йо выдыхает восторженно-удивленное «ого».       Ранее названная Асакурой, Милли из будущего в другой вселенной куда сильнее отличается от той, которую Анна и Король видели относительно недавно. Пушистые и кудрявые волосы, некогда доходящие до поясницы, теперь едва достают до острых плеч, с одной стороны заколотые невидимками, открытое аккуратное ушко проколото серебряными кольцами в трех местах, но даже это бросается в глаза не так сильно, как изменения в силуэте: грациозная тонкая фигурка спортсменки-Милли канула в Лету, и заменилась во всей красе упругой, не менее живой и, как они убедились, юркой фигуру женщины — опытной, по-прежнему ласковой, а главное…       Беременной.       Да, первое и практически единственное, на что неосознанно натыкаешься и повисаешь мозгом на долгие минуты, это то, что маленькая и наивная, по характеру сама схожая с ребенком, Милли носит под сердцем неродившееся дитя. И пока Милли из прошлого в каком-то симбиозе ужаса и восторга разглядывает саму себя, мысленно чеканит, кто является отцом ее ребенка, Йо догадывается, почему Бьянка и Хана не смогли в свой гениальный план посвятить хранителя времени, кто об этом самом времени многое знает и, в целом, мог бы помочь не налажать с прыжком не в ту вселенную — из-за страха навредить беременной или же из-за потери большей части сил, которая так неудачно и несправедливо падает на девушек в деликатный момент их жизни.       Становится понятным и короткий диалог между Ханой и Королем о самочувствии Милли — Хана попросту не мог, относясь к ней с трепетом и нежностью, безмерно скучая, не спросить, как поживает беременная тетя, вот-вот готовая разродиться племянником или племянницей.       Милли же, не замечая за собой слежки, забавно хмурится и упирает кулачок в широкий бок. Возмущение, с которым она ворвалась в зал, не спало ни из-за присутствия гостьи, ни по прошествии пары минут, как это бывало у Милли из прошлого.       — Твоя собака, — повторяет она, насупившись и грозно зыркнув на Короля без тени смущения. — Опять разворовала мой детсад!       — Оу, — только и отвечает Король, переключаясь на Бая. Тот в свою очередь не испытывает ни грамма стыда или пробуждения совести — по-прежнему смотрит открытым и восторженным взглядом то на Короля, то на беременную Милли, розовый язык выглядывает из приоткрытой пасти.       — Я, конечно, понимаю, что он — защитник и все такое, но я не могу одновременно подготавливать тридцать три вечерних зала для богемского мероприятия и следить за собакой-магнитом для карапузов, которые только завидев его, залезают на холку, а после — уезжают на нем верхом как ни в чем не бывало! — Король едва сдерживает приступ смеха от этого красноречивого и эмоционального всплеска.       Разумеется, в отсутствие Королевы он попросил ее подготовить слуг для мероприятия, но от представления, как воодушевленный и немного рассеянный Бай, сначала подремав в детском манеже среди игрушек и любвеобильных детей, уходит, даже не заметив на своей длинной и мягкой шерстке одного из наблюдаемых, все равно тянет рассмеяться. В первый раз, когда Милли рассказала ему об этом, Король ей не поверил, но после увидел воочию, едва поймав «наездника» в соседней комнате — уж слишком Бай любит размяться-разогнаться после дневного сна, — и сейчас прекрасно понимает возмущение Милли, ведь на ней сразу две ответственные задачи, но не видит в этом ничего страшного: другие слуги прекрасно осведомлены о подобных происшествиях, да и дети находятся быстро, после чего сразу возвращаются в манеж, еще более счастливые чем были до.       — Йо! — однако ее тон, выпяченная под верхней нижняя губа и угроза медленного и методичного поедания мозга на протяжении пары следующих дней вынуждают тихо вздохнуть и обратиться к счастливому псу.       Бай по-прежнему не испытывает угрызений совести.       — Тебя вообще-то отчитывают, так что сделай хотя бы вид, что тебе стыдно, — пушистые уши тут же опускаются, жалобный скулеж проносится скорее по привычке, нежели из полного понимания своей вины. — Он обещает так больше не делать.       — «Обещает», ага, конечно, — продолжает ворчать Милли, не ставя под сомнение заверения пса, озвученные Королем, в принципе. Наоборот, она их развивает, расписывая в красках, чем грозит Баю очередная вылазка, и не замечает, как со стороны, немного поодаль стоит помолодевшая Анна и завороженно на нее смотрит.       Живот. Огромный, круглый живот, спрятанный под тканью легкой туники. У Анны перехватывает дыхание и ритм сердца, когда она пытается представить, насколько упругий и живой, буквально сочащийся изнутри жизнью он на ощупь, старается ощутить кончиками пальцев и даже вытягивает безотчетно руку.       — Бу! — как Милли резко пугает, и Анна натурально подпрыгивает.       — Духи! — отворачивается от сестры из другой вселенной, пытаясь унять учащенное сердцебиение, а Милли сгибается, насколько позволяет положение, пополам от кристального смеха, полного привычного озорства и небольшой дозы лукавства.       Король демонстративно-зеркально упирает кулак в бок и его взгляд не пестрит радушием.       — Ну а что она, как не родная? — брови ее приподнимаются домиком, в голосе сквозит наивность пополам со смехом и полным отсутствием былого негодования и желания продолжать разборки. Милли слабо шлепает Короля по плечу. — Ой, брось, папочка, не злись. Иначе разозлюсь я, и тогда тебе и твоему сыну точно придется ходить с красными ушами.       Король округляет глаза. Слова находятся не сразу.       — А мне-то за что?! — и то, настолько глупые и простые, аж становится не по себе.       — За причастность! — но Милли плевать.       — Я об этом не знал! — жалобный писк.       — За халатность! — неумолимость.       — Я был занят!       — За трудоголизм, который тебе не свойственен! — Король обескураженно раскрывает рот. — И я могу придумать еще двести пятьдесят причин, по которым твое «нет» станет моим «да», но ты уверен, что ей, — кивает на еще не пришедшую в себя Анну, — стоит знать твои косяки? Нет? Славно, вот и поговорили.       Воодушевленно заканчивает, приподнимаясь на носочках, тогда как Королю остается лишь на нее таращиться, глупо моргая.       — Тебя вообще-то отчитывают, так что сделай хотя бы вид, что тебе стыдно, — припоминает ему его же фразу. Однако мимолетный триумф, выраженный в победоносной ухмылке на очаровательном розоватом лице беременной Милли, стирается почти сразу. Она смотрит на наручные часики, цокая языком. — Хотя на деле тебя отчитаю далеко не я и далеко не так мягко. Ты же помнишь о совещании?       — Каком совещании? — сконфуженная реакция Короля — как очевидный ответ. Милли показывает ему часики.       — Которое началось пятнадцать минут назад, ты сам знаешь с кем, и они очень не любят ждать, — она делает страшные глаза, как бы намекая о серьезных последствиях, и Король чертыхается.       Касаясь плеча вздрогнувшей Анны, он спешно сообщает ей о неотложных делах, что она может идти и расследовать что угодно, а после он ответит на ее вопросы, заверяет «Я быстро» и убегает очертя голову под пристальным наблюдением Милли, губы которой вновь растягиваются в ехидной ухмылочке.       — Началось бы, если бы не перенесли на полчаса позже. Пусть побегает — может, хотя бы раз за год не опоздает.       Тихо хихикает, тогда как Йо выразительно оборачивается к Милли из прошлого. Та разводит руками:       — За ее действия я не ручаюсь! — и после, обдумав, добавляет: — Хотя, наверное, поступила бы так же…       Йо закатывает глаза: да уж, наверное, именно это и есть братско-сестринские отношения, о которых после слов Ханы он втайне начал задумываться немного чаще.       Взрослая же Милли, отметив вместе с исчезновением Короля еще и ретировавшегося Бая, поворачивается к Анне.       — Ну, вот и остались мы с тобой вдвоем, — стараясь придать голосу как можно более устрашающий тон, она по-прежнему полна бесконечной нежности и полного благоговения к, пусть помолодевшей, но все же сестре. Ладони опускаются на островатые плечи, Милли чувствует их дрожь и старается мягкими, массирующими движениями сбавить градус напряжения, развернуть ее к себе лицом. — Анна?       Она поддается почти сразу, все еще боясь открыто смотреть ей в глаза, но Милли не гордая — берет ее за подбородок, улавливает в сестре стыд и будто бы понимает все без слов. Да, они тоже проходили через многое, сложное и запутанное, через ссоры и упреки в их вселенной, поэтому Милли не может не понять.       — Иди ко мне, — она раскрывает объятия для Анны и та, чуть замешкавшись, не зная, как себя повести, как Милли отреагирует, что вообще было в их жизни в этой вселенной и в каких отношениях они находятся сейчас, все же смелеет, делая шаг вперед. — Ой.       Натыкается на округлый живот, с которым не так-то просто обняться как привыкла. Милли хихикает, сначала поворачиваясь в одну сторону, Анна поворачивает в ту же сторону, Милли пускает смешок, поворачивается в другую — Анна делает то же самое, после чего, когда ситуация становится чересчур смехотворной и не менее неловкой в уме Анны, взрослая Милли поворачивается к ней боком и наконец притягивает к себе сестру, позволяя уткнуться носом в белую шею и россыпь укороченных алых волос.       От Милли пахнет молоком и шоколадным печеньем — Анна не уверена: это любовь к сладкому пропитала кожу или материнство дает свои плоды, но ей бесконечно уютно. Тепло, потрясающее, абсолютное чувство безопасности, сочетаемое с ровным дыханием и сердцебиением, которое, Анна уверена, слышит где-то внутри самой себя, наполняет ее всю, накрывает с макушкой, укутывая, словно в одеяльный кокон.       Анна обнимает ее крепко-крепко — желая выместить в одних объятиях всю ту неуверенность, сожаление и любовь, которые испытывала к настоящей Милли и не могла выплеснуть их в своей вселенной — после чего ее взгляд опускается на круглый живот, и к горлу вновь подкатывает нервозный ком. Язык лениво ворочается во рту, а слюна становится неприятно вязкой; Анна смотрит во все глаза, чуть шире распахнув ресницы, а сбившееся сердцебиение, проступившая на шее пульсирующая жилка и возобновившееся чувство неловкости, смутного, невысказанного желания, подталкивают Милли к тому, чтобы мягко отстранить ее от себя, и, взяв за запястья, подвести чужие руки к своему животу.       — Можешь потрогать, — от ее слов у Анны внутри все замирает. Она неверяще вскидывает взгляд на Милли, щеки заливаются румянцем — но не стыдливым или сконфуженным, как при Короле сегодня, а приятно обескураженным, воодушевленным и полным заботы и нежности.       