Туки-та, моё сердце! (Найду тебя во тьме)

Степан лежал на диване и смотрел на утреннее небо за огромным окном зала сватовской квартиры. Тело, которое, казалось бы, должно болеть и стонать после случившегося вчера, просто переполняла энергия. Ну, разве что кое-где слегка саднило. Но это вызывало прежде всего тёплую счастливую улыбку на его лице, а не всякие там переживания. Две недели назад, увидев Бехтерева, студент и подумать не мог, что всё закончится вот так, жарким и взрывоподобным вечерним выносом всех ограничителей и предохранителей. Степан и представить не мог, что ему может настолько понравится то, что он пережил в безумно нежных, требовательных и опытных лапах слепого фотографа. А ещё он никак не мог понять, что же подтолкнуло его вчера сказать это странное короткое слово, вырвавшееся в предночный сумрак. Да, всего лишь два звука, соединённые в маленькое слово, которое является одним из самых огромных и важных в жизни любого человека. Стёпа вспомнил свои метания и улыбнулся. Всё ведь так просто, скажи – и будет тебе счастье. Не придумывай себе всяких глупостей. Просто выдохни, как будто ныряешь с высокой скалы в море… Или делаешь шаг в бездну с каменистым дном, от которого тебя отделяет только хлипкая на вид тарзанка. Своим вчерашним «да» студент ответил не только Свату. Он сказал этим главное слово и себе. Признался в том, что это чудовище по фамилии Бехтерев стало ему самой уютной частью жизни, стало светом, от которого разбегаются тени придуманных бед. Морзе с некоторым испугом даже потихонечку признался себе, что, похоже, влюбился. В дядьку, парня на много лет старше, в чудовище, готовое то покусать, то поластиться. И попалось оно на его жизненном пути совершенно неожиданно, как чёрный кот в тёмной комнате, куда зашёл за чем-то другим. Студент не спал уже с полчаса, прислушиваясь к тёплому дыханию рядом с собой, ощущая бархат кожи уже не чужого тела, а мужская рука, перекинутая через грудь, воспринималась как щит от невзгод и всякой дряни. Стёпа ждал пробуждения Свата с нетерпением. Ему хотелось сказать этому блондину о своих чувствах, поведать о переживаниях, чтобы они вместе посмеялись над наивностью девятнадцатилетнего мальчишки. И то, что на дворе последний день практики, смущало Стёпу довольно сильно. Он не знал, чем всё закончится, и очень надеялся, что уходить не придётся. Даже не надеялся, а почему-то верил в глубине души, что Сват сам предложит ему остаться. Практикант бережно шевельнулся и посмотрел на лицо Свата, лежавшего рядом. Тот не спал. Он смотрел куда-то в пространство с таким выражением на лице, что Стёпа едва не отшатнулся. Даже тысячелетний лёд Антарктики, наверное, был теплее. Сват встал с дивана и напряжённой походкой быстро скрылся в стороне прихожей и ванной. А Степан в полном недоумении проводил взглядом его обнажённую спину, ощущая нарастающее чувство беды. Что-то было очень не правильно. И совершенно не понятно. Пока Бехтерев плескался в душе, студент поторопился одеться, борясь с нахлынувшей скованностью. Помыться, конечно, тоже хотелось, но очень уж ему не понравилось выражение лица фотографа. Когда тот вернулся в зал и остановился, облачённый только в плавки, Морзе осторожно спросил: - Что-то случилось? - Ничего нового, я так полагаю, - отозвался глухим голосом Сват и сложил руки на груди. – Новый день, старая песня, парень. - Ты о чём? – растерялся Степан. - Ты, конечно, милый мальчик, но вот что я тебе скажу, - губы Бехтерева зазмеились злой улыбкой. – Совсем не фонтан. Особенно, если учесть, чего ты добиваешься. Стёпа замер с открытым ртом, происходило что-то дикое и глупое. Через пару секунд студент выдавил из себя: - Что случилось? Ты о чём? - Ну, вот ты уже и в попугая превратился… - Сват дёрнул плечами, словно пытаясь поймать солнечные лучи. – Потерял дар речи? - Да что происходит? – совсем тихо спросил Стёпа. Он совершенно не понял, что произошло. Нечему было происходить такому, чтобы вот так вот, резко, всё поменялось. Добродушная Фишка сунулась было в ноги хозяину, но тут же отошла, настороженно глядя на него. Бехтерев сказал: - И чего вам всем так неймётся? Прямо спите и видите, как бы приложить руку к моим деньгам… Ошарашенного