Десятая

И я не знаю, и я теряю вчерашний вечер, Моя смешная, моя сквозная — до скорой встречи!

Нана обрадовалась им так, словно целую вечность не видела. — Тсу-чан, Ламбо-чан, Хаято-кун! — Маман! — Ламбо к ней на руки запрыгнул с разбега. Тсуна оценила технику. А Хаято шепнул ей на ухо: — Десятая, можно я у тебя останусь, пока синьор Реборн не вернётся? А то Такеши и сестра выглядели так, словно не хотели, чтобы им кто-нибудь мешал. — Конечно можно. — Тсуна сбросила обувь и пошла прямиком на кухню: Талия их всех покормила утром, но голод наступал снова — наверное, из-за волнения. — Ой, Хаято, а со скольки лет в Италии жениться можно? — С восемнадцати. В особых случаях — с шестнадцати, но нужно судебное решение. А тебе зачем? — Да так… — Она открыла холодильник. — Значит, Бьянки его ещё как минимум два года ждать, да? Хм-м-м… Тсуна стояла к Хаято спиной и не могла видеть его выражения лица. Но изумление его она ощутила — холодком по спине. — Десятая, ты же не хочешь сказать, что… — медленно начал он. Продолжить духу не хватило. Тсуна вытащила гамбургер и отправила его в микроволновку. — Знаешь, я не из тех романтических дурочек, которые думают, что первый раз — это на всю жизнь. Но, по-моему, Такеши очень серьёзно к Бьянки относится. Не знаю почему, но я чувствую это именно так. Уверена, что невестой на его свадьбе будет Бьянки. — Наконец-то Тсуна осмелилась встретиться с Хаято взглядом. — Тебе так не… — Она осеклась. А потом усмехнулась. Ожидала, что он будет в шоке, начнёт кричать и спорить, — но Хаято выглядел абсолютно спокойным. — Да, я согласен с тобой, Десятая. — Он поднял левую руку и посмотрел на неё, пошевелил пальцами. — Я совсем маленьким был, когда мама мне рассказала про одно восточное поверье. — Какое? — Красную нить судьбы. — Он вздохнул и опустил руку. — Я даже ощущаю это тоже почти как нить, только чувственную, словно наэлектризованную. — О-о-о! — Тсуна подошла к нему, взяла за руки. — Ты умеешь связь между людьми чувствовать? А между кем ты ещё такие нити ощущаешь? — Между Занзасом и Аделью. А ещё… — Он поморщился. — Между Хибари и Мукуро. Только им не говори, особенно Хибари! — Вот бля, — прошептала Тсуна. И тут же вздрогнула, испугавшись звука сработавшей микроволновки. — Но Мукуро ведь его сильно унизил, я даже не знаю, можно ли такое простить… — А я и знать ничего не хочу! — заявил Хаято. — Но приходится — ощущаю я эту нить, и всё тут. Это дня три назад началось, а я уже с ума схожу. — С ума? От трёх пар? Хаято вдруг отвернулся, прежде чем сказать тихо: — Их не три, их больше. И не всегда это пары. — Что-о?! — Десятая, я сам от этого не в восторге. Мне очень надо поговорить с синьором Реборном. Тсуна вздохнула, отпустила руки Хаято и взяла в ладони его лицо, заставив его снова повернуться к ней. — Не переживай: я уверена, он знает, в чём дело, и всё тебе объяснит. — Конечно, Десятая. Она обняла его, и Хаято ответил ей тем же, а сам подумал: она сказала, что синьор Реборн всё объяснит. Но не сказала, что он ему поможет. * * * Реборн отсутствовал долго. Пока его не было, Тсуна с удовольствием заточила гамбургер, перемазавшись вся как болотный каппа. «Ками-сама, как же приятно есть, когда никто не стоит у тебя над душой, отмечая каждый твой неправильный жест». И только поймав укоризненный взгляд Хаято, Тсуна слегка устыдилась: он-то в благородной семье вырос — наверное, там за подобное давно бы наказали, да как следует. Потом Тсуна и Хаято ушли к ней в комнату. Тсуна забралась на кровать, села, обхватив колени, и улыбнулась в пустоту: когда она уходила, она ещё была просто кандидаткой на пост босса Вонголы — но теперь она вернулась полноправной наследницей. «Будет чертовски тяжело объяснить это маме, когда придёт время. Ну ничего — я к ней Реборна тогда отправлю как своего представителя. Пусть он объясняет». Хаято присел рядом и начал говорить о всякой ерунде: о том, что Ламбо почему-то дико понравилось есть огурцы с виноградом; о том, что новый триместр скоро, а Хаято совсем не хотелось снова идти в школу, уровень которой был так далёк от его собственного; о том, что у Бьянки появилась дурная привычка петь в душе и голос у неё на редкость сильный и громкий, но вот петь она совсем не умеет… Тсуна склонила голову к нему на плечо и задремала. Спокойный тихий мужской голос убаюкивал почти не хуже Пламени Такеши. «Интересно, какой голос у взрослого Реборна? Он похож на голос Хаято? Или он выше? Или ниже?» Детский голос что-то сказал. Тсуна, начиная просыпаться, попросила его повторить. Её ласково ткнули дулом пистолета в щёку, и звонкий детский голосок весело сказал: — Тсуна, я в последнее время как ни вернусь, так ты в постели с каким-нибудь парнем лежишь, а иногда даже не с одним. — Отстань. — Она, не открывая глаз, отвела от себя пистолет Реборна. — Не желаю слышать это от человека, который сам меня на ночь к парню отправил, да ещё и пижамку для этого самую откровенную выбрал. — Я не выбирал её — что первое попалось, то и взял. Не имею привычки копаться в нижнем белье юных девушек. Тсуна резко открыла глаза. — Так, стоп — с каким ещё парнем?! — Это я, Десятая, — ответил Хаято. — Извини: ты уснула, и я тоже засыпать начал, вот и… Тсуна обернулась, обнаружила Хаято лежащим у неё за спиной и успокоилась: он был там один. «Тц! Можно подумать, мне впервой. Хибари-сан после боя Дождя так же поступил, только спали мы втроём, а не вдвоём». — …и Хару скоро должна вернуться, — беззаботным тоном вещал Реборн, устроившись на стульчике. Тсуна и Хаято синхронно подскочили. — Где Хару?! — О, проснулись наконец? — Реборн улыбнулся. — Я рад. Хару должна вернуться четырнадцатого августа, так что не волнуйтесь: все ваши милые летние приключения останутся тайной за семью печатями. — Очень смешно, — проворчала Тсуна, садясь на кровати и пытаясь хоть как-то пригладить растрепавшиеся со сна волосы. — Ты с Девятым поговорил насчёт Мукуро? — Да. Но сначала о Наги: если ты официально предложишь ей стать частью Семьи, а она согласится, проблем не будет. Дон Тимотео, его Хранители, консильери и Вария улетают в Италию завтра и Наги они возьмут с собой. Так что тебе с ней поговорить надо будет сегодня же. — А она согласится? А если да, то она хоть понимает, во что ввязывается? — Всё она понимает, Тсу-чан. Поверь, она понимает это гораздо лучше, чем Рёхей или Ламбо. Кстати о Ламбо: его дон Тимотео тоже заберёт с собой, чтобы потом отправить к Бовино. — Ламбино уже завтра уедет? — переспросил Хаято. — Так быстро? Реборн кивнул. — И вам с Бьянки затягивать не стоит: быстрее сделаете — быстрее отвяжетесь