Ладони отвратительно влажнеют, и тем не менее Анна не может загипнотизировано оторваться от того, как Милли приподнимает полы свободной кофты, мелькает полоска кожи, и руки сами собой тянутся куда-то под ткань, чтобы в следующий миг, секунду, вечность, провалиться в ураган, водоворот эмоций и непередаваемых чувств.       Большой. Упругий, теплый, — перебирает ощущения, пытается запомнить их все и при этом не тронуться умом, ведь это — Милли. Ее маленькая Милли, которой в их вселенной едва исполнилось четырнадцать и которая еще совсем молода для чего-то подобного. Кожа бархатная, натянутая, а кое-где, Анна чувствует, есть раздражающие шероховатые растяжки — бич и плата женщин, решивших отдать красоту ради последних месяцев беременности и жизни будущего дитя.       — Не забывай дышать, — с улыбкой советует Милли, и совет действительно нужный: Анна пропускает уже третий, четвертый вдох… и тут же вздрагивает — толчок. Отрывистый, короткий — он покоряет Анну целиком и полностью, восхищает, тогда как Милли, уже привыкшая к подобным выходкам, едва морщится, продолжая наблюдать за сестрой и не переставая мягко улыбаться.       — Такой бойкий, — произносит Анна с замирающим сердцем. Ребенок повторно толкается, но она уже не подскакивает — вслушивается, сосредоточенно печатая каждое мгновение в памяти. Милли лишь хмыкает.       — Сейчас утро — они не успели проснуться. Обычно, к вечеру начинают шевелиться и, поверь, чечетка на сцене — просто легкие шлепки в сравнении с ударами этих дзюдоистов, — заверяет ее Милли, мягко касаясь ладони Анны; та же вскидывает удивленно голову.       — «Они»? — Милли кивает.       — Ну да, — и легонько щипает себя за бок, — в этом бочке сидят двое несносных и наверняка очаровательных сорванца. Кто конкретно — не знаю, мы решили себе сделать сюрприз.       Предвещая стандартный вопрос, Милли отвечает быстро и, почесав кончик носа, определяется с программой развлечений на период отсутствия Короля с тем возможным и правильным условием, что Анна из прошлого не узнает ничего секретного или того, что может в корне изменить будущее другой Милли.       — И я придумала гениальную идею: давай я покажу тебе тут все, а в частности — своих детей? — и пока Анна не успевает опешить от «детей» — их больше, чем один, и на них уже можно посмотреть? — пока ее ноги окончательно не подкашиваются, и Милли приходится сделать усилие, чтобы не уронить сестру, она выводит ее из пустого бального зала в не менее пустой коридор. Такой же белый и возвышенный, усеянный лепниной, статуями вдоль стен и витиеватыми золотыми канделябрами с настоящими, но все еще магическими свечами — единственным выделяющимся пятном, не считая их цветной одежды, да потрясающе-алых, ярких волос Милли.       Анна не успевает, едва не свернув шею, осмотреть одно помещение, как шустрым, пружинистым шагом они буквально выпрыгивают в соседнее, и весь мир — хаотичный, суматошный и при этом полный животрепещущей ответственности за то, что они делают, — предстает перед ними: словно попав в параллельный мир, в реальное королевство с его консервативными устоями Франции или Англии шестнадцатых-восемнадцатых веков, Анна сталкивается с обилием слуг в отглаженных черных костюмах-тройках — эдаких маркерных точках на белоснежном полотне доски, — бегающих то с подносами, полными еды, то с музыкальными инструментами, списками, конвертами и всем-всем-всем, остальным и прочим, но, что более удивительно и не менее интересно, они подбегают со всем этим к Милли. Та же, в свою очередь, ни секунды не колеблясь, чувствуя себя словно рыба в воде, раздает указания-требования-советы разной тональности в зависимости от сложности вопроса. Слуги смотрят и на нее — Анну, — сначала немного удивленно, будто не признали в ней кого-то, или же смятенно, а когда понимают свою ошибку, тут же принимаются кланяться и извиняться за «столь грубую и чересчур медленную реакцию», кое-кто даже упоминает вскользь, что видел ее минутой ранее в другом крыле и другой одежде, поэтому «не признал», но Милли свободным и широким жестом с не менее добродушной улыбкой просит его — седьмого и, Анна надеется, последнего по счету слугу — разогнуться и спокойно поясняет: перед ним стоит не Королева.       — Но это не значит, что к ней не нужно относиться почтительно, — добавляет, вздернув носик — жест, в котором любой другой, не знающий Милли и не привыкший к ее манере речи увидел бы надменность и пренебрежение, на деле оказывается забавной гримаской и поводом для странного и трепещущего перед Анной слуги выдохнуть.       — Прошу прощения. Могу ли я предложить вам поздний завтрак или что-нибудь выпить? — он повторно кланяется — выверено, как если бы где-то в школе для дворецких их учили по линейке, чтобы угол от бедер до плоского живота был ровно сорок пять градусов, отчего Анне становится в высшей степени некомфортно.       Она глупо и обескураженно хлопает ресницами, стараясь подобрать слова — отразится ли сказанное на Королеве? Пойдут ли обсуждения и шепотки? Может ли она вообще пользоваться своим именем и лицом, так похожим на королевское, или сначала нужно узнать дословно, как и с кем Королева общается, чтобы ей потом не пришлось расхлебывать?       На ее лице отражается ужас. Анна в панике хватается за горло, пытаясь защититься, но пальцами, едва коснувшись кожи, замирает в еще большем страхе — медальона Эны нет.       — Думаю, мы обратимся, когда проголодаемся. Спасибо, Чарльз, — Милли посылает ему улыбку и, видя состояние Анны, молниеносно хватает ее за руку и, лавируя между слугами, жадными до утоления любопытства, и теми, кому действительно нужна ее помощь в нелегких муках выбора, какие закуски подать на ужин, возвращается с побелевшей сестрой обратно в пустой и прохладный, молчаливый коридор. — Духи, Анна, тебе плохо?       Тем не менее, когда внешние голоса отрезаются дубовой дверью, внутренние лишь нарастают, грозясь продырявить насквозь виски. Она морщится и не может перестать думать, вспоминать: возможно, она его и не надевала сегодня утром, ей просто показалось? Да нет, тогда бы Эна заставила ее надеть медальон — еще бы она отказалась от физической оболочки и способности бросаться предметами ради чьего-то комфорта. Тогда уронила во время прыжка между вселенными? И где сейчас его искать? В мире — и не только в мире — миллионы различных параллельных вселенных, и если он попал в одну из них…       — Стоп! — резко, громко. Милли хлопает в ладоши перед носом Анны, привлекая внимание и, надо сказать, у нее получается — ошалелыми, но все же ясными, осознанными глазами она на нее смотрит, полоска рта раскрывается, готовясь выпалить расспросы. — Во-первых, никакого медальона на тебе не было. Во-вторых, стоп, не вздумай впадать в панику, — не позволяет, Милли видит, как уже намеревается, теряется в потоке неприятных мыслей, — если этот медальон как-то связан с духом-хранителем, то он и не попадет в другую вселенную.       — Что? — а вот это вправду отрезвляет. Анна смотрит на Милли осмысленней, та же, завидев проблеск, старается его не упустить.       — Не знаю, слышала ты или нет о правиле присутствия: человек или вещь могут попасть в другую вселенную лишь тогда, когда они либо уже существуют в ней, либо появятся в будущем, — Анна кивает: да, она слышала об этом и не раз, когда разговор заходил о Вайолет и еще неизвестном на тот момент отце Ханы. — Так вот, духи под это правило не попадают — они в принципе не могут переместиться из одной вселенной в другую. Кроме одной особы, но она вряд ли может спуститься в ваш мир сейчас.       Добавляет, чуть ворча и успев закатить мимолетно глаза, Милли возвращается к Анне с той серьезностью, с которой неоднократно доказывала и показывала, что она — лучшая в своем деле и познании о временных парадоксах, параллельных вселенных и том, чем может обернуться бесконтрольные исправления прошлого и будущего.       — Поэтому Хана не смог призвать Амидамару! — восклицает Милли, на что Йо ошарашенно озирается. Хана? Амидамару?! Видимо, его лицо делается в абсолютной степени страшным, так как она тихо ойкает и решает пояснить. — На одной из тренировок Король рассказал мне, что он не хотел допустить объединения Амидамару с Королем Духов — «Это только звучит круто, но по факту они сольются воедино и вы никогда больше не встретитесь», — и поэтому сначала просто оттягивал момент, а после — решил передать его Хане в качестве хранителя.       У Йо захватывает дух: от мысли, что Амидамару, его верный друг и соратник, по истечении времени, достигнув небывалых высот, будет позднее таким же другом, наставником и соратником его сыну, и что все это произойдет — по крайней мере, с кем-то в другой вселенной уже произошло; Йо переполняет гордость, короткая улыбка освещает лицо, а легкие ласково щекочет непреодолимое желание похвалить Амидамару.       Он перебирает в памяти моменты из прошлого, когда Хана только-только появился в их вселенной, как он действительно пытался кого-то призвать, и к радости примешивается толика неуемного любопытства: почувствовал ли Амидамару в их вселенной чей-то призыв? Вроде бы в тот момент они уже сдружились, Йо надрал задницу Рю за испорченную могилу, а Моске через него передал другу детства и юности гнетущие сожаления.       Увы, и Йо этим малость раздосадован, Амидамару нет с ними рядом, а поэтому все расспросы (нужно поставить галочку) откладываются в дальний ящик.       — Тогда почему я еще не разваливаюсь на части? — с невеселой усмешкой интересуется Анна, вызывая короткий ступор Милли. — В нашем мире у нас с Эной своеобразное единение.       Вроде бы Милли даже удовлетворяется таким ответом, кивая.       — Потому что в этой вселенной никто и никогда не воздействовал подобным образом на Королеву, а значит, и на тебя, — в подтверждение ее слов Анна пытается взорвать на кончиках пальцев энергию тьмы, но не создает даже маломальской искры. Она прислушивается к себе — своим ощущениям и телу, — находит его необычайно легким, каким не чувствовала уже давно, и это одновременно и радует, и пугает.       — Со мной же ничего не случится по возвращении обратно?       Милли качает головой.       — Можешь быть спокойна: у мультивселенной нет ни желания, ни готового способа убить путешественников, — Анна окончательно расслабляется, и вместе с ней облегченно выдыхает и Милли. — Все нормально?       — Да. Но что вообще здесь происходит? Все эти слуги, суета, — и то, как на нее смотрели, боясь рассердить или чем-то зазря обеспокоить. Анне не хочется признавать, но какая-то ее часть, тщеславная и жадная до власти, была бы довольна, если бы на нее реагировали так всегда.       