Туки-та, моё сердце! (Найду тебя во тьме)

Проснулся Степан от запаха жареного хлеба и какого-то зверского чая с примесью ароматических трав. С трудом разлепив глаза, студент слегка ошарашено посмотрел на циферблат настенных часов – было уже почти десять часов утра. Он умудрился проспать! Стёпа с недоверием прислушался – на кухне гремела посуда, а голос Свата мурлыкал какую-то песенку. Парень быстро вскочил и уже хотел ломануться на звуки, но тут же одёрнул себя. Его лицо мгновенно застыло. Студент спокойно оделся и пошёл умываться, поздоровавшись по пути с нарисовавшейся Фишкой. Минут через пятнадцать парень вошёл в кухню и замер, наблюдая за действом, устроенным хозяином квартиры. Бехтерев знал свою квартиру, как паук – сеть, и ни одно движение не пропадало даром. Похоже, он уже заканчивал приготовление завтрака – домывал какую-то чашку. Хлеб, пожаренный в тостере, золотистой горкой высился на блюде посреди стола. Чайные чашки дымились паром. Не обошлось и без баночки джема. Степан несколько неуверенно сказал: - Доброе утро, Святослав Львович. - Я бы сказал, более чем, Степан, особенно после тяжёлой ночи, - отозвался Сват. – Фишка не расплющила тебе ноги? Морзе моргнул, озадаченный «ты»-напором Бехтерева. Но решил держать марку до конца: - Разбудили бы меня… Я бы завтрак приготовил. - Ну, зачем же прерывать такой сладкий молодой сон? – в голосе фотографа мелькнула ирония. Бехтерев поставил чашку на сушилку и уверенно прошёл к столу, где и угнездился на табурете: - Да ты садись, давай чаю попьём. Справлялся же я как-то раньше. Стёпа мрачно потупился и пристроил своё седалище по другую сторону стола. Конечно, слепой фотограф обходился своими силами до того, как в его квартире появился студент. Это было понятно. Но слова почему-то задели Стёпу за живое. Словно отобрали нечто очень важное. Степан тяжело вздохнул, уже в процессе спохватившись и замаскировав вздох деланной зевотой. Сват невозмутимо намазал кусок жареного хлеба джемом и принялся завтракать. Практикант последовал его примеру, блуждая мыслями где-то рядом. Он напомнил себе, что осталась всего неделя. Семь дней, включая наступивший. Не так уж и много. Можно потерпеть, главное – держаться на расстоянии от хозяина квартиры и не лезть, куда не просят. Когда в зубах Стёпы хрустнул хлеб, Сват вдруг ровным голосом сказал: - Прости меня, пожалуйста, за вчерашнее. Просто это было так неожиданно. Только я тебя очень прошу, больше ни слова про выставку. Договорились? Бехтерев замолчал, явно не ожидая ответа. Степан онемел от такого подхода к жизни. А потом пробормотал: - Это вы меня простите. Больше такого не повторится. Сват поморщился: - Ты так сильно обиделся? Не стоит, Аркадьевич. Все мы люди и совершаем ошибки. Морзе аж выпрямился на табурете. У него возникло ощущение, что его снова макнули с головой в дерьмо. На такую снисходительность парень никак не рассчитывал. Он отхлебнул чай, скривился от его температуры и сказал: - Спасибо, что понимаете. Я всего лишь практикант социальной службы. И мне надо напоминать об этом. Как говорится, наше дело предложить, ваше – матом обложить. Стёпа догрыз хлеб, не обращая особого внимания на то, что Сват почему-то заметно рассердился. Фотограф явно хотел сказать что-то ещё, но героически сдерживал себя. За это студент был ему даже благодарен. Он сказал: - Мне надо съездить домой. Так что сегодня вы будете предоставлены сами себе. - Повторюсь, Аркадьевич, - криво усмехнулся Бехтерев. – Как-то же я обходился своими силами до твоего появления на горизонте. Так что, думаю, кастрюли меня не загрызут, и у дивана не вырастут