от прошлого. Тсуна начала загибать пальцы. — Девятый уедет завтра и заберёт с собой Варию, Ламбо и Наги. Такеши и Рёхей тридцать первого уедут в свой спортивный лагерь. Хаято и Бьянки тоже скоро уедут, потому что их отец вызвал. Думаю, Шамал не оставит их одних, с ними поедет. — Правильно думаешь: Бьянки и Хаято всё-таки ещё дети — они не способны серьёзно противостоять своему отцу. — Ой, синьор Реборн, мы не такие беспомощные! — Конечно, вы не беспомощные. Но и не настолько сильные пока что. Хаято поджал губы, но промолчал. А Тсуна вздохнула. — Придётся нам тут с тобой и мамой втроём куковать. А, ещё с Хибари-саном. Но вряд ли он нас навещать будет. Реборн глянул на неё хитро из-под шляпы. — А ты его спроси. — Нет уж. Перебьюсь как-нибудь, большое спасибо. — Она разгладила белую ткань платья на коленях. — А что насчёт Мукуро? Реборн резко помрачнел. — С ним сложнее. Девятый согласен с тем, что Мукуро надо освободить, и, как ни странно, Нуга в этом его и нас поддержал. Но, Тсуна, он совсем не будет нам помогать — даже косвенно, неофициально. Никак не будет. Зато явно намекнул, что Десятая вольна приказывать что пожелает своим Хранителям, Варии и своему консильери. — Меня это почему-то не радует, — пробормотала Тсуна. — Такая ответственность… — И правильно, что не радует. Если перевести слова Девятого с дипломатического на человеческий… В общем, если ты заваришь эту кашу и вас раскроют, Варии, мне и Хранителям, может, даже и не будет ничего, а вот ты как минимум статус наследницы потеряешь, а как максимум сама отправишься в Вендикаре. Тсуну передёрнуло. Хаято тут же обхватил её за плечи. — Вы что такое говорите, синьор Реборн? Она же прямой потомок Вонголы Примо, родная дочь консильери Девятого — и её в Вендикаре? — Прямого потомка Тумана Примо и Облака Секондо Виндиче забрали совершенно спокойно — думаешь, их остановит память о самом Примо? — Что? — Что слышал. — Реборн вздохнул. — Я вам завтра покажу фотографию, где запечатлены все Хранители первого поколения Вонголы. Увидите Туман Примо — сами всё поймёте. Мукуро и Деймон почти на одно лицо. — Ох. — Хаято посмотрел на Тсуну. — Значит, он обязательно нужен Десятой, да? — Он не поэтому и не только ей обязательно нужен — он всем нам нужен. Он уже соединил себя с нами, Хаято, почти со всеми из нас. И кое с кем — особенно крепко. — Об этом можете не говорить, — буркнул Хаято. — Сам вижу. То-то Хибари обрадуется. — Что? — Настала очередь Реборна удивляться. Хаято коротко пояснил ему про красную нить и свои ощущения, и Реборн, некоторое время попялившись на него круглыми, как толстые маслины, глазами, вдруг рассмеялся. — Вот что значит — впервые в жизни встретить Ураган Сердце Неба. Я слышал про эту способность, но понятия не имел, как она выглядит на практике. Теперь знаю. — И что это за способность? — Способность видеть настоящую любовь. Ты Ураган — это Пламя страсти по сути своей. Ты Сердце Неба — ты гармония. Страсть и гармония — это любовь. И ты сильное Сердце, если можешь видеть любовь. — То есть мне от этого не избавиться? — тихо спросил Хаято. Реборн аж шляпу приподнял. — А зачем? Это же удивительная способность. — Я не хочу, блин, знать, кто с кем любовью связан! А если кто-то прямо спросит, то не хочу в морду получать из-за того, что ему ответ может не понравиться! — А почему он может не… О-о-о! — Глаза Реборна расширились, как у влюблённой кошки. — Ты видишь, с кем связан Кёя? Ты сказал, что он не обрадуется, если узнает, что Мукуро кое с кем связал себя особенно крепко… Che diavolo, Мукуро! — Реборн застыл на секунду прижизненным памятником самому себе, а потом снял шляпу и закрыл ею себе лицо. Плечи его затряслись — Тсуна испугалась, что ему стало плохо, но почти сразу поняла, что он беззвучно смеётся — только изредка слышались из-за дрожащей шляпы приглушённые всхлипы. — Либо синьор Реборн с ума сходит, либо я вообще ничего не понимаю, — констатировал Хаято. Тсуна сочувствующе погладила его по голове. А Реборн, отсмеявшись, снова надел шляпу. — Прости, Хаято. Я не схожу с ума, просто тут такая забавная ирония судьбы вырисовывается… Я должен кое-что проверить, чтобы окончательно убедиться, а потом вам её объясню. — Да уж пожалуйста. — Тсуна потёрла лоб. — А то мы сами от твоих выкрутасов крышей поедем. — На себя посмотри: сначала одежду с себя перед парнем скидываешь, а потом возмущаешься, что тебя одетую с ним в одной постели спать заставили. Или, — он поднял брови, — потому и возмущаешься, что одетую?.. Хотелось вытащить из-под подушки ремень Реборна и отходить его как следует прямо сейчас, не обращая внимания на выстрелы в процессе. А вместо этого пришлось лицезреть квадратные глаза Хаято и рассказывать ему про глупость, что Тсуна некогда учинила в особняке Джигов. — И зачем ты это сделала? — осторожно спросил он, когда Тсуна закончила свой немного корявый рассказ. — Сама не знаю. Наверное, меня просто бесила его самоуверенность и мне хотелось как-нибудь сбить его с толку. Получилось, кстати. — Она усмехнулась. — Я действовала наверняка. — Да уж. — Хаято слабо улыбнулся и вдруг слегка взъерошил ей волосы. — Я же говорил тебе, Десятая, — у тебя такая энергетика, и ты так себя ведёшь иногда… Я не так сильно удивлён твоим поступком, как должен был бы. — Почему?! — Потому что это называется «темперамент», — подсказал Реборн. — Ты темпераментная, Тсуна, — во всех смыслах. И Хаято, как Ураган и как парень, это чувствует. «Ну заебись теперь. Восемь лет чуть не спотыкались об меня, не замечая, — а теперь поди ж ты, темпераментная. Ага, верю». — Так, на фиг это пока что. Это, получается, что же, мы должны будем спасти Мукуро сами, но если облажаемся, я к нему присоединюсь? — Возможно, от настолько строгого наказания Девятый тебя всё-таки убережёт. Но наследницей ты однозначно быть перестанешь. — А ребята? Что будет с моими Хранителями, с Варией, с тобой, если мы налажаем? — Вряд ли с нами будет что-то серьёзное, ведь мы просто подчинялись своему боссу. Быть верным боссу, каким бы он ни был, — это правильно в глазах Виндиче. — Мне надо подумать, — сказала Тсуна, слезая с кровати. — Я пойду погуляю, голову проветрю. А то время только десять, а уже столько всего произошло, что капец. — Конечно, иди. — Реборн снял шляпу и расстегнул пиджак. — А я вздремну пока что: полночи с Занзасом не спали, вспоминали прошлое. — О, я хочу послушать потом, — бросила через плечо Тсуна, уже стоя на пороге. — Я ушла. — Удачно тебе подумать. Когда за ней закрылась дверь, Хаято и Реборн переглянулись. — Вызывай Мукуро. Надо поговорить. * * * В задумчивости Тсуна