Милли же изгибает розовые губки дугой, забавно хмурясь и по привычке оглаживая круглый живот.       — Как бы тебе сказать? Для людей, желающих объединить шаманский и обычный миры, мы слишком часто устраиваем светские тусовки. Не то чтобы мне не нравилось или это было чем-то лишним — напротив, гости собираются не только ради поболтать, но и создать связи, которые в привычной обстановке установить было бы сложнее из-за конфликтов, неоднозначных ситуаций, мировых лидеров и прочей политики, заставляющей голову болеть, — она морщится в наивной рассеянности и детской нелюбви ко взрослым скучным темам, тогда как Анна пытается уложить ровным рядом новую информацию, а получивший ее ранее Йо прокручивает заново рассказ Ханы в Париже.       Независимый саммит с сильными мира сего и во главе стола — он, Король Шаманов, решивший и не прогадавший взять с собой сына. Как и талдычили, внушали ему дед, бабушка, Анна, Рен и многие другие, Корона — это не только способ исполнить одну-единственную мечту, но и огромная ответственность, в которой будут радости и горести, а главное — необходимость решать, что есть благо для человечества в целом и шаманов в частности, а что может по неосторожности уничтожить все.       — Так как в списке гостей заявлены важные шишки, организация празднества должна быть на высшем уровне, но из-за отсутствия Королевы все перешло ко мне. Йо один бы не справился, да у него и без того куча дел, не до этой чепухи, — она ведет плечиком, как если бы все еще могла подобным жестом смахнуть мешающую прядь волос на спину, и при этом ничем не выдает ни знания, ни, наоборот, незнания истинной причины долгого отсутствия Королевы. Покосившись на живот между ними, Анна решает не расспрашивать и, на всякий случай, уточнить у Короля. — Ну что, готова ко второй попытке прорваться сквозь это мракобесие?       Милли кивает на дверь позади, Анна делает театрально-глубокий вдох, соглашаясь «Рискнем», и они вдвоем вновь погружаются в водоворот спешки, хаоса и привитого, буквально натасканного, перфекционизма даже в явных мелочах.       Вторая попытка оказывается успешнее. Анна перестает следить за дорогой уже на третьем повороте в пятом по счету коридоре; помещения по своей структуре, наполненности различными людьми и цвету сливаются в одно, она даже задумывается, сколько нужно времени, чтобы заучить, куда ведет каждая дорога, какие сигналы и кому следует подавать, когда ты потерялся, и не надоедает ли им однообразие, нет ли приступа испортить пару статуй к чертям или разукрасить стены яркой краской. И она почти задает вопрос вслух, как внезапно Милли закрывает за ней дверь, а полумрак и прохлада, повышенная влажность, разительно отличающиеся от неосязаемого комфорта предыдущих залов-коридоров, заставляют закрыть рот обратно.       Анна смотрит во все глаза на огромный аквариум — единственное, что есть в комнате без окон, каких-либо иных дверей и с потолками в три метра высотой. Замечает, как огненный элементаль в лице Милли морщится от переизбытка влажности, ее волосы завиваются сильнее на концах, а чей-то силуэт ловко и бесшумно проносится перед самым носом.       Милли касается стекла, произнося одинокое «Мио», и то, что раньше лишь мелькнуло в поле зрения, подобно амфибии, замедляется, обретая форму молодой девушки. Анна видит ярко-красные, алые волосы по обе стороны от кристально-чистой поверхности и удивляется: сколько книжек было прочитано, сколько баз данных «Ревила» перерыто, все они твердили одно — огненным элементалям, пробужденным или нет, безумно сложно и больно находится вблизи воды, а уж проводить в ней долгие минуты, часы бесцельного плавания…       — Мио — перевертыш, — с какой-то обвинительной горечью произносит Милли и улыбается краешками губ, когда по ту сторону стекла ее старшая дочь соприкасается с ней ладонями, не меняясь в повседневно-нейтральном, безэмоциональном выражении лица.       После же она, без какого-либо оборудования, держась сплошь на развитых легких или природной магии, уплывает куда-то вниз, где, вытянув шею и напрягая зрение, Анне удается различить вход на нижний этаж. Целый подводный мир, созданный Королем или кем-то еще, для нее одной. Милли поясняет:       — Это мизерная доля элементалей, получивших в качестве дополнительной силы после пробуждения противоположную стихию. У Мио это вода. Поначалу, конечно, мы обрадовались, я думала, что у нее не будет проблем с водоемами, с какими столкнулась я — даже банально ванну не принять без шипящей кожи, — но…       Она опускает глаза, и все становится ясно.       — Хао сказал, что причиной появления «перевернутой» силы могло послужить его освоение звезды единства и всех пяти стихий… — стоп, что? Анну будто окатывают ледяной водой, а размышления на тему возможного недопущения страданий маленькой, но все же повзрослевшей дочери Милли, взрываются, добавляя еще больше осколков-травм.       — При чем тут Хао? — он что, жив в этой вселенной? Асакуры и Король с Королевой его не убили на Турнире?       Милли удивленно моргает. Переваривает реакцию Анны, после чего, как бы невзначай, как можно более спокойно и тактично интересуется:       — А кто, по-твоему, отец этих троих и еще четвертый где-то ходит? — она указывает то на живот, то на Мио, то куда-то себе за спину, окончательно отнимая у Анны способность говорить, а Йо — вынуждая шокировано присвистнуть.       Четверых детей воспитать — это нужно постараться; и почему-то он ловит себя на мысли, что ему неловко и стыдно глянуть на их Милли — пусть такую же удивленную, но все равно подавленную, тщательно скрывающую свои истинные чувства.       — Я в… — не успевает Милли заверить, как ее и Йо почти сносит волна из ультразвука — крик Анны вот-вот разобьет стекло.       — Что?! — восклицает она, и висок простреливает болью. Анна хватается за аквариум, отчаянно морщится, а за закрытыми веками, под кончиками пальцев — ощущения Хао, его мысли и воспоминания.       Милли. Ее мягкий смех и короткие объятия; ласковый шепот, и Анна не может точно сказать — шепчет это она ему или он ей, так мило и тихо. Так откровенно.       — Как Королева это допустила? Как ты повелась на него?!       — Точно так же, как «ведусь» на него вот уже двадцать лет, — Милли произносит это спокойно, ровно, не дрогнув ни единым мускулом на бесстрастном лице, отчего Анне становится стыдно за столь резкий, провокационный выпад (и все же внутренняя часть ее кричит и паникует). Милли же, успев привыкнуть к подобным претензиям и попыткам сначала ее уговорить, затем разжалобить и следом пригрозить, снова касается аквариума, где продолжает невозмутимо плавать их с Хао дочь, глухая к истерикам и крикам. — Раз ты так среагировала, значит, и в вашем мире наши отношения тебя волнуют.       Анна поджимает губы — реакция говорит сама за себя.       — Я не буду убеждать в обратном, да и вряд ли ты поверишь мне на слово, — горьковатая усмешка бьет Анне под дых, прививая чувство вины в перманентной стадии. Все же было хорошо, как и в их вселенной когда-то — пока речь не зашла о Хао. — Но так же, как и ты, Королева была против — она была в ужасе. Просто представь: младшая сестра, практически дочь, за которой она следила и оберегала, в разгар последней битвы на Турнире Шаманов падает на колени, просит, умоляет оставить в живых отца ее нерожденного ребенка.       Анна шокировано распахивает ресницы, отнятая способность говорить и возмущаться, прилипший к небу язык, пресекает все возможности вскрикнуть и попросту заорать, наорать на непутевую младшую сестру. И вместе с тем в душе просыпается сомнение — эдакий противный, назойливый червяк, ковыряющий и подкидывающий в сознание воспоминания о позавчерашней ночи, смерти Вайолет и первопричине, по которой Хао вообще согласился с ней кооперироваться. Анна сжимает кулаки — на нервных окончаниях сильнее проступают «ощущения» ее-Хао в прошлом от прикосновений к Милли из их вселенной.       — Возможно, для тебя это покажется мелочью, но Хао был ко мне добр: пусть не с самого знакомства, мы прошли огромный путь от простых до откровенных разговоров по душам, и поверь, это было лучшее, что когда-либо со мной случалось. Даже сейчас я не смогу вспомнить ни одного человека, да мне и не нужно, с подобными взглядами, мощью и при этом не кичившимся силами и знаниями, охотно делящимися ими, стоит мне попросить и дать в ответ лишь одно — благодарное слушание.       — Это мог быть его план, — наконец находит Анна. Голос подрагивает, а пластинка, которой она прикрывалась, как защитной реакцией психики, возобновляется с плавающей уверенностью. Все не могло быть так просто, обязательно должен был быть коварный план. — Чтобы подобраться к Йо, поглотить его душу, завоевать Короля Духов и подчинить себе целый мир. Боги, Милли, да даже сейчас, находясь здесь, прикрываясь твоей наивностью и детьми, он может выжидать, как ждал тысячу лет до этого, и…       — Он отказался от своих сил, — обрывает Милли, взрывая в Анне ураган из непонимания. Она ослышалась? Что? Как? — Там же, в святилище Короля Духов, когда сам узнал о моей беременности и Йо предложил ему сделку. Хао не стал долго думать.       — Согласен, — казалось бы, в тот момент, когда уже даже Милли не ожидала подобного ответа, когда мысли о лицемерном предательстве поселились и размножились в гудящей голове, Хао мягко берет ее поперек талии и ставит на ноги, ласково и нежно касаясь рукой еще не округлившегося живота с их ребенком. Йо и Анна смотрят удивленно, переглядываются недоверчиво, после чего напрягаются сильнее. Они не понимают их мотивов и того, как Милли удалось невероятное, но Хао внезапно подходит к брату первый, протягивая руку для заключения сделки. — Или передумал?       Разумеется, нет. Йо сдержал обещание: не стал сам и не позволил никому другому из тех, кто прислушивался к его мнению, осуждать, угрожать или отказывать в чем-либо им с Хао, а после — позволил уйти из деревни Добби, покинуть шаманский мир и осесть, вновь приспособиться к миру обычных людей, где Хао очень долго не мог привыкнуть к смене уровней и необходимости взаимодействия. Они учились вместе, Милли его учила — как и что нужно делать, какие предметы, которых не было пятьсот и тысячу лет назад, необходимо использовать в той или иной ситуации, как обращаться за помощью, в муниципальные здания; в какой-то момент Хао даже научился водить машину и последующие годы мог не только Милли, но и детей, за которыми она приглядывала по работе, закинуть в кружок или школу, если та не успевает.       