Туки-та, моё сердце! (Найду тебя во тьме)

Пустая жизнь, пустые хлопоты… Так определил свою жизнь Святослав Бехтерев, слепой фотограф двадцати восьми лет от роду ближе к полудню 31 декабря. Правда, о выставке его фотографий никто другой так бы не сказал. Работы Свата приняли на ура. Первая неделя работы экспозиции закончилась восторженным звонком Лолиты Симоновой, директора арт-галереи. Он тогда слушал её восторженный лепет про успех, большие сборы, интерес маститых критиков и прочая-прочая-прочая… В субботу он и сам уже понял, что бесконечно ошибался, считая себя потерянным человеком. Но для чёрной пустоты, поселившейся внутри с полгода назад, это не имело уже никакого значения. Потому, что Сват не мог разделить радость своего открытия с человеком, которого сам втоптал в грязь. И в понедельник он стоял у окна, впитывая мягкое тепло зимнего солнца на лице, размышляя о пустоте собственного существования. Сколько раз он уговаривал себя приложить те крохи усилий, найти Стёпку, позвонить или даже прийти к нему домой. И попросить прощения. Но липкий царапающий страх всегда останавливал фотографа. Он банально боялся услышать от студента совсем другое, не менее злое и чуждое, чем то, что сказал когда-то сам. И страх этот вырос на жгучем ощущении огромной вины перед парнишкой. Сват скрипнул зубами, отвернулся от окна и позвал Фишку. Псятина тут же примчалась из коридора, протарабанив когтистыми лапами по полу. Как всё-таки здорово, что собаки не умеют говорить. Иначе, подозревал Сват, он и от лабрадорши наслушался бы выволочек, нотаций и откровенной ругани, как всё то, что обрушили на него друзья, выковыряв из фотографа причину вялой опустошённости. В конце августа Сват встретился с Лолитой, заручившись присутствием Антонины. Был подписан договор, началась работа. А потом, в какой-то совсем чёрный день Тоня наведалась к нему домой, почему-то в полной тишине обняла, постояла, прижавшись, и на ухо прошептала: - Я его видела. Сват тогда замер, едва не рухнув на ослабевших ногах. Девушка оттолкнула фотографа от себя и уже громко продолжила: - Как же мне хочется врезать тебе, скотина ты белобрысая. Они помолчали, а потом Тоня сказала: - Лучше тебе не искать его, если не намерен всё вернуть. И ушла, хлопнув дверью. В следующий раз Сват услышал её голос, когда включил местные новости по телевизору, где должен был пройти сюжет об открытии выставки, на котором он решил не появляться, хоть это и противоречило всем правилам «бомонда». Антонина была среди гостей и попала в лапы съёмочной группы. Она что-то говорила, а Сват ощущал во тьме нехорошую пустоту, какой ещё ни разу не было рядом с ним. Почему он вспомнил именно этот момент? Бехтерев наклонился и погладил собаку по шее. Фишка насторожилась. Она всегда прекрасно чувствовала настроение хозяина. И уже просчитала своим прагматичным умом, что её ждёт улица, если не что получше. Фотограф снарядился быстро, нацепил на лабрадоршу сбрую, пристегнул поводок, привычно нашарил возле двери трость, повёл плечами и сказал в темноту: - Мы с тобой сейчас поедем слушать сахар и говорить булавки, лохматость. Ты довольна? Я уже вызвал такси. Услышав заветное слово, Фишка раза в три весомее зашагала по подъездной лестнице, когда они вышли из квартиры. Поводырь любила кататься на машинах, а больше всего – на такси. Чем её привлекали эти автомобили, Сват имел подозрение, но предпочитал думать, что его собака – существо романтическое и с этакой лёгкой странностью. Или её всё-таки привлекало именно обилие разных запахов? Тогда его собака – та ещё нюхоманка. Сват вскользь усмехнулся и снова закаменел лицом. Лязгнула железная дверь подъезда и в лицо ударила волна морозного воздуха. Бехтерев уже хотел шагнуть вперёд, когда Фишка уверенно остановила его, сообщая, что впереди препятствие. Сват недоумённо нахмурился, собака знала подъезд как шерстинки на своём хвосте. Фотограф осторожно начал прощупывать пространство перед собой тростью и уже через пару секунд понял, что собака обеспокоилась не зря. Ночью определённо выпал снег, а местные дворники не удосужились даже тропинку расчистить к обеду. И теперь ступеньки парадной представляли из себя плотно утоптанную снежную горку. Благополучно спустившись с крыльца, Бехтерев медленно побрёл за успокоившейся собакой по тропе, проложенной в снегу соседями. И уже через минуту они оказались возле машины, о чём Свату рассказали запахи нагретого металла, машинного масла и привычного шоколадного ароматизатора для салона. Мишкин голос бодро поприветствовал: - Утро доброе, Святослав Львович. - И вам не хворать, Михаил, - ответил Бехтерев, нащупал рычаг и распахнул дверцу. Фишка пробралась в салон первой, а Сват последовал за ней. Он всегда заказывал одну и ту же машину в одной и той же конторе автоперевозок. Ему пошли навстречу даже в том, чтобы водитель всегда был один и тот же, что хоть как-то грело Свата – мир не без добрых людей. Назвав пункт назначения, Бехтерев задумался. Почему ему вдруг так захотелось попасть на эту выставку? Ведь уже вторая неделя пошла, как экспозиция заработала, а его только сейчас дёрнуло поехать в галерею. При одной мысли о выставке Свата начало мучить неизбывное чувство неотвратимости. Это ведь именно Стёпа сделал первый шаг на пути Свата к