не сразу поняла, что ноги понесли её в сторону того самого парка, где она тренировалась, чтобы победить Занзаса. Беготня с Пламенем, рукопашные схватки с Базилем и Бьянки, отрабатывание техник Неба, что показывал ей отец, — всё это казалось таким далёким, словно происходило вечность назад, да и не с нею вовсе. Вспомнив об отце, Тсуна вдруг испугалась, что он окажется в парке, и развернулась на сто восемьдесят градусов. Пришлось снова пройти мимо собственного дома, мимо дома Миура, дома Бьянки и Хаято. Но её никто не окликнул, и ноги в светлых сандалиях продолжили шагать дальше. Можно было свернуть вправо и попасть в психбольницу, свернуть влево — и добраться до школы. Тсуна усмехнулась невесело: забавный выбор. И потому она продолжила идти прямо. И шла бы так, наверное, до самого конца Намимори, если бы перед ней прямо в асфальт не воткнулся вдруг небольшой изящный нож, прилетевший откуда-то сверху. Тсуна инстинктивно отпрыгнула назад и задрала голову — увидела, как из окна второго этажа большого современного дома ей улыбается светловолосый парень в короне. — Бельфегор? — Привет, донна~ Ну как, хорошо я поздоровался? Тсуна перевела взгляд на нож. — Ты что, подкарауливаешь меня, чтобы убить? Зачем? — Ши-ши-ши, малявка самоуверенная, — хотел бы я тебя убить, уже убил бы. Живу я тут. Мы все живём. — Он кивнул вбок. — Хочешь зайти? «Зайти в дом профессиональных убийц, куда меня приглашает самый натуральный сумасшедший? Конечно, почему бы и нет!» — А ты один дома? — Нет, мы все дома. И даже с гостем. — Он наставил на неё нож, который, абсолютно не напрягаясь, вытащил из рукава длинного полосатого джемпера — сине-белого на этот раз. — А ты не такая дура, как я посмотрю. — Благодарю за комплимент. — Тсуна отвесила ему издевательский поклон и подошла к калитке. Бельфегор вдруг крикнул: — Ничего не трогай — я сам выйду и тебе открою! Тсуна послушалась: задумалась вдруг о том, что не могут же профессиональные мафиози жить в доме, в чей двор может попасть первый встречный. Бельфегор вышел из дома — довольно высокий, в белых льняных брюках и полосатом джемпере с длинными рукавами, с босыми ногами и короной на голове. Прошёл, пританцовывая, по мощённой булыжником дорожке и, прежде чем открыть калитку, быстро пробежался пальцами в районе щеколды. — Тут несколько проволочек хитрых есть. Попытаешься открыть — взорвёшься. — Ага, я что-то такое и предполагала. — Тсуна заглянула ему за спину. — Дорожка тоже непростая? — Дога-адливая донна~ — Бельфегор распахнул калитку и, схватив Тсуну за руку, дёрнул её на себя. — Слушай внимательно: ступай точно за мной, на те же плиты наступай, что и я. — А неважно, наступать на середину или на край плиты? — Нет. Главное, за границы не выходи. — А неважно, насколько сильно можно ступать? Можно и на цыпочках красться, и прыгать? Бельфегор смерил её взглядом и скривил губы в улыбке. — Я смотрю, синьор Реборн тебя уже многому научить успел. Неважно, донна, — просто ступай за мной. Он так и не выпустил её ладони — вёл Тсуну за собой, держа её за руку. Она послушно ступала за Бельфегором и впервые не боялась его. Подумала даже, что это приятно — просто идти за парнем, который тебя ведёт. Перед самым порогом Тсуна напряглась, но никаких ловушек там не оказалось, а Бельфегор отпустил её, едва они ступили на деревянный пол. Тсуна поспешно стащила сандалии, а Бельфегор, когда она наконец выпрямилась, положил ей ладонь на голову. — Мелкая ты какая, хм. — Отстань. Мне всего тринадцать. — Я в тринадцать выше был. — Разумеется — ты же парень! — Хм, и правда. «Он чё, об этом иногда забывает, что ли?» Тсуна сердито сбросила с себя его руку и сделала пару шагов, не глядя. Чуть не споткнулась о первую ступеньку лестницы и задумчиво проследила её взглядом до второго этажа. Кто-то рассмеялся хрипло, и Тсуна узнала голос. — Там Занзас? Наверху? — Ага. Он там с Ганауче. — Ганауче? — Гроза девятого поколения. Я слышал, это он нашёл маленького босса, привёл его в замок и заботился о нём, пока малыш Реборн не появился. — О-о. Пойду поздороваюсь. Бельфегор равнодушно пожал плечами, вытащил из-под джемпера очередной стилет и ушёл во вторую по счёту комнату слева — судя по паре мишеней, которые Тсуна видела со своего места, это был тренировочный зал или типа того. Пока Тсуна поднималась по лестнице, она так и не услышала других звуков, кроме звона ножей, втыкающихся в мишень, и голоса Занзаса — теперь он не смеялся, а говорил что-то, но слов Тсуна разобрать не могла. Зато смогла определить, в какой комнате он находился — в четвёртой справа, если считать от лестницы. …Конечно, она понимала, что врываться в комнату без стука — это неприлично. Но пристало ли наследнице Вонголы в доме Варии скромненько стучать в дверь — тем более раз та и так уже была приоткрыта? Тсуна аккуратно стукнула пару раз для приличия, услышала громкое «Да войди ты уже!», удивилась радушию Гана… э-э-э, синьора Чеккини и мягко толкнула дверь. Она открылась плавно, но быстро и от души — Тсуна всё смогла рассмотреть. И только мысль шальная мелькнула: «Кажется, входить сказали не в комнату. И не мне». Огромная кровать слева от входа, боком к нему. И двое мужчин на кровати: Ганауче (это ведь он, да?) стоял на четвереньках, низко опустив голову, практически вжавшись лицом в подушку. Из одежды на нём была только белая рубашка — расстёгнутая, распахнутая, задранная чуть ли не до лопаток. А позади Ганауче стоял Занзас. На коленях, плотно прижавшись к нему. «Ох… Не только прижавшись. Ой, мамочки, это же он…» Занзас вот был в одежде: брюки спущены до колен, а у тёмно-красной рубашки только несколько нижних пуговиц расстёгнуты. Тсуну ни один из мужчин не заметил: когда она распахнула дверь, Ганауче ахнул, зажав в кулаке угол подушки, а Занзас низко застонал, почти зарычал. Тсуна боялась, что у неё глаза из орбит выпадут, но стояла словно заворожённая, не в состоянии двигаться — в отличие, между прочим, от этих двоих. И вдруг сильная рука обернулась вокруг её талии, а другая зажала рот. Глаза Тсуны ещё расширились, мир кувырнулся перед глазами, и её дёрнуло назад. Кто-то выругался по-итальянски, и Тсуне внезапно стало хорошо: так ругался Хаято. А запах такой был у Такеши. Она осторожно подняла руку и погладила пальцы, всё ещё зажимавшие ей рот: не знала, как по-другому показать Скуало, что узнала его. — Орать не будешь? — тихо, но сердито спросил он. Тсуна слегка покачала головой. Потом подумала — чуть раскрыла губы и поцеловала ладонь. Скуало зашипел и мгновенно её выпустил. — Ты что творишь, совсем уже?! — Быстро, но бесшумно и плотно закрыл