Взглянуть со стороны — тишь да благодать, если не считать вечных презрительных и косых взглядов, немого осуждения и громкого обсуждения, не боящихся быть услышанными от невежественных людей. Милли не впервой, будучи обычно школьным и социальным изгоем, переживать подобное, и она вполне может отозваться о темных временах с улыбкой, ведь у нее был любящий и любимый молодой человек, еще не ставший мужем, и ребенок, греющий сердце… однако улыбаться, даже с натяжкой, именно сейчас дается труднее всего.       Йо также припоминает о не озвученном «ряде причин», по которым Милли и Хао смогли вернуться на полных правах в Королевство и даже следить за детьми придворных шаманов, и надеется, что она расскажет об этом подробнее.       — Я не забыла и никогда не забуду того, что он творил раньше: многочисленные убийства в прошлых жизнях, убийство Нины — нашей с тобой сестры, всевозможные предательства, интриги и хитрости, чтобы добиться желаемого, — от перечисления в горле встает ком, на лице отражаются неподдельная скорбь и боль. Милли действительно жаль, что окружающие люди, встретившие Хао в не лучшее время, столкнулись со страшным событиями, непростительными последствиями, но она всеми силами как пыталась, так и пытается загладить вину мужа, друга и просто человека, запутавшегося и избравшего не тот путь для достижения цели. — И я понимаю твое нежелание прощать его или банально примиряться, но и ты пойми меня: этот человек — человек, которого весь мир знает — думает, что знает, — как жестокого убийцу, всячески на него клевещут, используя былую «славу» и кровавые подвиги против него, — она игнорирует едкое «не беспричинно» от Анны, — на деле всего лишь запутавшийся ребенок, загнанный людьми и серьезными препятствиями в угол и взращенный их ненавистью и неприятием.       Сожжение Асанохи, смерть Сэцубея, подготовленной для него самого, предательство со стороны близких, чтобы впоследствии он убил собственноручно Эну и их не рожденного ребенка, — Милли не говорит обо всем, да и Анне не нужно; их ночной диалог пролил свет на те немногие события, которые затронули бы любого эмоционального и эмпатичного человека. Анна стискивает под расслабленными губами зубы: хотелось бы ей не быть именно таким человеком.       — Я не могу тебе сказать больше, но многим, почти целому миру, выгодна смерть Хао — в частности семья Асакура, которая так и не смогла его принять. Кино и Йомэй просили, настаивали Йо изменить решение, говорили, что это — огромное пятно на их репутации, весь мир будет припоминать это их клану. Казалось бы, они должны быть счастливы от того, что другой близнец стал Королем Шаманов, выиграв Турнир, но нет. Они хотели очиститься перед окружающими и самими собой, ведь Хао — это вечное напоминание об их неудавшейся попытке убить в первый же день рождения обоих близнецов, став героями.       Милли замолкает, давая Анне время переварить и перебороть ступор, смятение и перебирание фактов, тогда как Йо, уже прошедший через эти мысли, преодолевший именно с помощью Анны угнетенное, подавленное состояние и секунду, на протяжении которой его руки опустились и не хотели подниматься, растеряв цель, — Йо молча напрягается нутром, стараясь не думать о том, что в их мире все повернулось иначе. И Хао — муж, друг, брат в параллельной вселенной, не сможет стать таковым в их родной.       — Йо говорили, что он пожалеет о своем решении, но идет уже который год, а он лишь сильнее убеждается в правильности своего поступка, — она слабо улыбается, и в этот раз в ней нет ни горечи, ни сожалений. Милли вспоминает, как вместе с приобщением к людской жизни, Хао учился воспринимать Йо, как брата, а не противника, стремящегося его убить. Поначалу неловкое и топорное, с каждым днем, с каждым шагом и подталкиванием Милли их общение становилось более естественным и расслабленным, открытым, пока не достигло того беззлобно-саркастичного, каким является и по сей день. — У Хао характер далеко не сахар, иногда он просто невыносим — впрочем, с кем из нас не бывает трудно, когда мы не в настроении? — но в остальном же он очень внимательный, участливый и заботливый отец, который может не только мне дать условный подзатыльник за забытые дела, пропущенный обед или неправильно понятые задачи, но еще и помочь с детьми, просто отвратительными домашними заданиями, не поддающимися логике, организовать загородную поездку с палатками или вечеринку-сюрприз, запланированную в следующем месяце по случаю семнадцатилетия Мио.       Сколько? Меж бровей Анны пролегает хмурая складка, а сама она выбивается из колеи мыслительного потока.       «Не сходится», — думает Йо, переглядываясь с Милли и видя в ней то же смятение от неправильного подсчета. Если Милли была беременна во время Турнира Шаманов, в его второй половине, то Мио, если она старшая дочь, никак не могло быть семнадцать, она должна быть примерно одного возраста с Ханой если не старше…       — Вот вы где, — врываясь тихо и при этом заполняя собой все пространство, Король выглядывает из-за приоткрытой двери, по-прежнему светящийся своей неповторимой улыбкой. Стена из напряжения, выстроенная между Милли и Анной мгновенно крошится, а последняя всецело переключается на Йо, при этом видя в нем не только путеводитель и проводника по будущему параллельной вселенной, но и возможную книгу с ответами.       По крайней мере интуиция подсказывает ей, что узнать о несостыковке возраста Мио, а также о том, действительно ли Хао пожертвовал всем — а главное, может ли он пожертвовать всем и в их вселенной, нет-нет-нет, это неправда! — ради беременной Милли, будет лучше всего.       — Что, получил по жопе? — уперев кулак в бок, Милли беззлобно интересуется. Король сокращает дистанцию с тем же юморком и приобнимает младшую сестру не по крови за плечо.       — Нет, и спасибо тебе за это. Ну, как вы тут?       Повисает неловкое молчание.       — Пытаемся не потонуть от всплесков Мио, — вернее, так кажется Анне, потому что Милли со свойственной ей непринужденностью (или это защитная маска?) кивает в сторону аквариума, мимо которого уже давненько не проплывала упомянутая Мио, и никоим образом не выдает ни предыдущего волнения, ни паники, не ищет помощи и поддержки у Короля, который действительно мог бы встать на ее сторону и подтвердить ее слова. — Можешь забрать наше сокровище с собой, раз освободился, но, — она останавливает его, пусть Король и не собирался отстраняться, — если встретишь Хаято, познакомь их.       Неоднозначно поглядывает на Анну, отчего вопрос о человеке, носившем это имя, отпадает сам собой: Милли ранее сказала, что «четвертый ребенок где-то ходит», и если она так настаивает на их знакомстве, то это наверняка и есть Хаято.       — Хорошо, — если Король и улавливает мимолетное изменение в поведении Милли, то никак это не показывает. Он недолго смотрит на Анну, после чего разворачивается на пятках и уходит, давая им еще немного времени наедине.       — Анна, — которым Милли успешно пользуется. Беря сестру нежно за руки и заглядывая с прежней тревогой в глаза — легкость и вправду оказалась маской. Милли повторяет ее имя, целует тыльную сторону ладони, отчего в Анне вновь просыпается чувство вины и желание уменьшить страдания Милли, как-то помочь, хоть и понимает, что в их времени, в их вселенной она не то что королевой, но даже полноправной сестрой Милли не считается. — Поверь, будь у меня возможность, не будь я скована дурацкими правилами путешествия во времени, я бы все, абсолютно все показала бы, чтобы убедить тебя — Хао не так злобен и ужасен, в нем есть и хорошие черты.       У Анны перехватывает дух — с какой нежностью она говорит о нем, с каким отчаянием и жаждой просит прислушаться к ее словам. Сердце в груди набухает и отчего-то саднит. Милли же, вновь улыбнувшись, резко потухает — лишь краешки ее губ по-прежнему чуть приподняты, выражая грустную улыбку.       — Но, к сожалению, у меня нет таких прав и такого шанса, поэтому остается лишь надеяться, что жизнь в мягких красках покажет тебе все самостоятельно, — произносит она, под конец разбивая всяческое сердце, и отпускает обескураженную, замершую и безмолвную Анну, поворачиваясь к появившейся и продолжающей водное путешествие Мио. Меланхоличный взгляд алых глаз по ту сторону стекла сейчас для Анны кажется упреком, и поэтому она спешит вырваться из-под какого-то странного и давящего гнета, в котором оказалась по распоряжению той самой жизни. Ведь у нее есть — и шанс, и право воспользоваться этим шансом: воспоминания Хао, способные дать ответы на все вопросы касаемо его отношения к Милли и того, на что еще он пойдет ради нее, но…       Почему вообще она применяет к нему «но»? Любой другой, окажись у него такие сведения, непременно пошел бы прямиком к Асакурам, к Мэй, рассказал бы обо всем, став спасителем мира и всеобщим любимцем. Любой.       Но почему-то не она.       — Порядок? — интересуется Король, улавливая в ней метаморфозы, но не напирая. Анна закрывает за ними дверь и пару раз кивает, даже улыбается для пущей убедительности. — Отлично, я хотел тебе кое-что показать…       И не успевает развернуться и вновь куда-то ринуться, как Анна хватает его за край белоснежной толстовки, вынуждая остановиться. Король вопросительно приподнимает брови, лицо Анны становится тяжелым: она вспомнила, о чем хотела спросить, и этот вопрос — вернее, способ его начать, — гложет своим дискомфортом.       — Я бы хотела, чтобы ты кое-что мне объяснил. Сможешь? — вкладывает в последнее столько надежды и сокрытой боли, отчего Король поначалу удивляется, но после — берет ее ладонь в свою, утешительно погладив большим пальцем.       — Конечно. Что тебя волнует? — он чувствует, видит в ней изводящую внутри дилемму. Анна колеблется недолго, как бы мысленно решаясь, и делает глубокий вдох.       — Милли рассказала мне про беременность от Хао на Турнире Шаманов, — и если он раскрывает рот, чтобы в очередной раз оправдаться за недосмотр за младшей сестрой, то Анна, не замечая этого, продолжает: — и даже если он неоднократно продлевался и вообще затянулся на неимоверное количество времени, я все равно не представляю, как ее старшей дочери, Мио, может быть семнадцать…       Дальнейшее рассуждение прерывается Королем — вернее страшным лицом с проступившей на нем белой краской испуга. Анна осекается от его вида, а он сам смотрит поверх светлой макушки и с еще большим ужасом заглядывает в глаза.       — Ты же не спрашивала об этом Милли? — интересуется он, и интуиция, некогда шепчущая ей о правильности поступка, теперь вскрикивает протяжным воем. Пружина тревоги натягивается в ней, отчего ответ дается не сразу.       — Н-нет, — и он тут же уводит ее как можно дальше. Не переставая оглядываться, спешно покидая коридор, словно место преступления, он всколыхивает волны страха, пока в какой-то момент они не мутируют в цунами, и ноги становятся ватными; сильная хватка Короля не дает ей упасть. — Йо! Ты меня пугаешь.       Признается с колотящимся сердцем — что там, черт возьми, произошло?! — и с еще большим страхом думает о том, виновата ли в этом злость и непринятие ее-Королевы. Йо разворачивается так же резко, как отвернулся, опускает ладони ей на плечи, чуть сжимая, а вокруг выстраивается полупрозрачная стена, не пропускающая лишних звуков.       Настает черед Короля нервничать и подбирать слова. Он проводит пятерней по волосам, оцарапывает шею и давит указательным пальцем на губы, как бы надеясь, что эти давление и слабая боль смогут заглушить и перекрыть те чувства, которые нахлынут на Анну после его слов.       Короткий выдох — как пластырь оторвать.       — Она потеряла ребенка.       Внутри Анны умирает мир. Она растерянно смотрит перед собой, раскалываясь на части, не зная, куда себя деть и как реагировать, Король же в свою очередь продолжает.       — Посчитав их любовь запретной, а действия Милли — предательством, Королева настояла на их возвращении на Землю после проверок на различные привороты и неестественные признаки любви. Ни Хао, ни Милли не высказались против…       — Но как же это… — растерянность, острая вина, — как она могла допустить такое?       — Однако их общение с Королевой закончилось там же, — Король старается не прерываться, не думать, не возвращаться к тому, что испытал сам, когда осознал. — Два года — ровно столько мы не знали о них ничего, пока однажды не узнали слишком много: Милли была на восьмом месяце, потихоньку готовилась к рождению ребенка, Хао ей всячески помогал. Но, выйдя из клиники в один из дней, ей внезапно стало плохо.       Йо поворачивается к Милли — в глазах стынут слезы. Попытка дотронуться до запястья встречается крепкой хваткой.       — Она оперлась на стену, ребенок начал усиленно толкаться, — Король облизывает пересохшие губы, не решаясь подступиться, — и именно в тот момент какой-то парень решил ограбить аптеку на втором этаже. За ним началась погоня, он вылетел через центральный вход и дверь хлопнула Милли прямиком по животу.       Анне словно саму кто-то бьет в живот, боль разгоняется по телу.       Хотя с тем, что почувствовала тогда Милли — морально и физически, — она уверена, это не сравнится.       — Благо, она была возле клиники, — «буквально стояла под дверью», Король вспоминает слова Милли, сказанные с болезненной, мрачной усмешкой, — поэтому ей оказали своевременную помощь, но ребенка спасти не смогли.       Как же это? Йо даже ничего не почувствовал? А она? Неужели, неприязнь к Хао настолько затмила сестринскую любовь в Королеве, отчего интуиция не стала бить тревогу, не зашевелилось ничего внутри?!       — А что виновник? Он понес наказание? — он видит молящее «только не говори «нет» в ее глазах и качает головой.       — Не пробежал и десяти метров — фура сбила насмерть, — он скрещивает руки под грудью, будто закрываясь, на деле же вспоминая тяжелый, разрушительный диалог и противоречивые чувства.       Тогда Йо впервые радовался и злился от смерти человека, ведь спросить за убийство нерожденного ребенка, моральную и психологическую травму Милли и подавленность Хао, обусловленную опытом первой жизни, было не с кого. Разве что уничтожить душу, но к тому моменту, пусть наперекор помнившему Хао, Милли попросила оставить прошлое в прошлом и задуматься о будущем.       Именно тогда, два года спустя, в ней зародилась первая мысль о второй попытке родить ребенка.       — Ужасно, — только и произносит Анна, хотя душу рвет, разрывает на части. Ей хочется взять Короля за грудки, встряхнуть и заорать на него: «Как ты позволил этому случиться? Почему ты не отмотал время назад?!» — побежать к Королеве, пристыдить, унизить, допросить ее, посмотреть в постыдные и лживые глаза — как только можно смотреть на себя спокойно в зеркало по утрам? — и наконец ворваться к Милли и просить, просить прощения и рассказать ей все, утешить, ведь, пусть они увиделись впервые, Анна не из этого мира, Милли все еще ее сестра, и ее здоровье и душевное равновесие для нее важнее чертовой вселенной.       Король переплетает с ней пальцы. Анна словно просыпается от бреда, смотрит на него немного странно.       — И я бы хотел попросить тебя не возобновлять этот разговор с Милли, — говорит Король, наверняка усмотрев, прочувствовав некое неосуществленное желание и толику напряжения, повисшего в воздухе. Анна хочет возразить. — Она не любит об этом распространяться, сколько бы времени ни прошло, что для Милли, что для Хао тема остается болезненной, и даже если Милли сама ошиблась в подсчете, не нужно развивать и бередить старые раны. Пожалуйста.       Однако протест гаснет так же быстро, как и появился. Вместо гневной и возмущенной тирады Анна опускает голову, а злость, раздражение и намерение устроить хаос подменяются сожалением и размышлениями. Быть может, Милли не ошиблась, а намеренно обсчиталась? Ведь не даром она повела ее к старшей дочери, проглотила оскорбления Хао и постаралась нажать на возможность Анны передумать? Чтобы та, заметив неточность, но побоявшись спросить, уточнила у Йо, тем самым узнав горькую правду, и постаралась не допустить подобного в их мире? Возможной вины и скорби Королевы и Милли, их обеих?       У Анны нет ответа, но одно она знает точно: даже если Хао выживет, а она каким-то чудом встанет на их с Милли сторону (и даже если они разругаются в хлам, и Хао останется для нее величайшим злом на планете), Анна никогда не перестанет наблюдать за малышкой-Милли; благо, способности Короля Шаманов неплохо с этим могут помочь.        — Ты хотел мне что-то показать? — она с трудом абстрагируется от острой темы, и Король с таким же трудом верит в угасший интерес и спавшую опасность.       — Да, идем, — но чуть сощурившись, понаблюдав за ней еще секунду, берет ее за руку и ведет вдоль по коридору.       Анна же слегка краснеет и силится не отвернуться, а чтобы не цепляться за многозначительные взгляды и неприкрытое удивление, которыми их одаривают все мимо и не-мимо проходящие люди, и окончательно не потерять лицо (вряд ли Королева обрадуется, когда узнает), решает невзначай узнать про его обязанности и задачи, ведь по словам той же Милли, у Короля их многовато.       — Вот, как раз одну из них ты и увидишь, — но Король, коротко хмыкнув, лишь сильнее греет интерес.       Щеки Йо, наблюдавшего за ними, и Анны становятся теплее.       Они идут долго — минут пятнадцать по прямой, переходя из одной комнаты в другую, из одного коридора в другой, выходят в непомерно огромный, неохватный зал, который Король представляет как «центральный», и Анна едва удерживается от смешка: реально ли в этом королевском мегаполисе столкнуться с кем-то чисто случайно, не назначив встречу заранее в специально отведенном для этого месте с большой мигающей стрелкой в качестве указателя.       Йо иронично приподнимает края рта — видимо, она все же сказала вслух, — просит еще немного терпения, после чего, перейдя в правое крыло здания, резко поворачивает влево — к узкой дверце и не менее узкой лестнице, оборачивающейся винтом. Анна предполагает, что эта лестница когда-то предназначалась для прислуги (вряд ли Король с Королевой просто взяли и решили построить огромный дворец себе во славу, скорее всего он уже был — где бы ни был территориально, — когда Йо пришел к власти), однако от одной мысли, что кто-то в спешке по первому зову спускался с этих крутых, слизанных временем и многократным использованием, ступенек, да еще и держа наверняка что-то в руках, при этом умудряясь не сломать себе ничего и не убиться, вызывает в ней не слабую дрожь.       — Закрой глаза, — которая усиливается, стоит Королю с заманчивой улыбкой чеширского кота предложить ей форменное самоубийство.       — Ты спятил?! — но на ее логичное возмущение он лишь смущенно поводит плечом.       — Не волнуйся, все будет в порядке. Я просто хочу сделать сюрприз.       И если первая часть предложения вызывает в ней волну негодования — это она-то волнуется?! Она адекватно оценивает положение в этом захудалом закутке! — то вторая ее душит, вынуждая Анну испытать чувство некоего смятения, прилива тепла и уюта, каким всегда отличался Йо и в их мире тоже. Она опускает голову, болезненно кусая нижнюю губу, как если бы это помогло ей отрезвить рассудок и придать сил на новый спор с Королем, но ее ладонь в его ладони, мимолетное сжатие пальцев и тепло, разросшееся вдруг пожаром в грудной клетке, делают свое дело. Через тихое «Чтоб тебя» Анна опускает ресницы.       — Доволен? — ядовито, колко. Она не видит, даже не хочет представлять, с какой умильной и довольной физиономией Король неоднократно кивает.       — Да, — подтверждает и вновь увлекает в теперь уже более медленное и осторожное взбирание по винтовой лестнице смерти.       Которое прерывается лишь однажды: Анна соскальзывает с особо стертой ступеньки, едва не схватив сердечный приступ, и обещает Королю свернуть шею и «все, что посчитаю нужным», отчего он неоднозначно не то мяукает, не то хмыкает. И вот, спустя бесконечное количество минут, сгоревших нервных клеток от постоянного подвоха и предчувствия опасности, они оказываются на узком лестничном пролете. Анна ощущает лодыжками, голой кожей меж балеток и светло-синими джинсами, небольшой сквозняк, но затем Король открывает настежь дверь, и ветер взрывается вокруг потоком. Он обдувает, ласкает, играет со всех сторон, ерошит волосы, и при этом не холодный или влажно-мерзкий — он именно такой, какой ты ждешь в летний солнечный день для комфортной прогулки по улице.       Анна довольно жмурится, вдыхая глубже.       — Можешь открыть глаза, — шепчет Король, и к восторгу ошеломленного Йо, успевшего оглядеться раньше, примешивается и потрясение Анны.       У нее пропадает дар речи. Они вскарабкались на самую высокую точку в Королевстве — этом дворце, мегаполисе, облаченном в камень, — и теперь она может пронаблюдать с высоты птичьего полета всю неземную красоту и очарование шаманского мира, сосредоточенного нигде и везде одновременно.       Аккуратные двухэтажные домики, растянувшиеся на небольшие две-три улочки, люди-мошки, но не хаотично снующие туда-сюда, как в том же Токио, а неспешно идущие по своим делам или гуляющие бесцельно. Анна отмечает отсутствие машин, даже велосипедов, огромное количество зеленых насаждений — деревьев, кустарников и газонов, которые выступают в качестве отсутствующих автодорог и бордюров, — улавливает непомерную блестящую шаманскую энергию, пышущую то тут, то там, даже разглядывает чье-то колдовство и желание порадовать ребенка — «мошку» поменьше. Она подходит к краю смотровой площадки, касается мраморных перил, украшенных лепниной на манер всего замка, и не может полноценно описать вдохновения. Грудную клетку распирает от приятного волнения, однако Король, мимолетное движение, заставляют повернуться и тем самым понять: чудеса и великолепная магия, потрясающие ум и тело, не закончились.       — Вау, — выдыхает она, когда заполненный живыми мир перетекает в одной картине в мир духовный.       — Король Духов? — вырывается из Йо и он осознает, где все это время находилось Королевство.       В деревне Добби, под самым носом.       Столп света — воплощение шаманской энергии и силы, бьющейся во всех и каждом, — взмывает вверх, рассекая небо; мягкая, живая — аура окутывает теплом плечи, словно заворачивает в пуховое одеяло, и Анна вспоминает это чувство: она уже испытывала его однажды… когда Йо открыл ей душу.       Видимо, этот свет — и есть способ поделиться душой, позволить к ней прикоснуться другим, думает она, и стоит ей обернуться как Йо (пусть Анна никогда не признается даже самой себе) — Король Шаманов, ее будущий муж и отец ее детей, — предстает самым потрясающим и воодушевляющим человеком на Земле.       Король облокачивается на перила, становясь с ней рядом. И именно в этот самый миг из столпа рождается создание — огромный кит, полупрозрачный и неосязаемый. Он издает мощнейший рев, от которого мир живых и мертвых мог бы содрогнуться. Но Анна смотрит вниз — люди-«мошки» будто и не слышат, не обращают внимание и не убегают прочь в приступе паники, тогда как кит задевает хвостом верхушку крыши-купола дворца, не разрушая, и величаво проплывает мимо, возвращаясь к своим собратьям-духам и всем тем, кто не разделен телесной оболочкой, а объединен невидимой нитью.       Анна щурится, присматриваясь, и видит барьер. Кит не рассчитывает размах плавника, и барьер покрывается рябью, после чего сразу пропадает, являясь видимой защитой и преградой лишь тогда, когда это действительно нужно.       — Что это за место? — спрашивает она у Короля. Блуждающий, расслабленный взгляд и меланхоличная улыбка — Йо в своем репертуаре, несмотря на прошедшие двадцать лет.       — Сказал бы «параллельный мир», да, боюсь, запутаю тебя сильнее. Особенно, когда ты сама из другой вселенной, — он беззлобно усмехается, на что в ответ получает такой же смешок от Анны. Да уж, скажи ей еще несколько месяцев назад, что существуют другие миры, где она фигурирует так же активно и много, как в их родном мире, она бы подумала, что человек сошел с ума.       Однако вот, она стоит здесь, сама не знает точно, где.       — Мы называем его «Королевством Шаманов», и оно было создано одним из прошлых победителей Турнира с целью создать место, где не было бы людей, а шаманы могли без страха и оглядки использовать свои способности, — проговаривает он, а она вспоминает недавнюю ночь: откровенный разговор с Хао и женское имя, повлиявшее не только на него, но и Эну. Интересно, в этой вселенной пятьсот лет назад победительницей тоже стала Эллейн? — Но так как континенты уже были заселены, а сотворить новый из воздуха означало бы привлечение ненужного внимания, было принято решение создать Королевство там, где никто из живых и непросвещенных не станет его искать: Мир Духов.       — Что? — вырывается из Анны шоком.       — Верхняя его граница, — поэтому Король спешит пояснить, обращая свой взор к барьеру и тому, сколько духов и мифических существ без телесной оболочки обитают за его пределами. — Насколько мне известно, предыдущий совет и королева заключили соглашение и дали обещание, что права духов не будут нарушены, а места будет использоваться по минимуму. Поэтому, когда мы с Анной начали его обустраивать, то не стали делать из него мегаполис или что-то в этом роде, хотя многие просили.       — Побоялись, что духи поднимут восстание?       — Даже если и была такая мысль, то в самом начале и недолго. Наша цель — не сбежать от обычного мира, а привести человечество к мысли о существовании магии и при этом не породить всеобщей истерии. Да, многие угнетенные, пострадавшие от насмешек и издевательств могут прийти сюда, исцелиться, попросить о помощи, но Королевство — не конечная цель, а лишь перевалочный пункт, доставшийся нам от предков, если королей и королев можно назвать таковыми, — то, о чем они говорили с Йо на мосту и вскользь до этого.       Правильная позиция Короля и человека, взявшего на себя ответственность за целый мир со всеми его разделениями. Король выдыхает — в этом вздохе слышится усталость, — и скрещивает руки на груди; взгляд по-прежнему блуждает по домам из белого камня.       — И тем не менее мы не можем оставить Королевство без внимания. Состояние, в котором мы его нашли — «открыли заново», считай, — оставляло желать лучшего: после преждевременной кончины королевы вход в Королевство закрылся, и люди, отрезанные от близких и тех, кто мог бы им помочь, остались без защиты на границе мира живых и мертвых, вынужденные выживать.       Это было ужасно. Сплошь развалины и нищета. Лишенные какой-либо экономики и иерархии, люди сплотились, использовали любые средства и шаманские способности, тогда как Мир Духов, развязавший себе руки гибелью «смотрителя» в лице королевы, и время, тянувшееся на границе бесконечно долго, обернулись против них и каждый день испытывали на прочность. Защитный барьер создал Йо — когда однажды краем глаза увидел, как дух волка решил заглянуть на окраину и ловко выманил четырехлетнего ребенка в неизвестность, которую они окрестили «Серой землей»; люди же, обнаруженные им взаперти, отбивались самостоятельно и днем, и ночью, потому что пожирание одной души другой имело место быть и особенно привлекало серьезных и опасных недругов.       — Бежать, если выход вновь закроется, — Король не уточняет о единственной возможной причине «закрытия», — некуда: Серая земля опасна для живых людей — даже я в ней не рискую долго находиться, — и чем дальше ты пробираешься, чем дольше там находишься, тем сильнее вязнешь в Мире Духов, постепенно теряя физическое тело и связь с реальностью, после чего обратить изменения вспять почти невозможно без серьезных последствий. Поэтому мы с Анной… Королевой, как угодно, воздвигли барьер, заново наладили общение с духами, а также постарались устроить максимально комфортную жизнь для людей, если вновь возникнет в этом необходимость: маломальская инфраструктура, школа, больница и полицейский участок, если его можно так назвать. Все это было воздвигнуто и наполнено жизнью, приглашены лучшие умы и специалисты в сфере медицины, образования, а также шаманского искусства и искусства артистического, чтобы, в случае чего, люди не остались один на один с проблемой, без возможности ее решить.       — Ого, вы потрудились на славу, — восторженно реагирует Анна, приподняв брови. — Именно поэтому вы проводите различные мероприятия и приглашаете кучу разных людей? Милли проболталась о вашей «социальной жизни».       Она пожимает плечом немного лукаво, как бы намекая на тон, в котором Милли могла об этом сообщить, и Король не без усмешки кивает:       — Да, это одна из причин. Как и в целом поддержание связей с шаманами по всему миру.       — Не представляю тебя на одном из этих сборищ, — честно признается Анна, оценивая его взглядом. — Весь этот пафос и лоск, куча незнакомых и зачастую напыщенных людей, которых нужно разговорить, объединить и склонить на свою сторону — все это определенно не твое.       — И тем не менее, я присутствую на каждом, — не без тени гордости заявляет он. — Под стать им: весь причесанный и прилизанный, в смокинге при полном параде. Поначалу я чувствовал себя пингвином, но привык: рубашка, брюки, главное не вспоминать о галстуке-удавке, — тут его немного потряхивает, — и даже можно жить.       — Что ты сделал галстуку? — со смешком спрашивает Анна, и Король не выдерживает, возмущенно краснея.       — Да почему я-то?! Это он меня чуть не задушил! — некрасиво раскрывает-закрывает рот, давится воздухом. Анна видит в этом раскрасневшемся лице переизбыток негодования и чисто детской обиды. Наверняка Королева тоже ему не особо поверила.       — Ага, как же… — поэтому она подначивает сильнее, улыбаясь и в глубине души чуток радуясь из легкого злорадства.       — Ну Анна… — и под конец, видимо понимая смысл небольшой издевки, он надувает щеки, представая перед ней все тем же мальчишкой — обаятельным и милым, до безобразия очаровательным и ни капли не изменившимся за прошедшие годы.       Нет, она определенно не видит его хозяином светской вечеринки: все эти тосты, шампанское, перманентное внимание к своей персоне, а стоит отойти от одной группки людей, сплоченной общими интересами или врагом, как они тут же принимаются обсуждать истинные чувства от твоих усилий. Хотя, быть может, она неправа, и то, что творилось на заданиях «Ревила», кардинально отличается от того, что происходит под носом у Короля и Королевы всея шаманов.       — И танцуете вы на открытии и закрытии вечеринки… — немного меланхолично, все еще пребывая в своих мыслях, Анна больше мурлычет под нос, нежели произносит вслух.       — Между прочим, я отлично танцую вальс, — однако следующая его фраза насилу вытаскивает из размышлений, заставляя удивиться. Что он только что сказал? Король горделиво — разумеется, ведь тема сменилась с вредных галстуков, — вскидывает нос. — Даже Королева подтвердила однажды, а она, как люди знают, скупа на комплименты.       — Нет. Нет-нет-нет, кто угодно, только не ты. Абсолютно нет, ни за что не поверю!       «Королева, должно быть, ошиблась» — собирается сказать она, однако вместе детской обиды или возмущения, Король протягивает ей руку, в то время как его взгляд хитровато просит: «Проверим?».       — И проверять здесь нечего, — Анна шлепает его по ладони в знак протеста, но Король лишь сильнее распаляется, прикладывает указательный палец к мочке уха, словно пытаясь расслышать.       — Это что, кто-то хочет взять свои слова обратно? — и добивает тем, за что в их мире, с их Анной и не знай он ее-реальную, получил бы по шее — берет на «слабо».       Едко усмехнувшись, Анна подходит ближе.       — Я обучалась в танцевальной академии… — наступление, попытка испугать…       — Уже не терпится услышать подробности, — вылетает мимо, расплывается заманчивой улыбкой на его губах.        — …и знаю наизусть движения всех популярных видов, так что… — красноречиво замолкает, позволяя самому представить исход соревнования. Однако Король не дрожит, не убегает — лишь смотрит открыто, почти жадно, выхватывая каждое движение, мимику, отмечая горделиво вскинутый носик и не менее вскинутую, ущемленную гордыню. — Одним «по квадрату» ты не отделаешься.       