миллионы разноцветных огней.

Баки осматривает Пегги с головы до ног. Он еще в первое столкновение с ней, после возвращения из плена, почувствовал внутри что-то соленое, щиплющее сердце, наблюдая за их со Стивом неприкрытым флиртом. Стив потом, конечно, целовал его и руками шарил под растрепанной кофтой, но маленькие иглы под ногти — под сердце — продолжали впиваться. И сейчас Баки смотрит на нее, в обтягивающем фигуру красном , с укладкой и макияжем, так нелепо выглядящим на войне, смотрит на то, как взгляд Стива моментально к ней приковывается и как она с интересом осматривает его — знающе, зная, что под этой солдатской формой, видела же его после трансформации, как говорил Стив.  Но Баки злится не из-за ревности, которая ядовитой змеей (не лучше Гидры) стягивает сердце, угрожая порвать. Баки злится — и в то же время верит, что Стив не уйдет от него ни к кому, - потому что все видят его из-за тела. И Пегги, да, конечно, привлек его волевой характер, она заметила его благородство, отвагу, ум и множество других качеств, которыми сама природа Стива не обделила. Но она никогда не хотела его — Баки уверен, каким-то шестым чувством, третьим глазом видит, что не хотела она его, пока Стив был тощим пареньком, рассказывавшим про улицы, где его избивали в десять рук. И никто не будет его таким уже хотеть, потому что того паренька больше нет.  Но Баки - это Баки тот, кто хотел его всегда, до боли, до сладкого кома в горле, хотел, обожал, боготворил любым, в болезни и здравии, в горе и радости, в богатстве и бедности — и тощего Стива, и нового, пост-сывороточного. Да, хочет его сейчас, конечно, хочет облизать новые мышцы, почувствовать хватку мощных рук на бедрах, позволить прижать к стене, поднимая, чтобы ему было удобнее насаживаться на его член — о, как он хочет увидеть его член, который, наверняка, тоже попал под воздействие, и еще раньше это было тем, чем природа тоже не обделила его — дурацкая ее шутка (никого же не интересовало) или подсказка судьбы (никого, кроме одного Баки).  Но черт, как Баки любил держать его запястья в одной руке, как обожал прокусывать тонкую кожу до синяков, так прекрасно расцветавших на ней, как он мог проводить часы на коленях, отсасывая Стиву или вылизывая, как Стив входил в него — всегда сверху, Баки боялся потерять контроль, уронить себя на хрупкие бедра, но Стив смотрел в его глаза или легким покрывалом окутывал спину, и Баки было достаточно. Всегда было достаточно.  В реальности он говорит что-то про то, как он становится невидимым, но подтекст ясен лишь им двоим: сомнение, раздражение, укол неуверенности — невидимый не девушкам, а Стиву.  И вечером Стив заводит Баки в свою комнату — боже, благослови Капитана за его размещение отдельно от других — и доказывает ему, что ни черта он не невидим, не для Стива, никогда не для Стива. Доказывает три раза (Баки удовлетворен проверкой того, что скрывали , его член стал толще и в полтора раза длиннее, когда стоит, и Баки хочет молиться ему), не переставая шептать нелепицу про прошлые дни в Бруклине, ставшие похожими на черно-белые кинопленки, про то, что теперь ни на шаг не отпустит, везде вместе, до конца, черт побери, вдвоем. До победного конца — или в бездну. И Баки верит, и все равно в уголке сознания скребется злость на тех, кто лишь сейчас заметил его Стива, почему-то решив, что теперь могут оттеснить Баки от него. Размечтались, только и думает Баки, утром проводя по свежим царапинам на ребрах и улыбаясь.