Medication for the kids with no reason to live

На девятом кругу ада, говорит Данте, находится ледяное озеро Коцит, и все там пребывающие обречены на вечные муки холодом, потому что они предатели. Петра чувствует холод. Такой, что даже дрожать не находится сил, тело будто вмерзло в огромный ледник. «Капитан сосулька», — вспоминает Петра и тихонько хихикает, тут же заходясь кашлем. Петра помнит. Помнит, как в тот день, когда дверь квартиры в Куинсе захлопнулась за уходящим Тони Старком, темнота внутри нее победила. Как она легла в кровать беззащитным, безкостюмным паучком, а проснулась чудовищем, сидящим на зеркальной стене небоскреба. Будто эта черная инопланетная дрянь всегда была ее частью, и стоило ей уснуть, просочилась сквозь кожу и осела на ней лоснящимся трико. Может, это была уже не первая ночь, просто Петра не знала. Темнота разговаривала внутри головы Петры тем же шипящим голосом, у нее были огромные глаза, арктически-белые, и непомерно длинный, не Петрин, язык. Темнота меняла ее на клеточном уровне, а может, она всегда была такой. Петра сомневалась. Может, она всегда была чудовищем, не зря же ее все сторонились. Она всегда была полна злости, всегда была полна ненависти и жаждала мести, просто старалась затыкать свою темноту. А потом темнота вырвалась наружу и натворила дел. Когда Петра спохватилась, о Пауке уже заговорили как о злодее, и долбаный Джона Джеймсон плясал на ее костях. Кто же помог ей выпутаться из этого? Соскрести с себя эту гниль, накопившуюся за годы боли и непонимания? Кто вытряхнул ее из этого мерзкого костюма, оставив лежать голой на дощатом полу колокольни, ведь темнота боялась громких звуков. «Темнота-интроверт, ха-ха», — думает Петра, глядя на горящее оранжевое небо над своей раскалывающейся головой. Это был Тони Старк, кто же еще. Ни на йоту не поверивший в искренность ее темноты он сорвался и помог ей. Вытащил наружу все светлое и хорошее что было в ней, пару раз, правда, прилично приложив ее о стену. Он сказал: «это не ты». Вернее, это сказал Железный Человек, и темнота хотела убить его, но Петра услышала и вспомнила. Большая сила налагает большую ответственность, и если ты чувствуешь, что сильнее всех, то тебе срочно нужно остановиться и подумать. Так Петра и сделала. Темнота воспротивилась: она шипела, дергала Петру за руки, метала ядовитую паутину и путала мысли, но Старк уже все просчитал. Спустя полчаса он принес ей первую одежду, что попалась под руку, а темнота, по крайней мере, часть ее, уползла искать новую жертву. Петра спотыкается на ровном месте и обхватывает Тони поперек груди. Что-то не так. Петра помнит, что утру, когда она застала Пеппер Поттс в особняке Мстителей в одной только рубашке Тони, предшествовала ночь с самым большим звездопадом за несколько столетий. Звезды сыпались с неба, как перезрелые яблоки с яблони, и даже не оставляли за собой следа. В ту ночь, глядя в темноте на красивые профили своих новых друзей, Эм Джея и Гарриет, Петра в первые подумала о том, а какой след оставит она. Не как Паук, а как Петра Паркер, уроженка Куинса и отчаянная зубрила. Состоится ли она когда-нибудь как женщина? Будет ли у нее любящий муж, дети? Повлияет ли как-то ее мутация на их гены? Будущее Эм Джея и Гарри вырисовывалось перед ней без особых проблем, но что было думать о своем? Она будет Пауком, пока не состарится, а что потом? Дом престарелых, как у супергероев в Спанч Бобе? Что происходит с необычными людьми, когда они выходят из строя? Отшельничество. Глядя на своих друзей, на небо, полное звездных капель, слыша, как в динамике машины что-то отчаянно кричит Джаред Лето, Петра подумала, что не хочет для себя такой жизни. Сила живет в ней, сочится по ее венам, она должна использовать ее по полной. Именно из-за этих мыслей она решила вернуться домой к рассвету, раньше намеченного. Заползти к Тони под одеяло, обнять его крепкое теплое тело и уткнуться ему головой между лопаток. Просто чтобы знать, что ей есть с кем это будущее разделить. Слышать мерное успокаивающее гудение реактора и чувствовать, что она не одна. Она была даже рада, что Пеппер