дверь, за которой остались Занзас и Ганауче, и схватил Тсуну за руку. — Господи, ну за что мне ещё одна извращенка на мою голову? — Он куда-то потащил её за собой, и Тсуна не смогла промолчать: — За сотни убитых тобой людей. То ли ещё будет! — Заткнись, нахалка мелкая! — Ты как с боссом своим разговариваешь?! — Не ори, блин! — Они прошли влево мимо парочки дверей, а вот третью Скуало открыл и бесцеремонно втолкнул Тсуну в неожиданно светлую комнату. Закрыл за собой дверь, привалился к ней спиной и выдохнул с заметным облегчением: — Вот, теперь можно. Объясни-ка, какого даху ты вообще в нашем доме делаешь, да ещё и за боссом подглядываешь? — Ни за кем я не подглядывала! Бельфегор сказал, что Занзас сейчас с синьором Чеккини и что именно синьор Чеккини его в своё время нашёл и вроде как вырастил, — я же не могла подумать, что они таким заниматься будут! — Да ты… — Скуало резко осёкся, а потом снова выругался — этих слов Тсуна от Хаято не слышала. — Ладно, ты права: никто такого не подумает про воспитателя и воспитанника. А я слишком много времени провёл с Занзасом, блин! — Он потёр переносицу, а Тсуна наконец-то смогла его спокойно рассмотреть. Высокий — чуть выше Такеши, Скуало сейчас был одет в белую футболку с коротким рукавом и светло-голубые джинсы. Длинные волосы были завязаны в высокий хвост, а по бокам были выпущены две пряди, спускавшиеся чуть ниже ключицы. Тсуна невольно залюбовалась и в себя пришла, только когда Скуало её окликнул: — Ты там уснула, что ли? — Неа. На тебя засмотрелась. Тебе очень идёт эта причёска, ходи всегда так. Скуало воздухом подавился. А потом закрыл лицо ладонью. — Господи, ну ЗА ЧТО!.. — Чего ты? Я со второй нашей встречи тебе завидую: такие волосы шикарные! — В доказательство своих слов Тсуна подошла к нему и взяла в руку прядь, пропустила мягкие серебристые струи меж пальцев. — Они от природы такие прямые? Как ты за ними ухаживаешь? — В светло-серых глазах отразилась почти паника, и Тсуна нахмурилась. «Хаято постоянно говорит, что женщин не понимает, а я вот сейчас в упор не понимаю этого Скуало — чего он так нервничает? Это у меня, блин, стресс, это я не ожидала, что на моих глазах оживёт сцена из яойной манги!» — Перестань, донна, — прошептал Скуало. Тсуна вздохнула. — Ты просто ужас какой странный. И совсем не похож на Такеши, хотя пахнешь почти так же, как он, — водой и металлом. — Это потому что мы оба Дождь и мечники. — Ага. Но он меня не боится. — Я тебя не боюсь! — А что ты делаешь? Скуало сощурился. — Прямо сейчас? Очень сильно хочу выкинуть тебя в окно. Тсуна засмеялась было, но тут же умолкла: Скуало был абсолютно серьёзен. — Ты так и не сказала, какого ёкая к нам припёрлась. — Я не припёрлась — я просто шла по улице, и меня увидел Бельфегор и пригласил к вам в дом. Скуало выгнул бровь. — Бельфегор? Пригласил? — Ну, сначала он метнул нож в асфальт передо мной. А потом да, пригласил. — И ты с ним пошла? — Ну да. Я спросила, один ли он дома, а он сказал, что вы все здесь и даже с гостем. Скуало вздохнул и открыл дверь. — Ты к кому-то конкретному хотела зайти? — Нет. Да. Наверное, к Занзасу, но ему сейчас явно не до меня… — Пойдём, отведу тебя к Луссурии. Я тебе нянькой не нанимался, а с Бельфегором так не делай больше. Скуало вышел в коридор и шагнул вправо, к соседней двери, мимо которой они прошли, когда уходили от комнаты Занзаса. Тсуна поспешила за ним. — Как? — Не оставайся с Белом наедине. — Скуало постучал в дверь. — Он может странно отреагировать на девушку. Тсуна невольно хихикнула: а то она не знала, как парни могут на девушек реагировать! Скуало хмуро посмотрел на неё. — Знать не хочу, о чём ты подумала, но я не о том говорю. Ты думаешь, Бельфегора зря Принцем-Потрошителем называют? Он с двенадцати лет предпочитает потрошить именно девушек: ему интересно, как вы устроены и чем отличаетесь от парней. — Так обычно это другим способом изучают… — еле выдавила из себя Тсуна. Скуало усмехнулся невесело. — Да, обычно другим, куда более приятным для девушек. И изучают внешние различия, а не внутренние. Но у Бельфегора глубокие проблемы с психикой — и здесь у него тоже выверт. Я уже наорал на босса из-за этой дури, которой нас во время битвы Неба обдолбали: Бельфегор стал задавать вопросы, и мне приходится на них отвечать. Боюсь, однажды он захочет остаться с девушкой наедине, чтобы сделать с ней то, что парни обычно делают с девушками… — Скуало прислонился головой к двери, уставился невидящим взором куда-то мимо Тсуны. — Но кто может гарантировать, что сделает он именно это, а не то, что привык делать всегда? Июль стоял на редкость жаркий, но у Тсуны холодок по плечам пробежал. Она поёжилась. — Зачем ты мне это рассказываешь? — Затем, чтобы ты не лезла куда не следует. Не хочу видеть твои кишки по стенам и отвечать за это перед боссом и Реборном. Тебе всё ясно? — Д-да. А как же Адельхейд-сан тут живёт? — Адельхейд — профессионал. У неё в голове мозги, а не розовый зефир вместо них. — Дверь открылась, и на пороге появился Луссурия. — Кто-то сказал «зефир»? Скуало толкнул Тсуну так, что Луссурии пришлось поймать её, чтобы она в него не врезалась. — На. Пришла к боссу, а он у себя с Ганауче. Займи её чем-нибудь, чтобы Белу под руку опять не попалась и не потащилась снова за боссом подсматривать. — Я не подсматривала! Скуало закатил глаза, развернулся и пошёл к себе. Тсуне очень хотелось вдарить ему вслед Пламенем, но она сдержалась. Тем более что тепло всё ещё державшего её Луссурии так сильно напоминало ей тепло самого близкого ей человека. — Алетто напугал тебя, донна? — Луссурия улыбнулся, отводя с лица Тсуны взлохмаченную чёлку. — Не суди его строго: он всегда обо всех беспокоится, но не всегда умеет делать это правильно. — Он сказал, что хочет выкинуть меня в окно, — наябедничала Тсуна. Луссурия засмеялся и, чуть спустив очки, взглянул на неё поверх них. — А для тебя это было бы проблемой, а, Хранительница Неба? — …Вообще-то нет. Покажешь мне дом? — С превеликим удовольствием, донна. * * * Странно, но особняк Варии снаружи не казался большим — а внутри был как целый дворец. Тсуна уже начала думать, что к дому приложили Пламя Тумана, но Луссурия убедил её, что дело было исключительно в грамотной планировке. — Как же мы могли бы использовать Туман, донна, если я, Леви и босс видим сквозь его иллюзии? — А почему именно ты, Леви-А-Тан и Занзас? — Потому что мы выросли вместе и под крылом Девятого поколения. Они были на террасе позади дома. Тсуна сидела на высоком барном стуле, перед ней висело зеркало, прицепленное к деревянному столбику, и в него