щупальца. Стёпа снова выдохнул. Снова ему напомнили о временности происходящего. А чего он ждал? Сунулся со своими восторгами, вот и получил. Действительно, кому какое дело до этих фотографий? Морзе скривился. Кого он обманывал? Снимки на самом деле у Свата чудо как хороши. Вот же чёрт непробиваемый. Словно замёрзший изнутри. Студент спросил: - Так я поеду? Вернусь вечером. - Да, конечно, поезжай! – покивал Бехтерев, не трогаясь с места. – Передавай привет родителям. - Всенепременно, - не удержался от порции яда парень. – Привет большой, как розовый слон? И горячий, как яичница в Сахаре? Обязательно передам. - Слава протухшим яйцам динозавра! – выдал Бехтерев. – Ты заговорил нормальным языком! Аллилуйя! Степан вымученно улыбнулся и пошёл собираться. Облачившись в уличную одежду, он уже через десять минут шагал по улице в сторону автобусной остановки. Родной микрорайон встретил его прохладой, показавшейся раем после душного «буратиновоза». Поздоровавшись со слесарем возле котельной, Степан двинулся дальше к дому. Но на полпути его окликнули: - Хай, Морзик! Степан оглянулся и внутренне поморщился. На той стороне улицы тёрся Его Придурчество Валерий сотоварищи. Два неизменных нукера сопровождали «грозу» района хилыми тенями. А вот сам Валище был вполне крупным существом, но это Морзе не смутило. Он ответил: - Чего? - Курить не начал? – отозвался Валерка. Троица гопников быстро пересекла дорогу и остановилась возле Морзе. Студент настороженно смерил взглядом нукера справа и сказал: - Даже за деньги не начну. Его взгляд скакнул на нукера слева, оценивая опасность. Валерка, видимо, понял эти переглядки по-своему и сказал: - Может, тогда денег подкинешь? Твои всё так же за гроши горбатятся? - Не твоё собачье дело, - ответил Степан и мгновенно вспомнил собаку в корзине, прикрученной к трубе котельной. – Ах да, у меня к тебе дельце осталось, личное. - Чего такое? – озадачился Валище. Морзе с усмешкой сказал: - Снова за собак взялся, шкурка ты банановая? – почти ласково спросил Стёпа, напружиниваясь. – И как, яйца ещё не отгрызли? - Да ты, блядь, охуел! – в глазах Валерки плеснуло изумление носорога, заметившего на своём пути пигмея. Правый нукер тут же махнул лапкой и взвизгнул, покатившись по тротуару от грамотного тычка под рёбра. Степан не в первый раз сталкивался с такими существами, так что знал, что к чему. На одного противника стало меньше. А вот от подачи левого нукера пришлось уворачиваться. Ничего красивого в уличной драке нет. Надо просто бить и не давать бить себя. Чем Степан и занялся. В итоге досталось ему всё-таки изрядно. Под левым глазом степенно набухал бланш, да и по всему телу саднили следы гостеприимства родной улицы. Валерка, тоже награждённый фингалом, а заодно и разбитой губой, мрачно поугрожал в спину довольного Стёпы, потопавшего домой, но преследовать не стал. Оба уже привыкли к таким вот пересечениям за годы совместного проживания в одном районе. Так что даже дрались теперь больше для самоуважения. Но всё-таки дрались. Дверь родной квартиры открыла мама. И тут же запричитала над побитым лицом сына. Степан, морщась больше от этих стенаний, чем от боли, рассказал родителям историю встречи с Валеркой, одновременно разуваясь и проходя на кухню. Отец, уже полноватый и лысеющий мужчина в самом расцвете сил, лишь поухмылялся, слушая сына. А потом ушёл в зал, где уселся за компьютер, работать над срочным заказом завода. В родных стенах время пролетело быстро. Не успел Стёпа отдышаться, насладиться покоем и тем, что суетятся с ним, а не он с кем-нибудь, как наступило время обеда. Налив сыну