(touching)

у юнги получалось быть трогательным как-то совершенно естественно. даже тогда, когда он, пытаясь заставить замолчать говорящего об этом тэхёна, бросался в него всем, что попадалось под руку (иногда это была книга, недоеденное яблоко или пульт от телевизора, иногда — кот), или когда назло поворачивался к нему спиной ночью и просил не трогать, даже если и сам уже не мог без этого уснуть. без того, как они путались конечностями, а тэхён сопел ему в висок. юнги если и шел в комплекте с чем-то временами до зубного скрежета невозможным, то успел прихватить вместе с этим большую любовь к (тэхёну). и утренним объятьям. и тэхёновым огромным рубашкам, старомодным и нелепым. пусть и сгорал от стыда перед самим собой за все это неизменно. тэхён вливался в него постепенно, каждый день по капле, но какое-то время спустя представить себя без еще одной кружки кофе (с двумя ложками сахара, молоком и корицей) по утрам и низкого на грани голоса, хрипящего доброе, юнги уже не мог. может и раздражался иногда тоже поэтому: всегда страшно, когда тебя что-то держит; когда тебе есть что терять и чем дорожить. юнги никогда особенно не нравилось чувствовать себя привязанным к чему-либо, поэтому он резал все, что цеплялось в него и завязывалось в узлы. с тэхёном невыносимо и очень громко, и юнги правда боится, потому что он привыкает даже к этому. настолько, что. когда тэхён не появляется дома несколько дней, он оставляет телевизор включенным сутками. просто для того, чтобы не было так оглушительно тихо. и мин юнги — мин юнги все еще отбрыкивается от тэхёна и всех его излишних проявлений привязанности, лупит ладонью по лбу и бросается тем, что попадается под руку. тэхён на это все улыбается ослепительно, тычет пальцем в очередной синяк неправильной формы на плече и сгребает юнги, кажется, с еще большей силой, словно хочет, чтобы ему стало нечем дышать.так, в отместку. юнги бубнит что-то беззлобное и давит на синяки с настоящим садистским удовольствием. а там уже целый космос — тэхёну смешно и немного больно (а еще он слишком влюблен). и быть трогательным у юнги получается совершенно естественно, особенно когда он крадется на кухню, попутно застегивая на себе тэхёнову рубашку не на те пуговицы и шлепая по полу босыми ногами. чтобы сделать две кружки кофе: одна — все с теми же двумя ложками сахара, молоком и корицей в обязательном порядке (для тэхёна). для тэхёна, который все еще замотан в одеяло, обнимает сзади и дышит в шею. и юнги, конечно же, проливает немного кипятка на стол, потому что кто-то слишком теплый и вообще дурак (не лезь, щекотно). но все это так хорошо, что у юнги едва ли не подгибаются торчащие из-под рубашки ноги, в которые толкаются и чужие, загорелые, и маленькие такие, пушистые. кошачьи. тэхён сдавленно не смеется даже, а хрипит в одеяло, что они как дебильная семейка из фильма, ей-богу. самая настоящая утренняя идиллия. хочется выпалить что-то вроде приготовь мне сэндвичи и я на работу опаздываю, как среднестатистические дяди-бизнесмены при галстуках и дорогих лаковых туфлях. но тэхён это просто тэхён. а юнги это просто юнги. они живут в маленькой однокомнатной (но их) квартире, делят ее на троих, если считать кота, бросаются яблоками, книгами и мечтают о всяких глупостях и не только, ходят вместе по магазинам (юнги катает тэхёна в тележке как пятилетнего), заваривают друг другу кофе и меняются одеждой, спят по выходным до обеда, если получается, и ходят с отложенных денег на концерты. катаются на метро, потому что тэхёну нравится запах, дерутся за единственные целые наушники, ищут, где самая дешевая пицца с доставкой на дом, и никогда не ездят на велосипедах по утрам, потому что юнги хочет спать и, не открывая глаз, выпинывает тэхёна с кровати ногами. юнги невозможно трогательный (и, наверное, тоже влюбленный).