парня словно ткнули лицом в ободранную кирпичную стену. Степан резко вздохнул и сказал: - Что? Что за бред… - Думал, если заставишь меня переспать с тобой, то я тут же растаю, и всё будет маслом кверху? – улыбка фотографа превратилась в оскал на бледном лице. – Ты, конечно, молодой, сладкий, такие пользуются популярностью у папиков и старпёров, но в моём случае ты облажался, парень. Степан слушал чушь, которую нёс Бехтерев и бледнел с каждой фразой всё больше и больше. Словно на его лицо мазок за мазком наносили побелку. И при этом жадная когтистая лапа шарила в груди, отрывая кусочки от чего-то внутри, совсем недавно ставшего дорогим и единым. Морзе сцепил зубы так, что хрустнуло что-то под глазом, отдавшись шилом боли по всей голове. Студент не поверил своим ушам. Заставил переспать? Кто кого? Он заставил фотографа себя отыметь? За какие-то бабки? Которых и в глаза не видел…. Какие-то папики? О чём он вообще? А Бехтерев продолжил: - Мне понравилось тебя трахать, детка. Я живой человек. И долгое воздержание сказалось, к тому же. Не смог удержаться от того, чтобы потискать такое тельце. Так что своё проживание в моём доме ты оплатил… Так сказать, натурой. Студент словно окунулся в пустоту, сосредоточенную возле этих застывших глаз, около сжатых губ, напряжённых скул. Этого просто не могло быть. Но слова звучали и звучали в голове. Отзываясь эхом новых фраз Свата. - Обиделся, что ли? Не стоит, мальчик, не стоит. Потрахушки были знатные, не спорю, но это не означает, что я прямо тут расплывусь лужицей и весь такой отдамся неземному кайфу. Тем более сегодня последний день твоего присутствия в моём доме. Так что потихоньку собирай манатки. Днём за тобой заедет Зиганшина. Она вчера звонила, спрашивала, что да как. И приготовь мне свой отчёт на подпись. Я же не злодей, всё подпишу. Зачем ломать карьеру такому хорошему пассику? Морзе словно включился. А затем шагнул к Бехтереву, выдавив из себя бессвязные слова: - Я же… Ты… Хотел сказать… За что… Сват надменно скривился: - Много вас таких, вечных супер-девственников. На мой век ещё хватит. И хватит мямлить. - Вот, значит, как? – тихо спросил Степан, подошёл к застывшему Бехтереву и с горькой усмешкой прикоснулся к его щеке пальцами. – Трахнул, а потом иди нах? В груди клубилась и клокотала пустота, обретая всё более звериный облик. Хотелось биться в истерике, рвать в клочья и бить… Но также хотелось забиться в тёмную яму, чтобы никто не нашёл. Степан засмеялся резко, хрипло: - Надо же, как всё просто. А он ещё хотел признаться ему в любви. Этому скоту белобрысому, который, как оказалось, просто попользовался, а теперь выдумал причину вышвырнуть обузу из своей жизни. Радикально и быстро, чтобы наверняка. Морзе едва не заскулил от боли в сердце. Это было страшно и дико. Нахлынуло ощущение того, что кто-то вогнал вилы в распахнутую душу. А потом смачно провернул. И оставил торчать на погляд всем вокруг. Стёпа убрал руку от лица фотографа. Что ж, пусть будет так, как он хочет. Парня словно потянуло в леденящую яму из стылого крошева. Он судорожно вдохнул, выдохнул и расправил плечи: - Как у тебя всё просто. Хорошо, пусть всё будет так. Мне плевать. Незрячие глаза Бехтерева на миг расширились, а затем фотограф ещё сильнее поджал губы. Сват медленно ушёл в комнату, одеваться на прогулку. Фишка поняла, что про её нужду наконец-то вспомнили, и радостно заметалась по квартире, но уже через пару секунд чинно уселась на пороге прихожей, ожидая гулянки. Степан посмотрел на лабрадоршу и отчаянно позавидовал ей. Беззаветное доверие светилось в умных глазах псины. И ничто на свете не смогло бы поколебать эту преданность Бехтереву. Студент медленно достал из сумки свою тетрадь практических записей, раскрыл в нужном месте и уставился на последнюю запись. Это писал не он, а кто-то другой, ещё открытый и наивный. Стёпа снял с обложки тетради ручку, зацепленную скобой, и спокойно написал ниже: «День 14. Конец практики. Беседа по результатам сотрудничества». В глазах всё поплыло, но студент тут же огромным напряжением загнал слёзы в никуда. Его губы скривились при мысли о том, что мужчины не плачут. Ревут, да ещё как, даже в припадке бьются, оглашая