в тарелку окрошки, мама уселась напротив и спросила: - Как там поживает Бехтерев? Так жалко, такой парень, а фотограф от бога был… - Нормально поживает, - пожал плечами Степан, вооружился ложкой и принялся хлебать холодный летний суп. Уговорив две тарелки оливье, залитого квасом, парень выдохнул, отдуваясь, словно после тяжёлого трудового дня. Матери всегда нравилось это, словно говорило о её качествах хозяйки. Вот и на этот раз она сразу заулыбалась. В кухню заглянул отец, глянул на идиллию и спросил: - Ну, что, Стёпка? Как там твоя старушенция поживает? Не пристаёт? Стёпа недоумённо посмотрел на отца и перевёл взгляд на мать. Та улыбнулась: - Да, я отцу не говорила ничего подробно. - У меня, пап, не старушка на обслуживании, - сказал Стёпа, чувствуя, что его лицо помимо воли растягивается в улыбке. – Там такой бодрый тип, что за ним не всякий угонится. - Мужик, что ли? – удивился отец. - Инвалид, слепой, ему двадцать восемь лет, фотограф бывший, - пояснил парень. - Это тот самый Сват, - влезла мама. – Вон, у нас в зале его работы висят. - Этот, который из журнала, что ли? – нахмурился Аркадий Иванович, задумчиво глянув на сына. - Ну, да, - кивнул Степан. – Он самый. Бехтерев Святослав Львович. Прикольный, между прочим, парень. Язва та ещё. - Это ты с ним по улице гуляешь, да? – спросил отец. – Надеюсь, хоть не за руку? - Он с тростью ходит, а ещё у него собака-поводырь есть, - сказал Стёпа. – Ты не поверишь, он всё сам делает… Студент принялся рассказывать о своём подопечном, о первых днях. Не забыл и про поход в магазин одежды. Он словно заново переживал те часы, чувствуя тепло в груди и непривычный подъём. Это было здорово, рассказывать о Бехтереве самым близким людям… По мере рассказа лицо отца всё больше каменело. Наконец, студент обратил на это внимание, осёкся и спросил, недоумённо глядя на батю: - Эй, пап? Ты чего такой хмурый стал? - Хороший, говоришь? – тихо спросил Аркадий Иванович. В его глазах загорелся злой огонёк: - Гуляете, значит? Ты только посмотри, мать, как у нашего сына глаза горят! Степан ошарашено уставился на отца, открыв рот. А тот продолжил: - А ведь ты спишь с ним, гомик. Не ожидал от тебя, сын. Морзе побледнел, вскочил со стула и застыл, хватая ртом воздух. Мама с безмерным удивлением спросила: - Ты чего несёшь, Аркаша? - Да ты сама видела, с каким видом он рассказывает о том парне… Неужели не понятно? – отец повысил голос. – И какие у Свата руки, и как этот фотограф говорит, и как выглядит… Совсем глухая, что ли? Вырастили, мать твою, наследника! Степана бросило в жар. Обвинение было совершенно дикое и несправедливое. Он сказал: - Ты спятил. Я никогда… - Значит так, - отрезал отец. – Больше ты туда ни ногой. Ясно? И вот тут Стёпу закусило, как никогда в жизни. Он почти прошипел: - Сплю я с ним или нет, не твоё дело. Ты никогда меня не слушал и не понимал. А теперь вдруг вспомнил, что являешься отцом? Не тебе решать, куда я могу идти, а куда не могу. Мне уже больше восемнадцати лет, или ты забыл? - Степан! – громко вмешалась мать. – Ну-ка, замолчи! - Нет уж, пусть выскажется, - презрительно отрезал отец. – Как заговорил, словно прорвало. Ну, ведь спишь же со своим клиентом, а? - Да пошёл ты, - меланхолично ответил Степан, поняв, что в этом мире что-то перевернулось с ног на голову. У него не было ни сил, ни желания доказывать что-то главе семейства. Аркадий Иванович мрачно сказал: - Я? Пошёл? Сейчас ты пойдёшь. Из дома. - Аркадий, ты что говоришь! – вскинулась мама. - Да пожалуйста, - пожал плечами Морзе, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Вот так сходил домой, проведал родителей. - Вон из моего дома, - холодно сказал Аркадий. – Немедленно. Даю тебе десять минут, гомик. Он развернулся и ушёл в зал, оставив жену и сына в полной прострации. Степан жёстко сцепил зубы и спокойно прошёл в прихожую. Мать выскочила следом, сунула ему в руку пару тысячных бумажек и сказала: - Ты пока, действительно, возвращайся к Сватику, а мы тут сейчас поговорим за жизнь с папой. У неё был такой решительный вид, что Стёпа улыбнулся, хоть у него и дрожали губы. Обида чёрным комом росла в груди, забирая дыхание и сжимая сердце. Они с отцом действительно всегда плохо понимали друг друга, то ли потому, что тот всегда работал, то ли ещё почему, но чтобы вот так, за здорово живёшь, не выслушав, гнать из дома… Морзе упрямо сжал губы. Вот уж не на того напал! Он напоследок чмокнул мать в щёку, а Жанна Михайловна грозно сверкнула серыми глазами, тряхнула крашеными каштановыми волосами и с видом боевой куропатки сказала: - Ты иди, сынок. Я сейчас кое-кому тут мозги прочищу. Потом позвоню, хорошо? Степан поразился её спокойствию и уверенности. А потом внимательно посмотрел матери в глаза. Оттуда на него глянула добрая насмешливая улыбка всё понимающей женщины. Стёпа машинально шагнул за порог, и дверь захлопнулась. «Она тоже… Она тоже считает…» - родилось в голове понимание. Степан в полной прострации спустился к выходу из подъезда и вышел на улицу, где и уселся на лавочку. Именно это поразило его больше всего – что мать, как и отец, решила, что сын спит с мужчиной. - Но я же не… - начал парень и замолк. - Опа! – раздалось рядом. – Ты ещё здесь? Помочь свалить с района? Дикими глазами Степан уставился на Валерку, на что тот вдруг с неподдельным интересом спросил: - Эй, ты чего? Что случилось? Да я щас порву того, кто… Степан ошалел окончательно и прервал старого недруга: - И ты, Брут. - Чего это я пру? – обиделся Валище. – К нему тут со всей душой, а он ещё и кобенится! - Валер, - позвал Стёпа. - Чего? – подозрительно спросил тот. - А помнишь ту машинку в садике? – задумчиво спросил Степан. - Конечно, помню, - удивился рыжий парень, с которым Стёпа когда-то ходил в одну садиковскую группу. – До сих пор мечтаю найти того, кто её спёр, не поверишь. Шикарная машина, на которой можно было кататься, сидя в импровизированном сиденье, появилась у них в группе за месяц до окончания подготовительной группы. Все мальчишки передрались за право насладиться ездой. Не избежали этой участи и два пацанёнка из соседних домов. Это была их первая драка. Вскоре машина пропала, а мальчишки больше не играли вместе, и не болтали о всяком разном. Они стали врагами. Стёпа задумчиво сказал: - Я видел её недавно. - Кого? – не сразу понял Валерка. – Машину ту, что ли? Где?! Его глаза стали большими и круглыми. - Она в садике так и стоит, - сказал Степан, улыбаясь. – В кладовке за первой группой. Представляешь? - Господи, золотое детство, - пробормотал его недруг. – Есть что вспомнить… - Пойду я, - студент встал со скамьи. Они с Валеркой переглянулись, оценили бланши и улыбнулись одновременно. После чего Валище вдруг добродушно сказал: - Не топчи себе душу. Всё будет тип-топ, Степаха. Вот увидишь. Его загорелое лицо растянулось в ещё большей улыбке, а затем он развернулся и бодро пошагал прочь, оставив Стёпу стоять на месте и хлопать глазами. Это был полный конец привычного мира, который почему-то резко поменял полярность. Именно слова старого недруга выбили последнюю почву из-под ног студента. Ему захотелось что-нибудь ударить, разнести в пух и прах, сломать… Но ещё больше захотелось забиться куда-нибудь в закуток, сжаться