Тсуна могла видеть, как Луссурия колдует с её волосами, — она во время прогулки по дому мельком пожаловалась, что волосы у неё вечно лохматые, и Луссурия вдруг предложил сделать ей гладкую укладку. Тсуна удивилась, но согласилась. И теперь вот уже минут сорок сидела на стуле, в нетерпении болтая ногой, ожидая, пока Луссурия закончит. — А каким Занзас в детстве был? — Таким же, как и сейчас, — неуёмным. Ему шесть было, когда дон Тимотео привёз его в замок. — А Бельфегор сказал, что это был Ганауче. — Ганауче был первым из нас, кто увидел Занзаса и его «сияние» — так маленький Зани называл своё Пламя. Он не знал тогда, что это значит, но его Пламя спасло его от жестокости отчима. А Ганауче сразу понял что к чему и сообщил об этом дону Тимотео. Так и вышло, что в шесть лет Занзас оказался в замке Вонголы. Взрослые намучались с ним страшно — сначала сам Ганауче и дон Тимотео, потом синьор Реборн. Но они обожали его, и мы с Леви тоже. Занзас такой человек — его либо страстно любишь, либо искренне ненавидишь. Третьего не дано. — А ненавидят его кто? Мой отец и Нуга? — Не только. Недоброжелателей у Занзаса хватало с самого начала, а дипломат из него так себе, так что они очень быстро превращались во врагов. Но дон Тимотео и синьор Реборн в нём всегда души не чаяли, и раз уж ты, юная донна, тоже добра к нему, я думаю, всё теперь у нас будет в порядке. «Ну да. Сказал же Реборн: если спалимся при побеге Мукуро, пиздец только мне будет, а не вам». — Готово, донна~ Тсуна, до того слишком уплывшая в свои мрачные мысли, чтобы замечать хоть что-нибудь вокруг, наконец-то соизволила сфокусировать зрение на своём отражении в зеркале. Увидела себя — и ахнула. — Это я?! — Конечно, донна. — Луссурия взял небольшое зеркало на ручке и повернул его так, чтобы Тсуна смогла увидеть, как её причёска смотрится сзади. — Нравится? — Конечно, блин! Спасибо, ты волшебник! — Будет тебе, донна~ Волосы Тсуны были выпрямлены и забраны в высокую причёску — такую обычно взрослые женщины носили, но сейчас Тсуне было всё равно: она не могла нарадоваться тому, какими гладкими и послушными стали её вечно растрёпанные лохмы. «Я похожа на юную леди», — подумала она. — А маленькая красавица-то и не маленькая уже, — услышала она голос Занзаса. — Привет, Ёши. Наверное, после сцены, что Тсуна увидела утром, Занзас должен был бы её смущать, но она ни капли замешательства не ощутила — обернулась к нему и улыбнулась так лучезарно, как только смогла. — Привет ещё раз. Смотри, какую причёску мне Луссурия-сан сделал. — Да уж вижу, — усмехнулся Занзас, подходя ближе. — Как на свадьбу прямо. Слишком официально для такой юной девушки. — Он коснулся пальцами щеки Тсуны, скользнул ей за ухо и быстрым и точным движением выпустил из причёски одну тонкую прядь. — Завить её надо: прямая не смотрится. — Не знал, что ты настолько разбираешься в женских причёсках, босс. — Я и не разбираюсь. И предпочитаю их разрушать, а не создавать: в постели идеальность неуместна. Тсуна отвела взгляд и услышала тихий смешок. — Я тебя смутил? Извини. Второй раз уже за сегодня. — Тсуна вскинула голову, и Занзас кивнул. — Да-да, Скуало отругал нас с Ганауче. Извини, я не думал, что в наш особняк ещё кто-то забредёт, тем более ты. — И ты меня извини. Я тоже случайно. — Ну, значит, мы квиты. На террасе уже становилось жарко: время близилось к полудню. Занзас утащил Тсунаёши в ближайшую комнату и, велев Луссурии оставить их одних, закрыл дверь. Тсуна удивлённо огляделась: комната была пуста настолько, что даже ей, японке, она казалась абсолютно безжизненной. Тихо гудящий кондиционер на правой стене да широкое окно прямо напротив двери — вот и все интересности. К окну-то Занзас её и подвёл — забрался на подоконник и Тсуну на него усадил: поднял её, абсолютно не напрягаясь, и устроил у себя между ног, прижав Тсуну спиной к своей груди и обняв её так, словно решил стать ей живой клеткой. Тсуна покраснела слегка, но Занзас проделал всё это быстро, молча — как будто так и надо. Сидеть в обнимку, наверное, было бы жарко, но кондиционер в комнате явно работал уже давно, так что Тсуна почувствовала себя на редкость уютно. Положив голову Занзасу на плечо, Тсуна закрыла глаза и улыбнулась. — Навевает воспоминания, — сказал Занзас. — Только ты тогда была совсем маленькая и сильно лохматая. Тсуна вздохнула. — Хорошо тебе — ты-то помнишь. А я вот кроме тех слов твоих и не помню, считай, ничего. Ну, ещё помню само ощущение, каково это — когда тебя маленькую взрослый мужчина в парк ведёт. — Мне шестнадцать было — какой я, на фиг, взрослый? — Мне так казалось. — Забавно. — В голосе Занзаса слышна была улыбка, а потом он заговорил сердито: — Чёрт, из-за этой блядской причёски не могу как следует к тебе прижаться — бесит. Распустить бы её к хуям… — Не трогай! — взвилась Тсуна. — Она такая аккуратная, и Луссурия-сан так старался — пусть ещё побудет. — Ладно-ладно, не вопи. Вдруг в дверь постучали. Тсуна всем телом ощутила, как напрягся Занзас, и открыла глаза, но голос, донёсшийся из-за двери, принадлежал Хаято: — Ёши-чан, ты здесь? Я могу войти? — Мукуро? — Да, можешь, — быстро сказал Занзас. Надо было признать, Мукуро в теле Хаято смотрелся органично, хоть образ Наги и шёл ему больше. Хаято нельзя было отказать в манерах, но то изящество, которое проявлялось в движениях Мукуро, было куда выше уровнем. «Словно он с рождения аристократ, а не полжизни по тюрьмам», — думала Тсуна, наблюдая, как Мукуро подходит к ним с Занзасом и кланяется. — Ёши-чан, дон Занзас, прошу прощения, что помешал вам. — Не помешал, — отмахнулась Тсуна. — Что случилось? Мукуро бросил быстрый взгляд на Занзаса. Тсуна поняла. — Говори. При нём можно. — Твой прекрасный Туман мне не доверяет? — Занзас картинно приложил ладонь к груди. — Ох, я ранен в самое сердце. — Извините, дон Занзас. Ёши-чан, меня вызвал дон Хаято. Он и синьор Реборн объяснили мне ситуацию. Ты сильно рискнёшь, если всё-таки решишься меня вытащить, но дон Хаято сказал, что я тебе нужен. — Это тебе Хаято сказал? — Да. И он тебя слышит сейчас, Ёши-чан. — И что? — Он понимает: твоя реакция объяснима. Но он обещает впредь меньше думать о своих личных симпатиях и антипатиях и больше — о твоих интересах и интересах Вонголы в целом. — Какой прекрасный и ответственный юноша. — Занзас задумчиво окинул взглядом фигуру Хаято. — Я бы так не смог. — Не сомневаюсь, дон Занзас. Он рассмеялся. — Да ты ещё и забавный. И чего вы втроём там надумали? Я знаю, что старик нам помогать не будет, а Ёши окажется в огромной жопени, если дело не выгорит. Что предлагаете? — Дон Хаято