приспичило в туалет — застать их в кровати было бы выше ее сил. Поттс ничего не знала о них с Тони, поэтому неловкой ситуации удалось избежать. Петре стоило всех сил, что в ней были, чтобы сохранить веселость, и как только Пеппер скрылась из виду, она обрушилась на диван в гостиной. «Никакого тебе будущего, малышка», — прошептала темнота и умолкла очень и очень надолго. Петра не могла дать Тони того, что могла дать Пеппер, это было слишком очевидно. Наверняка все видели это и посмеивались за ее спиной. Петра свернулась калачиком на диване и уснула. Когда она открыла глаза, Пеппер уже не было в особняке. Небо. Это небо, оно просто ужасно. Ей бы так хотелось увидеть родное небо своей планеты. Вдохнуть запах свежескошенной травы в Централ Парк, услышать диалекты торговцев в Чайнотауне, вздрогнуть от неожиданного сигнала такси. Что угодно, кроме этой пыли и развалин чужой цивилизации. Петра помнит. Слишком отчетливо помнит, каких сил ей стоило отказаться от всего, к чему она привыкла. Как Тони вначале недоумевал, а потом смирился, что она отдалилась от него. Пеппер в особняке больше не появлялась, и Петра не видела никакой надобности снова съезжать. Это было бы глупо, а она уже выросла. Подумаешь, она больше не позволяла себе засыпать и просыпаться с Тони в одной постели. Что такого в том, что пустота и одиночество вдавливали ее в кровать, как только за окном брезжил рассвет. Они были легче темноты, с ними Петра научилась справляться давным-давно, еще даже до укуса паука. Она по-прежнему ловила каждое его движение, каждый взгляд, впитывала, пропуская сквозь себя, его голос, но сдерживалась. Хотелось повиснуть у него на шее, уткнуться носом под подбородок и дышать, дышать его запахом, пока не зарежет легкие. Она вставала и уходила, когда понимала, что близка к этому. Однажды ночью он пришел сам. Он больше не называл ее малышкой, киндером или паучком. Он сказал: «Петра». Он сказал: «нам нужно поговорить». Она отложила свой гигантский томик по квантовой физике и глубоко-глубоко вдохнула. Представила себя буддийским монахом высоко в горах, где воздух чист и колет дыхательные пути. Ничего не получилось. Весь его вид: растрепанные волосы, темные глаза, морщинки вокруг них, любимые губы — все то, что вмиг стало недоступным, вырвало из ее груди вой, похожий на китовую песню. Они кричали. Кричали долго: «ты сама отталкиваешь меня», «ты ничего не понимаешь» и «я не могу тебе дать то, что может она». Последние слова огорошили его, как пощёчина, он замер в исступлении, не зная, что сказать, и Петра, не выдержав, эту самую пощечину ему дала. А потом еще одну, и еще. Ей хотелось раздавить его, смять, стереть с лица земли. За то, кто он есть, за то, кем он не является, за то, что Пеппер всегда будет стоять между ними. Он будет метаться от нее к Петре, а Петра будет метаться в своей голове — от желания прижаться к нему до желания никогда больше не видеть, потому что все это неправильно. К концу перепалки они были похожи на двух раненных животных, дышащих глубоко, замерших в нерешительности в паре футов друг от друга, мечтающих о водопое. В итоге Старк уполз в свое логово зализывать раны, а Петра надела шутеры и выпрыгнула в окно. Каким же это все кажется бессмысленным, когда ты лежишь на чем-то твердом, и что-то острое упирается тебе в основание черепа. Петре жутко неудобно, она косит на Тони глаза. «Как глупо, мистер Старк, да? Правда, ну как же, блин, глупо!». Небо начинает темнеть, или это мир темнеет? Петра помнит. Это очень яркое воспоминание, непохожее на остальные. Оно раскрашено неоновыми огнями города и согрето теплым ветром, треплющим слегка отросшие волосы. Петра помнит, как Эм Джей смеялся, когда они проезжали под арками Куинсборо Бридж, и путь их лежал на Манхеттен, где они гуляли до самого утра и впервые поцеловались на рассвете. Они не были пьяны, с Эм Джеем ей не нужно было напиваться, чтобы впасть в состоянии эйфории. Он, словно мальчик из сказки, от которого пахнет ветром с Ист-Ривер, яблочной «Ригли» и — чуть заметно — гелем для волос. Мальчик берет тебя за руку и перед тобой появляется новый мир. