Туки-та, моё сердце! (Найду тебя во тьме)

Среда не задалась с самого утра. Шёл уже десятый день практики. И всё бы ничего, да вот только Стёпа всё сильнее переживал, что из дома так и не было ни единого звонка, хоть мама и обещала всё наладить. После понедельника, когда как-то само собой всё рассказалось Бехтереву, был вторник, странный и пустой, но такой… Студент улыбнулся, отгоняя на секунду тревогу из сердца. Вчера он как будто дома оказался. Всё было настолько «собственное» и «ежедневное»: пробуждение, приборка местами, болтовня ни о чём со Сватом, вездесущая Фишка под ногами, прогулки, поход в продуктовый. А вечером они вместе слушали аудиокнигу, какую-то мистическую фантастику в неплохом исполнении. Словно прожили под одной крышей не чуть больше недели, а годы. Это был уют, которого Степану так не хватало дома. И совсем не хотелось сбежать или там нагрубить, защищая себя от поползновений родителей влезть в мозг, чтобы опять навалить нотаций о том, как надо правильно жить. Правда, мама редко себе позволяла такое, и в основном – по делу, чего греха таить. А вот отец… Для него это, наверное, был своеобразный спорт. И каждый раз он старался перекрыть предыдущий рекорд, выясняя, как надолго хватит сына в этот раз. Но всё равно Стёпа даже предположить не мог, что получится такой бред, как в понедельник. Мрачность навалилась на него к вечеру вторника, когда он понял, что звонка не будет. Они со Сватом в итоге опять поцапались, не сильно, больше для уверенности, что оба живы и всё также где-то рядом. Степан вообще пребывал в некотором удивлении последние дни. То, что Бехтерев рядом, что-то ворчит, просто живёт, стало уже частью его существования. Как такое могло произойти за какие-то десять дней? Стёпа то поражался этому, то забывал, что могло быть и по-другому. Он уже не мог вообразить, что недавно не знал этого самоуверенного хама. Вот, не мог, и всё… Но то, что мать так и не позвонила, удручало Морзе с каждым часом всё больше. Этим утром он первым делом проверил сотовый, но сообщений и пропущенных вызовов не было. И сейчас студент маялся на кухне, пытаясь оттереть пластик с кухонного стола. Когда над ухом раздался голос Свата, парень чуть не подпрыгнул: - Это творение бытхимпрома весьма устойчиво к трению, ты знал? - Тем лучше, - отозвался Стёпа, пытаясь унять бешено забившееся от стресса сердце. – А ты, будешь так подкрадываться, получишь тряпкой! И я даже не извинюсь, вот. - Ты разбиваешь мне сердце, парень, - вздохнул Сват. – Так что придётся тебе его склеивать обратно. - Хрен тебе не сладкий, - твёрдо сказал Степан. – Пусть вон Фишка залижет. Так и срастётся. - Ты меня совсем не любишь, - грустно протянул Бехтерев. Степан чуть не выронил тряпку, которой протирал столешницу, прищурился и спросил: - А должен? - Ты никому ничего не должен, - наставительно ответил Сват. – Но, если вдруг решишь, что это не так, то я постараюсь оказаться рядом. И попасть под раздачу… Вдруг повезёт? Стёпа хмуро вздохнул, на что Бехтерев тут же отреагировал серьёзней: - Звонок обязательно будет, вот увидишь. - Ты не знаешь моего отца, - буркнул Морзе. - Не знаю, - согласился Сват. – И маму твою не знаю. Ничего не знаю, и никого. Зато, надеюсь, узнал тебя. Разве может у такого мальчишки быть плохая семья? Всё будет хорошо, вот увидишь. Стёпа уставился на Бехтерева большими глазами. Фотограф возвышался рядом с самым невозмутимым видом, но было видно, что сидит в нём какая-то напряжённость. Студент бочком-бочком двинулся вдоль стола, а в его ушах снова прозвучало «у такого мальчишки…» Неожиданная оговорка Свата почему-то заставила студента напрячься, но вовсе не от негативных подозрений. Ему вдруг вспомнились посиделки на раскладушке, и захотелось опять почувствовать то тепло, прижаться к несносному мужику, забыть, хотя бы на время, о всяких гадостях, подбрасываемых жизнью. Но именно это и насторожило студента. Уловив собственное желание, Стёпа смутился. А Бехтерев, словно сознательно разряжая обстановку, сказал: - Значит, так, вьюноша бледный со взором убитым. Заказываю. На обед хочу беф-строганов, а на гарнир к нему пшёнку. План понятен? - Так точно! – отозвался Стёпа, немного расслабившись. Готовить он умел и любил, так что заняться чем-то таким сейчас было даже на пользу. Сват принялся деловито закатывать рукава бордовой рубашки. Увидев это, Степан занервничал, и было от чего. В последний раз, когда Бехтерев брался помогать ему на кухне, пришлось генералить квартиру и проветривать всё, что можно. Зато всё было просто, когда каждый из них отдельно шебуршал на кухне. Стёпа поспешил направить энтузиазм Свата на что-нибудь другое: - Святослав, ты не мог бы включить музыку? Пока суть да дело… - Зови меня Сватом, малыш, - Бехтерев