высказал одну идею, и мы с синьором Реборном согласились, что это будет наиболее разумный вариант. Ты, Ёши-чан, при помощи Варии и своих Хранителей попытаешься вызволить меня из Вендикаре. Но, если у тебя не получится, я возьму вину на себя — скажу, что затуманил твой разум. Тогда тебя если и накажут, то хотя бы не строго. — А как же ты? Мукуро усмехнулся. — А что они ещё со мной могут сделать? Я уже в аду. — Это ты так думаешь, — сказал Занзас. — Я только навскидку семь вариантов могу предложить, а уж если поразмышлять как следует… Или обратиться к кому-то вроде Бела — человеку с покорёженной психикой. Или к кому-то вроде Вайпер — с её-то опытом. — Возможно, вы правы, дон Занзас. Но я готов рискнуть. — Зато я не готова, — пробормотала Тсуна, передёргивая плечами и понимая, что дело вовсе не в работающем кондиционере. — Я не могу оставить тебя в тюрьме, не хочу потерять статус наследницы и уж тем более сама в тюрьму попасть — но едва ли я смогу спать спокойно, если тебе сделают хуже из-за меня. — Не из-за тебя, Ёши-чан. Ты не виновата в том, что со мной случилось. И я очень ценю, что ты — вы все — ради меня готовы сами совершить преступление. Но как раз потому, что всё это из-за меня и ради меня, и отвечать в случае неудачи должен именно я. В конце концов… — Он слабо улыбнулся. — …я ведь должен защищать тебя, да? Как твой Хранитель? Возразить на это было нечего — Тсуна сдалась. Мукуро поблагодарил её и закрыл глаза — а открыл их уже Хаято. — Вот и договорились, Десятая, — серьёзно сказал он. Тсуна кивнула. — Да. Как бы мне не пожалеть потом об этом. Хотя знаешь… Это мой единственный шанс не пожалеть. * * * Дон Тимотео с Хранителями, Вария, Наги и Ламбо уезжали следующим утром из особняка Джиг — Тсуна и её Хранители провожали их в полном составе. Было только девять часов утра, и окна в огромной главной гостиной дома были нараспашку. Щебетали птицы, и в любое другое время Ламбо непременно побежал бы наблюдать за ними, но сейчас он с рук Хаято не слезал и только повторял, как будет по всем скучать. — По дяде Тони я тоже скучаю. — Шмыгнул носом. — Но здесь Хаято-нии, маман, Тсуна-нээ, Такеши-нии, Кёя-нии — как же я без вас буду? — Ой, не драматизируй. — Реборн, одевшийся по случаю официальной встречи в привычный строгий костюм, раздражённо обмахивался веером. — Ты ещё и вернёшься раньше всех — уже десятого. Маман и Тсуна даже соскучиться не успеют. — Реборн, ты злой! — Согласна, — возмутилась Тсуна, гладя Ламбо по голове. — Не слушай его, малыш, — знай, что я уже скучаю. Реборн состроил гримаску, и Тсуна усмехнулась: хорошо ему — он-то на руках у Занзаса сидел, а тот спиной к Девятому поколению стоял. Дон Тимотео, Бауч Крокент и отец сидели на длинном белом диване, Ганауче изо всех сил пытался разговорить Наги, а Койот Нуга стоял в стороне и задумчиво смотрел в сторону Хаято, Тсуны и Занзаса. — Хаято, подойди ко мне, — вдруг сказал он. Хаято неуверенно глянул на Тсуну, и она кивнула. Ламбо попросил поставить его на ноги и тут же побежал обниматься с Хибари. — Синьор Нуга? Хаято стоял перед ним, а старик разглядывал его с прищуром. — Реборн сказал, у тебя Ураган Сердце Неба. Скажи, ты видишь нити истинной любви? — Кто вам рассказал? — осторожно переспросил Хаято. Нуга кивнул. — Значит, видишь. Никто мне не рассказывал, мальчик, — но мне доводилось пару раз общаться с твоей матерью. Твоё Сердце — это у тебя от неё. — Склонил голову набок. — Скажи-ка, с кем из Хранителей ты ближе всего, если не считать Неба? Хаято смотрел на него исподлобья, а потом сказал тихо: — С… с Дождём, наверное. И с Грозой. — Такеши Ямамото, подойди к нам. Он разрешения у Тсуны не просил — сразу подошёл и встал рядом с Хаято. Нуга меж тем взял Хаято за левую руку и высоко задрал рукав его длинной белой рубашки. — Коснись его, Такеши. Положи ладонь ему на локоть, прижми пальцы к обнажённой коже. — Что? — тихо спросил Хаято. Нуга вытащил из кармана широкое кольцо с голубым камнем, так похожим на камень в вонгольском кольце Дождя. — Зачем это? — Хочу кое-что проверить. Такеши взял Хаято за локоть. И, как только Нуга надел на палец Хаято кольцо с голубым камнем, оно тут же вспыхнуло маленьким, но ярким Пламенем Дождя. — Замечательно, — сказал Нуга. — Гроза и Облако, подойдите. Левую руку Хаято украсили ещё два кольца — с зелёным и фиолетовым камнями соответственно. Ламбо и Хибари Нуга тоже попросил коснуться Хаято — к Пламени Дождя присоединились Гроза и Облако. — Солнце и Туман, подойдите. Пять пальцев на руке — пять колец — пять типов Пламени. — А теперь отпустите его все, разорвите с ним контакт, — сказал Нуга. Все послушались. А Пламя осталось. Хаято в изумлении поднял перед собой ладонь и растопырил пальцы, разглядывая пять горящих Пламенем колец. — Что это? — Знак, что ты можешь управлять всеми типами Пламени. Признаю: ты очень сильное Сердце Неба. Реборн сделал правильную ставку, когда выбрал тебя. Хаято, прекрасный умный Хаято просто стоял и глупо хлопал глазами. Реборн довольно улыбался на руках у Занзаса. * * * Прощание вышло скомканным и неуклюжим: дон Тимотео сказал несколько тёплых слов, Нуга кивнул словно бы в знак подтверждения, отец промолчал, а вот Ганауче так расчувствовался, что чуть не расплакался. У Ламбо тоже глаза на мокром месте были, и Тсуна уже начинала опасаться, что оба Грозы разрыдаются и ебанут особняк молнией — вода и электричество ведь очень плохое сочетание, не так ли? Занзас обнял Тсуну, расцеловал Реборна в щёки, зачем-то попытался обнять Хибари, чуть не получил удар тонфа в солнечное сплетение и рассмеялся. — А ты всегда такой строптивый, да? — Не прикасайся ко мне. — Что, сам хочешь меня потрогать? Я только за~ — Дон Занзас… — простонал Хаято. Занзас удивлённо обернулся к нему. — Чего это ты вдруг так официально? Хаято закрыл глаза и страдальчески поморщился. — Не обращайте внимания — я тут о своём. — А давайте выпытаем из него всё, когда вернёмся, — предложила Адель, покручивая в пальцах железный веер так, словно бы он ничего не весил. — Ну, кто кого любит. — Не смейте трогать Хаято, — сказала Бьянки. Адель развернула веер и замахала им. — Ну что ты, донна Бьянки, — у меня и в мыслях не было ему вред причинять. Но можно ведь воспользоваться средством, которое босс применил к нам во время Битвы Неба… — Не надо его применять! — взвизгнул Хаято. Все уставились на него. Луссурия сцепил пальцы в замок и потянулся, демонстративно скрипнув суставами. — Предпочитаешь старые-добрые пытки? Устроим! Тсуна засмеялась. Хибари посмотрел на неё как на дуру, Бьянки — как на предательницу, а Хаято — так, словно