Попалась.       О, Король уже предвкушает. Смакует глубоко в душе, а снаружи опускает ресницы и тут же вскидывает взор — измененный, потемневший, от которого захватывает дух и воздух встает где-то в горле. Напряжение и непримиримость, искра — все меж ними готово полыхнуть.       — И не собирался, — настойчивое упорство. Король вновь протягивает ей ладонь.       И Анна смело принимает.       Движение стремительно, шаг вперед и два назад. Анна наступает жестко, перехватывает инициативу, до победного готова за нее бороться и, кажется, ярче раздражается, когда Король, оставаясь меланхоличным и немного ироничным, принимает все ее удары, прокручивает под своей рукой и не спотыкается, когда вместо шага назад она вдруг отступает в сторону.       — Меняем программу по ходу дела? — Король забавляется. У нее же внутри, на щеках и где-то в груди, все вспыхивает. Встрепенувшись до кончиков волос, Анна хочет избить его до синяков, а на языке уже теплится ответ: «А кто сказал, что я буду играть по-честному?» — который вот-вот вырвется потоком…       Пока до нее вдруг не доходит: она танцует — танцует с Йо, заслуженно добившимся короны Короля Шаманов, на смотровой площадке замка, битком набитого людьми, благосклонных и полных уважения к ним, тогда как позади высится в своем величии и мощи поток духовной энергии мира, а их дети — двое очаровательных детей, — ждут по ту и эту стороны вселенных.       Король замечает эту перемену в ней — как азарт и желание выиграть не озвученный спор улетучивается, хмурая складка меж бровей разглаживается, и на место яркого пожара приходит влюбленное смущение. Анна опускает ресницы, как и он пару минут назад, но вместо вызова, экспрессии, в них появляется робость.       Оттого она не видит, как наряд ее меняется: привычные узкие джинсы c кофтой пропадают, а вместо них претворяется в жизнь со страниц модных журналов легкое сатиновое платье. Белоснежное, ниспадающее водопадом в пол и тут же подхваченное Анной при первом повороте — будто по привычке. Рукава, такие же воздушные и полупрозрачные, начинаются от открытых плеч и замыкаются «фонариком» на запястьях. Анна улыбается — мимолетно, как тогда, когда Король впервые увидел ее в этом платье и не смог вымолвить ни слова, — а на голове ее сверкает и переливается недосягаемая до остальных и иногда больно обжигающая, корона Королевы Шаманов — диадема из белого золота с хрустальными камнями, полными магической энергии.       Поначалу дикий, необузданный и резкий, вальс стихает, пробуждая в невидимых смотрящих невольный трепет и умиротворенный вздох, и наконец воссоздает то, чем является на деле, — танцем нежности и любви. В очередном перевороте Король сжимает ладонь Анны чуть сильнее, пуская по ее спине дрожь, колени слабо подгибаются, и когда они почти соприкасаются друг с другом грудью, Анна смотрит на него, будучи очаровательно-заметно ниже, поддается вперед и… Би-ип!       Нечто отчаянно звенит, пищит и разбивает атмосферу с треском. Запоздало проанализировав свое поведение, она заливается краской, резко опуская подбородок вниз и отходя на пару шагов в сторону. Аура романтики и влюбленной недосказанности пропадает, а вместе с ним и потрясающее платье — одежда обращается обычными, пусть и не такими приятными на ощупь джинсами. И если Анна пользуется перерывом, дабы привести выражение лица, его цвет и собственные мысли в порядок, то Король, ничуть не смутившись, как бы это произошло в их вселенной или в этой же двадцать лет назад, достает из заднего кармана светящийся прямоугольник — такой же, как у Ханы, бескнопочный, опережающий их время смартфон, — и отключает напоминалку.       — Опять пора на совещание? — воспользовавшись случаем, Анна переключается на отвлеченную тему, справившись с алой краской на щеках. — Ни минуты не могут справиться без Короля?       — Обязанности почти не оставляют свободного времени, — заключает Король с горькой усмешкой. — Но не в этот раз. Сейчас я хочу тебя кое с кем познакомить.       — О? — Анна вскидывает брови, тогда как наблюдающий за ними Йо, упорно игнорирующий любопытство Милли относительно его реакции на действия Короля и поведение Анны, с воодушевленным трепетом и нарастающим ужасом выдыхает, прикрыв пальцами рот.       Неужели они встретятся с <i>ней?..</i>       — Идем! — оживленно, не дожидаясь реакции, Король быстро, но бережно хватает ладонь Анны и, вскользь обратив взгляд вдаль, уводит ее тем же путем, которым они и пришли.       Пусть для нее он будет идеальным — этот мир и он сам, пусть хотя бы на краткий миг, Анна не будет знать, какими на самом деле являются эти маленькие издали люди: привычно расточающие в лицо ему и Королеве благодарности, а про себя ненавидящие и угрожающие за «неспособность управлять могущественной силой»; зеленые насаждения с их великолепными садами, огромными фонтанами, пышущие живительной водой, в которых любят на прогулке плескаться дети, разбросанные витиеватые и уютные лавочки с небольшими столиками для пикников, — все это останется для нее лишь гордостью, умопомрачительным пейзажем, впитавшим в себя огромное количество королевских усилий, нежели мрачной, кровавой, с бесконечными тайнами и интригами, историей в памяти Йо.       Анна перестает следить за коридорами — одинаковые и при этом разные, они рябят перед глазами и останавливаются лишь тогда, когда очередной человек, нуждающийся в «решении Короля», тормозит их и вываливает поток информации на уши Йо. И тем не менее, спустя какое-то время, которое Анна тоже уже не считает, ориентируясь по тяжести в икроножных мышцах, они достигают цели.       В пустынном павильоне приглушенно играет классическая музыка в аранжировке в стиле «техно». Дубовые двери сдерживают натиск, а стоит их приоткрыть и протиснуться внутрь, как поток громкости и яркого освещения, отраженного в десятках зеркал, ослепляет и оглушает. Но поражает Анну и Йо не это: ни деревянный пол в кремовых тонах (впервые цветной в этом маниакальном белом), ни хрустальные люстры «под старину», ни огромное пространство, наполненное запахом лаванды, — ничто не может удивить и восхитить, вышвырнуть в ступор, как она.       Грациозная и гибкая, тонкая и подвижная, мощная внутри при всей наружной хрупкости — девичья фигурка в черном тренировочном купальнике рассекает в мелких прыжочках пространство, чтобы под конец вывести их в абсолют и прыгнуть так высоко, насколько человек вообще способен; повернуть корпус и вскинуть обе ноги до красивой прямой, невозможно грациозной линии.       Балерина опускается так же легко, как и взмыла в воздух, на ее лице красуется победоносная улыбка.       — Стоп.       Однако парень позади — мрачный и не вызывающий доверия, — считает иначе. Музыка обрывается, девушка выпрямляется — ухмылка выгибается обратно.       — На исходную и заново.       А после этого и вовсе взрывается.       — Чего?! — за секунду она оказывается перед ним. Ни один, ни другая не замечают гостей. — Это был идеальный прыжок!       Парень подается вперед, скрестив руки под грудью.       — Идеальный. Для курицы, решившей вдруг стать балериной, — девчонка раскрывает в шоке рот. Негодование, злость, желание убить и растерзать проносится ураганом по щекам и в радужке глаз, грудь ухает вниз.       — К-как ты меня назвал?! — нет, такого к себе отношения она не простит никому. — Да ты знаешь, кто я?!       — Да посрать, — но и это не пугает самоубийцу. Вслед за ней он повышает голос, тычет в нее пальцем. — Но я знаю, кем ты не станешь, если продолжишь выпендриваться и прыгать как жареная курица!       — Кхм-кхм, — Король сухо кашляет в кулак. Он еле сдерживается: осечь бы этого парня и выгнать вон — вот только последствия будут намного хуже молчания.       Скандалисты наконец поворачивают головы: девчонка — так и не закрыв рот с подготовленным ответом, а парень, неприятно сощурившись, тихо цыкает.       — Перерыв. Продолжим через полчаса с этого же места, — не поясняя, продолжат они с неудавшегося прыжка или же с пика их перебранки. Он подхватывает сброшенную на полу кожаную куртку, вылавливая из кармана пачку сигарет, и, проходя мимо Короля и Анны, встретившись с первым холодным взглядом и устояв, выходит из танцевального зала.       — Козел, — в сердцах цыкает девчонка и наконец поворачивается к ним, давая оценить себя и многое понять.       Например, если бы вместо Ханы отправилась в другую вселенную она, то одного взгляда на Йо хватило бы, чтобы заподозрить минимальное родство.       Ведь они до чертиков похожи.       Те же каштановые волосы, забранные в пучок на затылке — еще чуть-чуть, и треснет кожа на лице, — карие глаза, полные непередаваемых, ярких эмоций, мимика и движения в момент искреннего негодования. И нечто знакомое, но неуловимое, незримое для окружающих, ощутимое на подкорке мозга и в глубине души. Девчонка одного роста с Королем злится, а под конец и вовсе фыркает.       — И все же мне не нравится, как он с тобой общается, — однако одна фраза отца сбивает спесь.       — О нет-нет-нет, — тычет в него пальцем, как и хамский парень минуту назад. — У тебя нет здесь власти — где угодно, но не тут. Если хочешь высказать мнение — закрой дверь с той стороны и там кем-нибудь командуй.       Впрочем, хамством пестрит не только парень, но и она, нежная фиалка.       — Чего хотел-то? Оу, — и, кажется, лишь сейчас замечает Анну. Положив руки на пояс и встав в привычную «первую» позицию, хамоватая особа всецело переключает внимание, отчего Анне даже становится не по себе — настолько пристальный и изучающий этот взгляд, однако в следующий миг возвращается к отцу. Выражение ее лица насмешливо и чуточку надменно. — Хочешь оставить нас наедине?       А в самом вопросе кроется ответ — «иди, причем, куда подальше».       Король капитулирует.       — Именно это и хотел сделать, — переглянувшись в последний раз с Анной и оставив ту в немалом недоумении (кто вообще так общается с родителями? Но тут же находится: она сама и Киоямы повсеместно), он направляется на выход. — Развлекайтесь, девочки.       Игнорирует то, как девчонка демонстративно ему машет на прощание, и закрывает за собой дверь. Она обращается вновь к Анне: поза неизменна, а вот выражение лица… Анна находит в нем большую порцию печали и немного меньшую — благосклонности, словно для матери и отца у нее две модели поведения.       — Вряд ли ты знаешь, кто я и почему вдруг Король привел тебя сюда. Они с Ханой не были бы тупицами, если бы не забыли меня представить, — и даже в голосе сквозит насмешливая горечь. Она приподнимает плечи, словно поведение указанных двоих вполне очевидно и не всегда идет в ее пользу, и удивленно вздрагивает, когда Анна нежно касается ее щеки.       Приподнимает чужой подбородок, подставляя на свет и печатая в памяти черты и общую картину, после чего с заходящимся сердцем тихо произносит:       — Я знаю, кто ты, — без имен, исходя из крика материнского инстинкта. — Ты — Бьянка. Моя дочь.       Порыв объятия.       — Мама, — Бьянка с нескрываемой радостью выдыхает, а Анну пронзает зарядом — как тогда, когда в самую первую ночь, обуреваемый кошмарами, Хана прижался к ней на постели, ища спасения и его обретя.       Незримое, крепкое и могущественное чувство, плотно охватывающее грудь, распирающее своей энергией и желанием свернуть горы. Анне казалось, что оно появилось лишь благодаря Милли и угасло с первой крупной ссорой, но нет: вот уже третий человек, ради которого она может, хочет и будет делать невозможное.       — Я так рада, что ты в порядке, — шепчет Бьянка, прижимая Анну к себе, и в тот момент, когда Анна хочет ответить ей тем же, выскальзывает, отстраняясь и как бы утирая нос и под глазами. — Ну все, все, закончили с нежностями. А то придут еще всякие Короли и прочие животные и будут до гробовой доски мне припоминать сентиментальности.       Бьянка надменно вскидывает носик, отмахиваясь от этой мысли, как от чего-то постыдного, и не испытывая ни малейшего угрызения совести за то, что причислила своего же отца к «другим животным». Анна молчит, а внутри размышляет: Йо что-то натворил, чем-то ее обидел? Маловероятно, но все же, она спросит потом.       — Хочешь есть? Отец наверняка тебе не предложил или предложил что-нибудь ужасное, и тебе пришлось отказаться из вежливости, — Бьянка хмыкает, не дожидаясь ответа, и уже вовсю колдует, создавая из ничего при помощи магии Короля Духов изобилие фруктов, легких закусок в виде канапе и маленьких бутербродов на один укус; рядом появляются две тарелки, бутылки с водой и умеренно горячий чай. После чего она садится на пол, вытянув ноги, и не прикасается ни к еде, ни к напиткам. — Надеюсь, ты не против, если я немного растянусь? Хоть Тео и сказал отдыхать, это не повод высыхать и расслабляться.       Ее речь торопливая, немного громкая — кажется, Бьянка ценит время, отнятое у людей ее фразами и от них ждет того же: четких просьб, вопросов, исключительно по делу, чтобы, освободившись от не особо уместных или желательных диалогов, вернуться к тому, что ей действительно интересно.       Анна опускается на колени, пополняя знания именем хамского парня — Тео. Протянутую к канапе руку Бьянка комментирует взглядом.       — Понятия не имею, что будет, если ты это съешь. Перемещение во времени и другую вселенную вполне может создать в желудке черные дыры… ну, или ничего не случится, и тебе будет просто вкусно, — она пожимает плечами, как бы намекая на маловероятность подобного исхода, и ставит локоток на коленку, подпирая висок.       Анна хмыкает и бесстрашно откусывает канапе. Действительно вкусно.       — А ты не будешь? — ощутив прилив голода, она подхватывает бутерброд с малосольной рыбой.       — Нет. Тео запрещает есть во время перерывов между тренировками, и я с ним согласна, — Бьянка поворачивает корпус, будто хочет хрустнуть позвонком, и откидывается на ладони. Носки остаются вытянутыми, ноги напряжены.       — Мне тоже не нравится, как он с тобой общается, — честно признается Анна, Бьянка хмыкает.       — Хотелось бы сказать: «Плевать», да ты — не мой отец, поэтому поясню. Тео — единственный в мире человек, который знает, кто я такая, что могу с ним сделать, если он перейдет грань или как-то помешает мне в достижении цели. При этом он не боится орать на меня и ставить на место, когда гордыня и наглость берут верх. Он нервирует отца уже на протяжении года и нравится мне не только этим, — Анна замечает, как часто Бьянка пытается принизить отца, сделать его присутствие в своей жизни неважным. — Также он — мастер своего дела, не первое десятилетие участвующий в балете и имеющий в танцевальном мире вес; благодаря нему я добилась прогресса и удостоилась парочки наград, что само по себе о многом говорит. Но самое забавное, при всем этом безумии и стрессе, Тео — не шаман. Для него наш мир и Королевство в целом — за гранью обыденности и какого-либо понимания, многие вещи до сих пор его пугают, однако каждый день он возвращается сюда снова и снова, тренирует меня на протяжении десяти-двенадцати часов и уходит как ни в чем не бывало, хотя седина на висках уже явно отсвечивает.       Ее губы растягиваются в плотоядной и тем не менее довольной улыбке.       — Самоубийца, не правда ли? — вопрос, не требующий ответа. Бьянка потягивается вновь, точно зная, что всецело удовлетворила любопытство матери. — Ну, хочешь узнать еще что-нибудь?       Что ж, раз уж она спросила.       — Король… — начинает Анна, и выражение лица Бьянки ожидаемо меняется.       — Кроме этого, — сомкнутый в полоску рот и опустившиеся ресницы, Анна точно спросит Йо об этом. — Неужели нет ничего более любопытного и глубокого, человека, о судьбе которого тебе хотелось бы знать?       На самом деле, есть один. Бьянка вновь расплывается в благоговении.       — Наша труппа недавно выступала с «Лебединым озером» в Берлине. И после одного из выступлений я столкнулась с человеком, сильно повлиявшим на мою жизнь в прошлом, — ее тон, манера речи и даже взгляд меняются, чего уже достаточно для упоминания. Анна отпивает чай из чашки.       — О, и как его звали?       — Оксфорд Подж.       Шок. Анна в ступоре моргает, тогда как Йо некрасиво раскрывает рот. Оксфорд?! Здесь?! Но как?! Ведь Хана сказал, что не знает о таком, его нет в их будущем!       Или он бессмысленно солгал? Или — куда более вероятно — то, что для Ханы Оксфорда нет в их жизни, не означает, что и Бьянка с Королевой не сталкивались с ним.       — Он был в поездке по делам и решил вечерком «приобщиться к прекрасному» — бывшая жена отнимала много времени и сил, поэтому он надолго забросил театр и искусство в целом. Она вроде бы была третьей. Ему вообще «везло» на конкретный типаж… знаешь, на таких бестолковых блондинок, у которых что не фраза, то непрошенное мнение? Вот на таких «везло», — чуть подумав, добавляет Бьянка вроде бы не особо нужный факт, типичную сплетню. Анна же, внутренне окаменев, ловит каждое слово, стараясь не выдать волнения.       И при этом хочет возмущенно взорваться: она не была бестолковой блондинкой! Да и мнение свое… впрочем, да, мнение она высказывала и посылала всех куда подальше на вираже острой фамильярности. Но бестолковой… была ли она такой для Оксфорда? Создавала ли больше проблем, чем приносила пользы?       — А тут мы выступаем, знакомые лица, вот и решил пригласить на ужин…       — Стоп, — Анна прерывает, отставляя чашку с чаем — кажется, стук фарфора о небольшое блюдце продолжает стучать у нее в ушах. — Почему ты вообще рассказываешь о нем?       — Потому что прочла об этом в твоих мыслях, — очевидный и четкий ответ застает врасплох. Анна готовится оправдаться или начать отнекиваться, но Бьянка поднимает ладонь вверх. — Мне все равно, насколько крепко он сидел в твоей жизни и как тесно вы общались — пусть с этим разбирается отец. Главное, что тебе было интересно узнать, как он и чем живет, и я ответила: танцевальная академия имени Мартина Поджа была расформирована и вместо нее был образован фонд, включающий в себя медицинский центр, арт-галерею, несколько танцевальных школ и даже какой-то бар, название которого я сейчас не вспомню.       — Ух ты, впечатляюще. Хотя я ничего другого от него и не ожидала, — Анна позволяет себе приподнять краешки рта в ностальгической ухмылке. Оксфорд всегда был тем еще энтузиастом, трудоголиком и никогда неунывающим «своим парнем», мог любому шилу дать фору, в том числе и ей. Бьянка улавливает в этом нечто свое и оставляет для размышлений на потом. — И как же он изменил твою жизнь?       В этом вопросе, формулировке и приглушенной памяти плещется отношение матери, которое на удивление передалось и дочери. В обеих вселенных Оксфорд стал человеком, сильно повлиявшим на них обеих и их мировоззрение.       — Он был моим первым учителем. Лет в пять отец повел меня на танцы, потому что я сочла забавным «трястись на сцене на подпевках у звезды под всякие попсовые мелодии», и там нас встретил Оксфорд — «мистер Подж». Он был учтив и вежлив, а самое главное, как мы поняли благодаря Королю Духов, был медиумом высокого уровня и сразу понял, что мы — не обычные люди и даже шаманы. Это не изменило его отношения, лебезить передо мной он не стал и как-либо выделять — тоже, что мне в нем понравилось.       Будучи первым ребенком, получившим силы Короля Духов, Бьянка всю жизнь подвергалась повышенному вниманию, и лишь на Земле, вне мира магии и потусторонних вещей, смогла наконец вздохнуть свободно. Танцевальная академия стала неким островком безопасности, оплотом надежды, пусть и охраняемой стражей отца, и это во многом определило желание Бьянки, несмотря на серьезные тренировки и требования, вернуться туда, постараться и добиться успехов. Потому что так захотела она сама.       — Какое-то время он наблюдал за нами, а после собрал меня и еще нескольких девочек и предложил вместо тренировки сходить на выступление. Это был балет, — Бьянка замолкает, и по блуждающему, рассеянному взгляду, тому, как она подтягивает колено к груди, оставаясь по-прежнему грациозной и утонченной, Анна понимает: это была любовь с первого взгляда. — И после него уже ничего не было прежним, танцы — вальс, танго и иже с ними — казались банальной деревянной аэробикой. Балерина и ее история, рассказанная через персонажа Кармен, были чем-то одухотворенным и магическим, недостижимым на том уровне, на котором находилась тогда я, и стали целью. Ее движения, жесты, она будто порхала по сцене, не касаясь пола, поражая воображение, и я хотела так же — хотела оказаться когда-нибудь на ее месте и потрясать умы.       Дыхание перехватывает, грудь ухает вниз и трепетно подпрыгивает вверх на вдохе, Бьянка расплывается в улыбке — не холодной, откровенной, — она сияет.       — И вот я здесь, — заключает, как бы подводя итог в виде тренировочного зала, созданного специально для нее, и парня по имени Тео, напирающего на нее каждый день по двенадцать-шестнадцать часов в сутки. — Мечта исполнилась в шестнадцать, и на ее место пришла новая, а после — еще и еще. Балет стал большей частью моей жизни, и пока мне есть, к чему стремиться, я ни за что не оставлю его и не откажусь.