странным изменениям в жизни фотографа. Это была его идея, студента, его напор, его руками отобранные первые фотографии… Не слова, а действие, пусть маленькое, в тот момент глупое, но запустившее в итоге механизм в душе Бехтерева. Свата вновь скрутило ощущение вины, вспомнились собственные слова, звучавшие в его голове каждый день, с того самого летнего воскресенья. Бехтерев на миг отвлёкся на Фишку, устроившую в салоне лёгкое родео своими попытками перебраться на переднее пассажирское сиденье. Водитель Миша беззлобно ругался на лабрадоршу, привычно отпихивая любопытный нос из-под локтя. Это почему-то напомнило Свату, как с собакой воевал Степан. Перетягивание половой тряпки было у них своего рода спортом на интерес… Бехтерев зажмурился, сглатывая комок в горле. Нет, это всё выше его сил. Сват подался вперёд, собираясь развернуть такси обратно, но в тот же миг машина остановилась и Мишкин голос доложил: - Прибыли, Святослав Львович. - Что? – Сват вздрогнул, обмирая всем телом. Но мгновенно взял себя в руки, вздохнул, расплатился с водителем, и они с Фишкой выбрались на мороз, где замерли на несколько секунд. Поняв замешательство пассажира, Миша дал наводку: - Ворота зала на два часа! Такси укатило, оставив Свата в некотором оцепенении. На два часа? О чём это он… Наконец, Бехтерев сообразил, что это могло означать, повернулся немного вправо и пошёл вперёд, зондируя тростью пространство. Фишка двинулась рядом, вселяя некоторую уверенность. Спустя недолгое время Сват окунулся в тепло арт-галереи, наполненной запахами багета, краски и отогревающихся людей. Бехтерев остановился и судорожно вздохнул. С августа не был тут, а запах не изменился, разве что вплелась нотка растаявшего холода. Кто-то подошёл к фотографу и недовольно спросил: - Вы куда с собакой? Фотограф с облегчением пожал плечами и уже хотел развернуться и выйти на улицу, когда к ним подошёл ещё кто-то. Женский голос с елейным ехидством поинтересовался: - Вы бы, Николай Андреевич, хоть иногда смотрели на наши афиши. Свободны. Мужчина поспешно удалился, даже не пробурчав ничего в ответ. А Лолита обратилась уже к Свату: - Как здорово, что ты всё-таки приехал, зараза! Нельзя же так подставлять своих друзей… Из меня журналисты всю душу вынули, Сват, я даже задумалась о том, чтобы нанять бодигарда, представляешь? - Ты и бодигард? – нарочито удивился Бехтерев с улыбкой. – Как-то не вяжется. Никогда не поверю, что ты не способна отбиться от журналюг. - Давай сюда пальто, - хозяйка галереи бесцеремонно содрала с гостя верхнюю одежду и передала кому-то из снующих по фойе работников выставочного зала. После чего уделила толику внимания спутнице Свата: - Ух ты ж какая! Фишище-лохматище! Вытащила-таки хозяина в люди! Какая умница! Фишка поздоровалась с женщиной стуком хвоста о паркет. Лолита подхватила фотографа под локоть и потащила в зал, где уже через пару минут бросила посреди гомона и некоторой толкотни, сославшись на занятость. Сват растерянно замер в шумной темноте. Только лабрадорша осталась неким якорем, ещё как-то привязывавшим его к месту. Сват понятия не имел, что же дальше. И зачем он сюда приехал? Бехтерев отстранённо застыл, но долго пробыть истуканом ему не дали. Какой-то молодой парень возбуждённо спросил, подлетев со сбитым дыханием: - Господин Бехтерев, это ваша первая авторская выставка, как вы оцениваете тот невероятный успех, с каким открылась экспозиция? - А вы, простите, кто будете, такой скоростной? – недовольно поинтересовался Сват у темноты. Та виновато ойкнула и отозвалась: - Максим Вяхирев, журнал «Арт-Лог». - Надо же, - буркнул Сват. – Да никак не оцениваю, на самом деле. О том, что всё будет именно так, мне когда-то сказал очень важный для меня человек. Я просто последовал его совету. - То есть вы были уверены, что вас ждёт успех? Не слишком ли это самонадеянно? – жадно спросил корреспондент. – Вы можете назвать имя вашего пророка? - Пусть об этом будем знать только мы с ним, - сказал Сват, мрачно подумав, что он всё-таки зря сюда пришёл. Фишка вдруг дёрнулась со сдавленным визгом, нетерпеливо перебрала лапами, а потом с топотом умчалась в шум толпы, заставив Свата замереть в полном недоумении. Лабрадорша вернулась, как-то встревожено скуля, ткнулась носом в колено хозяина и снова убежала. Сердце Свата сжалось в болезненном толчке. Фишка так реагировала только на двух людей: соседского мальчишку во дворе и… Степана. Бехтерев едва не застонал от тяжести в груди. Стало невыносимо больно и горько. Стёпка, мальчишка, которого он так грубо изгнал… Сват порывисто развернулся и шагнул в сторону выхода из зала. В ту же секунду к его ногам прижалась собака, мешая идти дальше. Сват раздражённо сказал: - Фишка, прекрати! С ног собьёшь! Он наклонился и пристегнул к сбруе на собаке поводок, после чего решительно дёрнул лабрадоршу к выходу. И Фишка тяжело уселась на паркет, ясно давая понять, что не сделает и шага. Сват замер, пытаясь переварить случившееся. Его Фишка, послушная, добрая, верная спутница, с какого-то перепуга объявила настоящий бунт. Фотограф растерянно пробормотал, обращаясь к собаке: - Ну, красавица, пойдём, моя хорошая! Я хочу домой… Ему стало душно, нестерпимо муторно и тоскливо. А потом чья-то тёплая ладонь требовательно сжалась на его руке.