и замереть. И чтобы никто его не трогал, не теребил, не ломал остатки привычной жизни. А безумный день вокруг был в самом разгаре. Степан глянул на уже не свои окна не своего дома и пошёл обратно на автобус. Лето вокруг больше не было добрым. Рабица забора котельной стала похожа на решётку, кованая ограда детского сада превратилась в нечто пустое, серое и мимолётное. На душе было пусто и тоскливо… Степан дождался своего маршрута, забрался в салон и замер у поручня, пребывая пустыми мыслями где-то не здесь. Дорога до дома Свата пролетела невесомо и равнодушно. Дурной разговор дома, потом слова гопника… Стёпа потерялся в окружающем мире. Лишь ноги знали, что делать и куда идти. Подъезд, лестничные пролёты, дверь, звонок – последовательность, уже ставшая привычной. Хмурое лицо Свата, и голос: - Проходи. Ты долго… - Я вообще вечером хотел приехать, а сейчас ещё день, - не понял Стёпа наезда. - Всё равно долго, - буркнул слепой. Морзе почувствовал укол где-то под рёбрами, поник и пробормотал, ощущая равнодушную слабость во всём теле: - Могу уйти, если всё так плохо. Чего ты от меня хочешь? - Стоп, - насторожился фотограф, в два движения нащупал руку студента и заволок того в прихожую. Щёлкнул дверной замок, отрезая путь к немедленному бегству. Степан равнодушно привалился к стене. Бехтерев настойчиво спросил: - Что случилось? Что с тобой? В этом голосе было что-то неподдельное, что-то такое, что заставило Степана поверить – Свату действительно есть дело до того, что с ним произошло. Захотелось прижаться к этому высокому человеку, спрятать лицо на груди и просто постоять, а может и рассказать всё, как на исповеди. Степан моргнул, отгоняя непрошенные мысли о руках, за которыми можно было найти укрытие от безумного мира. Он вяло разулся, чувствуя, как его начинает мелко трясти. Сват положил руку на плечо Морзе и сказал: - А сейчас мы пойдём в зал, сядем, и ты мне всё расскажешь, парень. Даже не думай молчать. Степану захотелось разреветься, но ведь парни не плачут, да ещё и в девятнадцать лет. Ну, вот совершенно не плачут… Через пару минут студент уселся на свою раскладушку и застыл немым истуканом. Сват встал рядом, возвышаясь останкинской башней, и спросил: - Тебя кто-то обидел? Стёпа вспомнил лицо Валерки и невольно хмыкнул, борясь с комком в горле. И тут его словно прорвало: - Оказывается, мы с тобой спим… - Каждому человеку нужен сон, знаешь ли, - проворчал Бехтерев. - Ты не понял, - скривился Стёпа. – Мои родители решили, что мы с тобой спим вместе… Ну, это… Трахаемся, короче. Это было сродни прыжку с самолёта без парашюта. И совсем не вызвало удивления то, что Сват практически рухнул на раскладушку рядом с ним. С кухни тут же прибежала Фишка – она там блаженствовала под столом в размышлениях: пить или не пить? Но такое событие пропустить не смогла – два её любимых человека сидели рядом и не ругались. Бехтерев беззастенчиво положил руку на плечи студента и сказал: - А вот с этого места поподробнее. И Степан стал рассказывать. Сват слушал молча, не вставляя комментариев, не ёрничая, не напрягаясь. Студент чувствовал тепло его руки и прижатого бока, и говорил, говорил… Ни капли влаги не скатилось по его лицу. Рассказав всё, Морзе устало посетовал сам себе. Он ведь так и не выполнил обещание. Не превратил Валерку в Его Сиятельство. Лишь Светлостью сделал. Один фингал – не два, на Сиятельство не тянет. Студент окунулся в странный тёплый покой и ещё теснее прижался к Свату, даже не заметив этого. Он был готов просидеть так всю оставшуюся жизнь. Степан почему-то знал, что сейчас его фотограф хочет того же.