Корсет на троих

глава 4 Ready Or Not Я знаю точно, что схожу с ума. — Ну чего ты такой напуганный? Эй, Младший... Я не помню своего имени. У меня постоянно дрожат руки. — Детка, ты плохо выглядишь.... Я не хочу работать. Я не хочу работать, я не могу думать ни о чём, кроме того дня. Вчера поссорился с Принцессой. Выстоял достойно, надеюсь. Хотел опуститься до банальной драки, но я не имею права на штрафы. Я всё так же коплю на неосуществимую Свободу для Дивы. За "хорошие выработки" Джокер предложил переселиться в Покои. Это не просто комната, а небольшая квартирка, с кондиционером и ванной, а не душевой кабиной. Отказался. Мои Покои находились бы на другом этаже. Я не могу без своего наркотика. Хозяева замечают во мне перемены, довольны, для Гейши я зарабатываю небывалые деньги. Действительно на зависть этой глупой стерве Принцессе. Я не могу. Рот постоянно полнится тягучей слюной, постоянно бросает в жар. Я выдержал всего лишь два дня, две постельных сцены на двоих и этого хватило. Я снова пришёл, жалкий, измученный и дикий от желания. Молчал долго, смотрел умоляюще, раздевался медленно. — Младший. — Дива остановил мою руку и заглянул в глаза. — Не нужно. Не думаю, что это стоит повторять. Они сидят на застеленной кровати, строгие и напряжённые. У меня внутри что-то оборвалось. Снова молчим. Мне хочется медленно и со вкусом вскрыть себе вены. Молчание гудит, жалится. — Ты... — Блинг мнётся, не решается говорить, молча просит поддержки у Дивы. — Ты любишь меня, да? Тик. Тик. Тик. Настенные часы выбивают из меня — секунда за секундой — способность дышать. Дива, вроде бы, берёт меня за руку, вроде бы нежно смотрит в глаза. У меня под веками набухают слёзы, болезненные и напуганные, мне страшно как в детстве, страшнее чем на войне или на плахе. Он знает. Он знает. Он почувствовал! — Нет. Нет... Нет-нет-нет... Нет... Ударяюсь спиной о стену, сползаю на пол. Страшно. Слёзы, вроде, текут. Паника. Паника. Сердце бьёт рёбра, крошит в кашу. А он, стерва, улыбается печально и тепло, подходит, садится напротив. — Любишь. Малыш... Господи... — Он так страшно зажимает виски руками, так болезненно выдыхает!... Но, вдохнув, снова смотрит мне в глаза и добивает. — И Блинга. Да? Так уже было. Так было: смотришь, как рушится твоя жизнь и не можешь оторвать глаз. В катастрофах есть что-то завораживающее. Язык прилип к нёбу, в глазах потемнело и страх резко влился в кровь. Я знаю — на всегда. — И поэтому, — Подсел Блинг и взял моё лицо в свои руки. — По этому то, что произошло — не повторится. Потому что, я знаю, что это звучит жестоко — я люблю Диву. И Дива любит меня. Ты хотел сам, я бы не согласился, если бы не знал, что Дива готов на всё, лишь бы тебя побаловать. Мне было смертельно хорошо, нам троим было хорошо. Но это было ошибкой. Ты... — его голос дрогнул, почти незаметно — ты не должен нас любить. Никого из нас. Дива молчит, я медленно погибаю, дёргаюсь, отталкиваю, пытаюсь встать. — Детка... — Дива всегда со мной нежен, даже теперь, даже теперь.... — Детка, ты — моя семья. Настоящая семья. Я тебя не отпущу. Но Блинг прав. Я только надеюсь, что когда-нибудь ты сумеешь нас простить. Я не знаю, как встал. Схватился за стену, повис на дверной ручке. Остановился на минуту, бесконечную минуту, собрался с силами. — Вы. Это вы меня никогда не простите. В первый раз я хлопнул дверью. Внезапно мне стало плевать на всё. Совершенно на всё. Я потерял то, ради чего жил. Потерял то, что не давало мне застрелиться. Что позволяло мне выжить. Я потерял единственных двоих людей, которым на меня не плевать. Потерял. Сейчас они сами этого не понимают. Но я — знаю. Наплевать. Я — грязь. Испачкался, изгадил всё и уничтожил. Больно. Больно. Страшно. Наплевать. Работать? Хорошо, будем работать до седьмого пота. Жить с этой болью просто не возможно. — Привет... — Для чего мне помнить его имя? Для чего мне помнить, как давно он в Доме, для чего мне знать о нём что либо, кроме того, что этот парень не откажет точно? — Хочешь? Я выучился отвратительно-пошло вилять задницей, соблазнять одними взглядами, убеждать, что о Нарушении Запрета ни кто не узнает. — Только грубо. И получается грубо. Сначала с десяток Гейш — им тоже хочется секса. Потом — шлюхи. им хочется трахнуть по своему, а не прогибаться под очередного Хозяина. Сколько их у меня было за последние две недели? Я не помню. Мне плевать. Я стараюсь заглушить нестерпимую боль. Не выходит ничерта. Дива всё чувствует, даже в Доме ходят слухи. Он знает, спит плохо. Блинг водит гулять, пытается разговорить, отговорить, образумить. Я не могу быть с ним рядом. — Малыш, прошу тебя, умоляю, опомнись... — Я люблю тебя. Жмурится, пропускает мимо ушей. — Ты до конца дней не расплатишься, если Джокер узнает! — Я люблю тебя. — Дива не спит почти. Он плачет! Понимаешь?! Из-за тебя! За тебя! Удар под дых. Подлый, низкий. Сдержать слёзы. — Скажи ему, что я люблю его. И я встаю, в какой раз ухожу, демонстрирую самую блядскую походку. Даю себе пощёчину и улыбаюсь развязно. — скоро стану шлюхой и ни кто меня судить не будет. Теперь они почти со мной не разговаривают. Не водят гулять. Не заходят пожелать хороших снов. Не завтракают со мной. Выть в подушку — дать себе слабину на полчаса между Дежурством и блядством. Впору бояться за здоровье, но я боюсь только одного — выжить. Тело становится всё более зависимо от чужих тел, мне плевать решительно — чьих. Сплю с Хозяевами, с каждым — как с единственным. Это не ранит. Это ранит смертельно, потому что я всегда закрываю глаза и мне кажется, что это они. Их руки, губы, сиплые выдохи. Они со мной всегда, во мне — всегда. Боль не утихает, я почти с ней свыкаюсь и тоскую смертно, до крови из носа. Кровь из носа — такая же традиция, как визит Лекаря и Цирюльника. Иногда мне снятся сны. Снится, что всё, как раньше: солнце, Чудесное Место Города и мои "мама" и "папа", которые меня любят и у нас Семья. После таких снов я просыпаюсь осипшим от слёз.