улыбнулся. – И будет тебе счастье. Ты просто не знаешь, какой я бываю послушный. Фотограф исчез из кухни, и вскоре до Степана долетели гитарные рифы какой-то древней рок-группы. Студент удовлетворённо усмехнулся и скептически пробормотал себе под нос: - Ну, вот, я уже и малыш… Но настроение у него всё-таки немного выправилось. Так что до обеда они дожили без особых проблем. А потом всё-таки позвонила мама. Степан, увидев на экране мобильника долгожданный вызов, чуть не крикнул в трубку: - Да! Аллё! - Привет, сынок, - ответила мама. – В общем, всё в порядке. Папа успокоился. И признал свою вину… Меру, степень, глубину. И готов сбежать из дома на ближайшую войну. Прямо в нынешнем июле, и желательно в Крыму… - Ой, мам, - обалдел Стёпа. – Ты филатовщиной заговорила! Значит, всё действительно хорошо? - Конечно, милый, - в голосе матери тепло уже зашкаливало. – А у тебя как дела? - Замечательно! Всё отлично, мам. Спасибо, что позвонила. - В общем, Стёпа, дома тебе все будут рады. Ты меня понял? Все – это значит я, папа и наш фикус. - Здорово, - выдохнул Степан, чувствуя, как от сердца отцепились колючки. - Ну, вот и ладно, - заторопилась мама. – Не скучай, не болей. Пока, солнце. В трубке раздались короткие гудки, а студент чуть не вприпрыжку выскочил из кухни в зал, подхватил обалдевшую Фишку за передние лапы и устроил небольшой тарарам. Стёпе стало настолько хорошо и спокойно, что хотелось затеребить весь мир, делясь своим счастьем. Звонок надо было отметить, тем более, что накатила волна энергии. Степан глянул на Свата, снова читавшего свою сверхкнигу и сказал: - Всё просто замечательно! Сейчас будет глобальная помывка полов! Надо хоть что-нибудь сделать. - Тогда я убираю свои ходули с поверхности санитарного воздействия, - с ленцой ответил Бехтерев и растянулся на диване, водрузив фолиант себе на грудь. Степан тут же развил бурную деятельность. То, что Фишка ринулась помогать протирать полы, было ожидаемо. Другое дело, что в итоге начался форменный цирк. Степан уже в третий раз героически сцепился с псиной за право обладания тряпкой, когда наступил в некое подобие лужи и с громким «ай» начал заваливаться вбок. Лабрадорша в тот же миг рванула тряпку в сторону дивана, и Стёпа буквально налетел на Бехтерева, уткнувшись носом в грудь офигевшего фотографа, едва успевшего вскинуть над головой книгу. Студента словно обожгло. Он тихонько выдохнул и шевельнулся, собираясь вскочить, но почему-то замер, чувствуя волну жара, потёкшую по телу. Лёгкой дрожью за теплом пришла слабость, обмирающая и странная. Парню захотелось вжаться в того, на ком он лежал, ещё сильнее. И рубашка Свата почему-то показалась грубой, лишней, откровенно мешающей ощутить тепло мужчины в полной мере. А в комнате царила тишина, прерываемая лишь громким стуком сердца под ухом студента. Оно билось неровно, сильно и напористо. И это тоже добавило головокружения. Степан вскинул голову и уставился в лицо фотографу. Его правая рука скользнула вперёд, пальцы замерли в миллиметрах от виска Свата. Парню стало душно, а потом до него дошло, что он делает. Степан в смятении скатился на прохладный пол, пытаясь сообразить, что только что чуть не произошло. Это был полный разрыв мозга. Странные желания метались в голове, отзываясь тягучим узлом внизу живота. Морзе ощутил, что вовсе не прочь вернуться назад и всё-таки прикоснуться к лицу Свата. Мучительно покраснев, Стёпа поднялся с пола, с какой-то остервенелой яростью отобрал у собаки тряпку и сосредоточенно принялся домывать полы в зале. А тело и не думало успокаиваться. Что-то тянуло парня к фотографу, расползаясь по жилам колючей вибрацией. Через несколько секунд студент замедлился и глянул в сторону дивана, полыхая ушами. Больше всего ему хотелось, чтобы кое-что осталось для Бехтерева незамеченным. Сват так и лежал на своём месте слегка побледневшим изваянием. Его руки по-прежнему держали книгу над головой. А большие глаза смотрели в неведомое. Степан заметил, как Бехтерев скользнул кончиком языка по губам, и снова окунулся в знобящий жар. Он тут же отвернулся, ощущая почти болезненное давление в шортах… Которое началось практически сразу, как он приземлился на мужчину. Морзе отчётливо понял, что хозяин квартиры всё прекрасно почувствовал. И с удвоенной силой продолжил протирку ламината. Фишке было откровенно плевать, кто тут какими чувствами и страхами мучился. Собака сделала единственно-верный с её точки зрения вывод – игра продолжается. Лабрадорша с энтузиазмом прискакала к Степану, вцепилась зубами в тряпку и потянула. Степан разжал пальцы, уставившись на Бехтерева. В полном недоумении, Фишка игриво зарычала сквозь кусок ветоши, потом бросила его и вопросительно гавкнула. Два человека в зале одновременно вздрогнули.