у неё вдруг вторая пара ушей выросла. А потом Такеши засмеялся тоже. — Я буду по вам скучать, ребята. — Ага, — согласилась Тсуна. Теперь на неё как на предательницу смотрел Хаято. Такеши меж тем, воспользовавшись отстранённостью тихо-мирно сидевшего в кресле Скуало, быстро наклонился к нему и поцеловал в щёку. Тот от неожиданности аж кресло чуть не перевернул. — ВРРРРОЙ, ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ?! — А по тебе я особенно сильно скучать буду. — Да я тебя… — Скуало быстро стрельнул взглядом в сторону старших и поджал губы. Такеши поцеловал его в другую щёку, а в ответ на бешеный взгляд светлых глаз пояснил: — Малыш сказал, у вас два раза принято целовать. Тсуна только сейчас заметила, что Реборн чуть не рыдал от смеха. Впервые она видела его настолько весёлым. — Синьор Реборн, это подло, — шепнул Хаято. — Зато весело, — уверил его Занзас. Тсуна не сомневалась. * * * Бауч Крокент и Хибари пустили взглядами пару искр на прощание, и Вонгола с Варией уехали. Младшее поколение осталось в одиночестве и неполном составе. Реборн попросил сесть всех на пол в кружок, забрался на руки к Такеши и достал спрятанную под пиджаком фотографию. — Я давно собирался вам показать первое поколение Вонголы — смотрите же. Изначально фото, конечно, было чёрно-белым, но недавно его раскрасили согласно сведениям, содержащимся в архивах того времени… Реборн положил фото на пол прямо перед Тсуной, так что она первая увидела его во всех деталях. Огромный кабинет, скорее всего, библиотека: слева стоит высокий стеллаж с книгами. А перед ним — небольшой старинный кожаный диван, на котором сидят двое мужчин. — Примо, — прошептала Тсуна, касаясь изображения его взъерошенных светлых волос. И правда — не перепутаешь. Довольно молодой, худенький, явно не особо высокий — но уверенность и воля во взгляде были такими, что сразу хотелось пригнуться. Первый босс Вонголы сидел, положив ногу на ногу и сложив руки на колене. Белая рубашка, чёрные галстук, жилет и брюки. И такие знакомые перчатки на руках, такое знакомое Пламя горит во лбу… Только цифра на кожаных перчатках — I, а не X. Справа от него сидит мужчина с огненно-красными волосами. Небрежно опирается локтем левой руки о спинку дивана позади Примо, кисть прижата к лицу. Одна нога согнута в колене, стоит на диване, вторая опущена на пол. Чёрный галстук при белой рубашке и чёрных брюках — было бы строго, не будь галстук сильно ослаблен, почти развязан. На шее — малозаметный кулон. А ещё по правой щеке и вниз по шее вьётся татуировка — бордовые узоры, напоминающие скрюченные ветки деревьев с иллюстраций к древним мифам. — Ураган. — Тсуна посмотрела на Хаято. — Ты очень похож на него, но красивее. Хаято сглотнул. Он сидел справа от Тсуны, так что и сам всё прекрасно видел. — Да мы все тут… — неверяще прошептал он. — Все. Как такое возможно?.. За спиной Урагана — мужчина, похожий на Рёхея. Точно не определишь, ведь всё-таки он итальянец, а Рёхей — японец — глаза совсем разные. Но взгляд тот же — открытый, честный, бесстрашный. Только глаза светло-карие, а не серые и волосы чёрные, как и одежда. — Он что, священником был? — спросил Рёхей. Реборн кивнул. — Именно. И не перестал им быть, даже когда примкнул к Примо. Видишь у него в руках книгу? Названия не видно, но это Библия. Справа от дивана, на котором сидят Примо и его Ураган, стоит кресло, а в нём — единственный японец из всех запечатлённых. Высокий, с идеальной осанкой, в аристократических одеждах — и на одно лицо с их ласковым и беззаботным Такеши, примостившимся слева от Тсуны. — Асари Угетсу? — вдруг спросил он. И заулыбался. — Наше додзё поэтому называется «Асари» — это была фамилия нашего рода, пока одна из мужских ветвей не прервалась из-за отсутствия наследников-мальчиков. — Так ты знал? — уточнил Реборн. Такеши кивнул. — Мою прабабушку раньше звали Асари Рэй. Ямамото она стала после замужества. За креслом Асари Угетсу стоит парень явно помоложе остальных. Тут и гадать не надо было — вылитый шестнадцатилетний Ламбо, только волосы не чёрные, а золотистые. Ещё один блондин, только платиновый, сидит на правом подлокотнике кресла Асари. Вид — три четверти, он сидит практически спиной, и видно его лишь в профиль. Глухая чёрная одежда — брюки, длинный плащ с воротником-стойкой. Мужчина кажется не очень молодым, однако полностью тёмная одежда, закрытая поза и угрюмое выражение лица наверняка добавляют ему возраста. Хибари сидел рядом с Хаято и, стремясь получше рассмотреть фотографию, прижался к нему так, что Хаято недовольно заворчал. А Хибари, умудрившись оторваться от созерцания фотографии всего на миг, быстро поцеловал Хаято в шею и, когда тот в ужасе отпрыгнул назад со скоростью обколотого стероидами гепарда, тут же занял его место, довольно пробормотав: «Замечательно, теперь видно будет лучше». — Совсем охренел?! — Хаято прижал пальцы к шее, а потом посмотрел на них, словно ожидал увидеть кровь — будто его не поцеловали, а укусили. — Я же парень! — И что? — хором спросили Такеши и Реборн. А Хибари только смерил Хаято взглядом с ног до головы и хмыкнул: — Правда? А вопишь совсем как девчонка. И то не всякая — Тсунаёши вот на подобное по-другому реагирует… — Не смей наговаривать на Десятую! — Да он не наговаривает, — пожала плечами Тсуна. — Но, Хибари-сан, отстань уже от Хаято. Теперь Хибари смерил взглядом уже её. — А то что? Пришлось прижаться к нему, чтобы прошептать в самое ухо: — А то я больше никогда не позволю тебе целовать меня. — Какая потеря. — Не была бы потеря, ты не лез бы ко мне постоянно. Я не против, я очень даже за, но отстань уже от тех, кто против, Хибари-сан: это несерьёзно. — Насмотрелись? — вздохнул Реборн. — Тогда я забираю фото. — Нет, подожди. — Тсуна ещё не успела толком рассмотреть Мукуро. То есть Диего. То есть предка Диего. Он стоит слева от кресла Асари, полуприсев на какой-то буфет позади себя. Волосы иссиня-чёрные, достаточно короткие. Красная рубашка, длинный плащ с золотыми эполетами, чем-то напоминающий военную форму, белые свободные брюки и чёрные кожаные перчатки на руках. Руки, кстати, сложены чуть пониже груди; глаза ярко-голубые, миндалевидные; взгляд хитрый, с прищуром. — Забирай! — великодушно разрешила Тсуна. — А Мукуро всё равно красивее. — До дрожи, — согласился Хаято, из соображений безопасности усевшийся рядом с Рёхеем. — Как вспомню, так вздрогну. — А ты не вспоминай, — посоветовал Рёхей. — Не могу. — Это невозможно, — ровным голосом согласился Хибари. И тут же спросил: — Этот Деймон Спейд, Туман Примо, предал его в пользу Секондо, не так