воем окрестности. Но только вдали от всех, чтобы никто не мог его потом попрекнуть этим… Или пожалеть. Треснувший зуб снова выдал молнию острой боли, на миг. Этого хватило, чтобы взять себя в руки и переключиться на спасительную пульсацию острого пламени в челюсти. Степан не оглянулся, когда услышал шаги Бехтерева. Вскоре началась возня в коридоре, потом хлопнула дверь. Студент на «автомате», хоть и медленно, но уверенно, собрал свои вещи, расползшиеся по всей квартире. А потом позвонил Зиганшиной. Та взяла трубку сразу, не взирая на то, что на дворе было воскресное утро: - Да, Степан Аркадьевич, у вас что-то случилось? - Случилось, - ответил Стёпа. – Дома проблемы. Хочу попросить вас об одолжении… Они говорили не долго, но за время беседы за окном окончательно разгорелось утро первого июльского дня. И это совершенно не тронуло парня. Через пять минут он вышел из подъезда и осмотрелся, выискивая взглядом слепого фотографа и его поводыря. Фишка встретила его радостными скачками. Бехтерев, расположившийся на скамье, даже не пошевелился. Степан спокойно сел рядом и равнодушно положил на колени Свату свою тетрадь, раскрытую на нужной странице: - Мне нужна ваша подпись и вердикт. - Без проблем, - пошевелился Сват и нащупал на обложке прицепленную ручку. Несколько секунд, и на странице появилась размашистая подпись, подкреплённая корявой фразой о том, что клиент всем остался доволен и даёт практиканту самую высокую оценку. Вернув ручку на место, Бехтерев захлопнул тетрадь и поднял её перед собой. Степан взял исписанный фолиант и потянул, но пальцы фотографа не разжались. Сват с усмешкой спросил: - Бежишь, сладкий? - Позвольте, - студент уверенно выдернул из его пальцев тетрадь и спрятал в сумку. После чего наклонился, потрепал Фишку между ушей и ровным пустым голосом сказал: - И позвольте вам пожелать всего доброго. - Ну, ну, какие мы вежливые молодые люди, - проворчал Бехтерев, как-то спадая с лица. – Правильно, милый. Утёрся и забыл, лапочка. Так и надо. Студент наклонился к его уху и прошептал: - Пошёл ты на хуй. - Я, милый мой, только беру на этот орган, а никак не хожу на него, - парировал фотограф с тяжёлой усмешкой. – Чего и тебе желаю. Лабрадорша заскулила, словно чувствуя Стёпкину боль, вернувшуюся от этих слов. Морзе всё ещё так до конца и не поверил, что происходящее – правда, а не дурной сон. Он выпрямился и сказал: - Всего доброго. И пошёл прочь от площадки для выгула собак. Ждать микроавтобус ОСОНД-а долго не пришлось. Когда из него выбралась на асфальт всё такая же импозантная Зиганшина, Стёпа понял, что не готов рассказывать ей о чём-то. Ирина Валерьевна пристально посмотрела на бледного студента и спросила: - Надеюсь, всё обошлось без эксцессов? - Разумеется, - ответил Морзе, достал на свет тетрадь уже в третий раз за утро и протянул её заведующей. – Клиент вполне доволен. Зиганшина посмотрела на подпись Бехтерева, ещё раз смерила взглядом Степана и покачала головой: - Если он тебе что-то сделал, Стёпа, только скажи. - Всё нормально, - безжизненным голосом ответил практикант, отчего во взгляде женщины затлели нехорошие огоньки. Степану же было всё равно. Он достал из кармана джинсов мобильник, нашёл в списке контактов знакомый номер и замер на миг. Душа словно заплакала навзрыд, а затем остервенело зашипела, заставив палец коснуться строчки удаления. Студент больше не собирался встречать на своём пути того, чей номер растворился в небытии. Но его взгляд помимо воли метнулся в сторону давешней площадки. Сват сидел на далёкой скамейке сгорбленной фигурой, а возле его ног лежала Фишка. Степан почему-то решил, что не так должен сидеть человек, решивший свои проблемы, совсем не так. Это утро вообще было неправильным. Разве летом бывают такие холодные рассветы? Холодные и тусклые… Студент мысленно повторил свои слова, сказанные фотографу на ухо. И захлопнул бортовую дверь микроавтобуса, чем вызвал ещё один выстрел боли в челюсти. Он даже не поморщился. Не хотелось, зачем? Автомобиль дрогнул и покатил прочь от дома Бехтерева. А женщина, сидевшая рядом с водителем, хмуро смотрела в зеркало заднего вида на парня, застывшего истуканом в салоне, и думала о чём-то своём.