Medication for the kids with no reason to live

Петра смотрит на тонкую линию горизонта, разделяющую нежных пастельных цветов закат и его мерцающее отражение в воде. На вид она острая, совсем тонкая, незаметная для человеческого глаза, и немного дрожит. Петре кажется, что это — вход, прослойка другого измерения, состоящего из бледно-оранжевой дымки и совершенной во всех смыслах этого слова пустоты. Из груди вырывается смешок, и Петра выныривает из своих фантазий. Цени мгновение. Закат великолепен, солнечный свет ползет по выбеленной стене балкона, окрашивая ее в невероятный оттенок. Температура воздуха хороша ровно настолько, чтобы стоять снаружи в одних трусах и мужской футболке, сползающей с плеча. Аромат, доносящийся из бокала для вина в руке, дарит ощущение, что где-то внизу раскинулся розовый сад. Если Петра пересечет этот балкон размером с детскую площадку и присядет на изящную балюстраду, получится точь-в-точь кадр из фильма или иллюстрация к какой-нибудь статье про идеальную жизнь. Петра позволяет себе мысль, что она будет хорошо на ней смотреться — ростом она все еще с тринадцатилетнего мальчишку, но фигура приобрела чудесные формы. И кому-то эти формы очень нравятся. Этот кто-то подходит со спины, очень тихо для железного человека, и прижимается вплотную, уткнувшись лицом Петре в макушку. Чувствовала ли она, вообще, счастье до этого момента? Кажется, нет. Его сердце бьется ровно, грудь вздымается мерно, а реактор жужжит прямо между петриных лопаток, вызывая по спине едва ощутимую частую вибрацию. Тони спокоен. Тони в порядке. Петра счастлива.

***

Мягкие женские руки касаются ее плеч, и Петра вздрагивает — так разительно отличается это прикосновение от ощущения приятной тяжести, только что казавшегося таким реальным. Хочется сказать Наташе, что все в порядке — Петра слушает, но потом она вспоминает, что Нат тоже нет. Это руки тети Мэй, как всегда пахнущие лавандой. На голову обрушиваются звуки: перекрикивание птиц, шелест ветра в кронах деревьев, прерывистое дыхание скорбно молчащих людей и спокойный плеск воды. Гребаная вода, думает Петра. Взгляд уже сфокусировался и различает каждую травинку на любовно выращенном газоне, но никак не хочет устремляться вперед, туда, где перешептывается камыш. Чтобы не видеть этого идиотского ритуала, Петра смотрит в сторону и вдруг встречается глазами с девочкой. Крепко держась за руку матери, она оглянулась через плечо и внимательно следит за Петрой, как будто что-то знает. Петру тошнит от ее сходства с отцом. В прямом смысле — к горлу подкатывает скудный завтрак. Пеппер осталось хоть что-то, а что делать ей? Сколько раз она через это проходила, почему до сих пор еще так паршиво?

***

Голоса Клинта и Ванды ложатся на поверхность воды и слова уносятся вслед за течением. Петра сидит на приличном по меркам нормальных людей отдалении, но все равно, конечно же, все слышит. Но не прислушивается, ей это сейчас совсем ненужно — и так понятно, о чем они говорят. Она сидит прямо на земле, запустив пальцы в траву и погрузив ноги в холодную воду по щиколотку. Мэй уже, наверное, уехала — во всяком случае, Петра на это надеется, она велела тете себя не ждать. Она дождется сумерек, здесь ее никто не заметит. Дождется, когда голоса в доме стихнут и скопище дорогих машин перед парадным крыльцом исчезнет. Дождется, когда затрещат цикады и сверчки. Дождется, когда венок превратится в еле различимую, даже для нее, мигающую точку. Дождется, а потом встанет и шагнет за ним.