ли? — Так. В официальной истории Вонголы принято считать, что он просто был вероломен по своей натуре, но кое у кого на этот счёт есть свои соображения. — Кое у кого — это у тебя? — усмехнулся Хибари. Реборн с улыбкой покачал головой. — Не моё это дело — прошлое Вонголы ворошить. — А я вот поворошу. — Хибари положил поверх фотографии Первого поколения другой снимок. — Только не прошлое Вонголы, а твоё. На фото — какие-то руины в сумерках и несколько человек на их фоне. Первым в глаза бросается молодой мужчина в центре снимка — светлые волосы, тёмно-зелёные брюки и куртка, голубая футболка и того же цвета повязка на голове. Обе руки перебинтованы от запястий и до локтей, лицо грустное, словно бы мужчина смотрит на кого-то, кого жалеет. И, наверное, логичнее было бы следующим заметить мужчину в правом нижнем углу — всё-таки он в красном, а этот цвет всегда притягивает взгляд — вот только Тсуна сначала увидела того, кого по уму в такой темноте и вовсе следовало заметить в последнюю очередь. Он стоит чуть позади и слева от светловолосого. Стоит спиной, но оглядываясь через плечо. И Тсуна не знает, по чему она узнаёт его быстрее — по взгляду, костюму, шляпе или рукам, занятым огнестрельным оружием. А вот слева и позади него сидит на развалинах совсем молодая женщина в белых одеждах, с оранжевыми шарфом и поясом. На ней крупный головной убор в тон платью, она сидит нога на ногу, глаза её закрыты, а выражение лица на удивление безмятежное. Может, она молится об убитых?.. Мужчина в правом нижнем углу в представлении не нуждался бы, даже если вдруг то или это. Тсуне интересно только, будет ли Хибари в тридцать лет выглядеть так же или нет. А ещё у него почему-то повязка на правом глазу — ранили, видимо. Опасный противник был, раз сумел потрепать мастера боевых искусств. Позади Фонга Тсуна видит ещё двоих. Высокий мужчина в очках, чёрных брюках, зелёной рубашке и белом халате курит, глядя вдаль. Выглядит довольно спокойным — только тёмно-русые волосы сильно встрёпаны. Но Тсуна подозревает, что это всегда так. Рядом с ним сидит молодой парень в тёмно-сером обтягивающем костюме. И насыщенно-фиолетовые наплечники — двумя яркими мазками. Тёмные волосы с винным отливом, бледное лицо — а выражения-то его и не видно. За колонной прячется ещё один человек — только тёмный плащ с капюшоном и видно. «Так это у Вайпер-сан ещё с тех пор привычка», — подумала Тсуна и улыбнулась невольно. — О, да это же Колонелло-сан! — узнал Рёхей. — А это ведь Фонг-сан, да? Президент, прям твоя копия! А это вы, синьор Реборн, — с автоматами? — Да. — Реборн наклонил голову, и широкие поля шляпы скрыли от всех его глаза. Такеши развернул фото к себе. — А сколько тебе здесь лет? — Здесь? Двадцать шесть. — Непривычно видеть тебя таким взрослым. Но с первого взгляда понятно, что это именно ты. Не перепутаешь. — Ага, — согласилась Тсуна. И сглотнула нервный комок. Взрослый Реборн был опасен. И красив. И потому, возможно, ещё более опасен. * * * Двадцать девятое июля стало для всех днём прощаний. Хибари уехал в три часа дня, Хаято и Бьянки — в шесть вечера. Причём Такеши пришлось буквально отрывать Хаято от Тсуны: никто из них не хотел друг друга отпускать, Тсуна буквально ощущала это так, будто у неё сердце вырывают. Такеши и Рёхей тоже с ней попрощались: уехать они должны были только тридцать первого утром, но до того им предстояла ещё куча дел, так что Тсуне пришлось с этим смириться. А потом она вернулась домой и разрыдалась в подушку. Реборн этого не видел — он сразу убежал к Нане — но Тсуне и самой перед собой было ужасно стыдно. Не навсегда ведь они уехали, а максимум на месяц. Да и что она за лидер, если моментально раскисает, оставшись без товарищей? Вытерев слёзы, Тсуна выдвинула ящик стола и стала разбирать тетради. Несмотря на строгость Реборна в отношении учёбы, летние задания Тсуна ещё не сделала: сначала была поездка на Остров мафии, потом Конфликт Колец, приезд Девятого и компании — не до того было. Но уж теперь-то Реборн спуску ей не даст — при этой мысли Тсуна улыбнулась. «Хорошо, что он у меня есть». Тсуна до ночи провозилась с английским (специально, что ли, решила начать с самого трудного?), но Реборн живо загнал её спать в привычное время. И сам с ней лёг. Тсуна заснула мгновенно. Тридцатого июля она на отдельном листе нарисовала календарик, чтобы вычёркивать в нём дни, оставшиеся до возвращения ребят. Ламбо должен был вернуться десятого августа, Такеши и Рёхей — двадцать девятого. Хаято и Хибари точных сроков не назвали: первый просто не знал, а второй при вопросе Тсуны глянул на неё так презрительно, что она чуть голову в плечи не вжала. На миг Тсуне показалось, что не было всех этих совместных приключений, поцелуев, сна в одной кровати, а холодное отвращение Хибари к ней никуда и не уходило. И она так и не решилась спросить его ещё раз — он ведь и о своей поездке к Фонгу в Китай сказал ей только в самый последний момент… Английский Тсуна почти доделала — оставалось только написать небольшое сочинение на тему «Самое яркое событие этого лета». И написать нужно было не про олимпиаду в Пекине, а про событие из собственной жизни. — И про что мне написать? Про поездку на Остров мафии? Про Конфликт Колец? — Про первую менструацию напиши. — Я серьёзно, Реборн. Понятия не имею, о чём писать. — О встрече с отцом. Расскажи, что он из-за работы подолгу не бывает дома и потому ты очень ценишь встречи с ним. Мило выйдет и очень по-японски. — …И будет враньём от первого и до последнего слова. — Детектора лжи я в вашей школе не заметил. — И то верно, — кивнула Тсуна. — Я пока напишу черновик — проверишь потом? — Ну разумеется. Только обязательно закончи с этим к вечеру. — Ага. Позже Тсуна, вспоминая этот момент, злилась: почему эта чёртова гиперинтуиция молчала? Ведь заметила же это «к вечеру», равно как и то, что Реборн весь день был непривычно хмур и молчалив — можно же было сложить кусочки пазла и сделать выводы, ну! Утром Тсуна проснулась одна. Сама. И сразу поняла, что что-то не так. Вещей Реборна не было. И присутствия его не ощущалось. Тсуна как была, в лёгкой ночной рубашке, побежала в комнату к маме, но та уже суетилась на кухне. — А, Тсу-чан, проснулась? Доброе утро! Не можешь всё-таки рано вставать без Реборна-куна, да? — Мам… где он? Нана заметно смутилась, вытерла руки о фартук и вытащила из кармана домашних брюк сложенный вчетверо листок. — Реборн-кун оставил это для тебя. Сказал, что не хочет травить тебе и себе душу долгим прощанием. Он уехал, Тсу-чан. По личным делам. Вернётся в конце августа. Из-под Тсуны выбило пол.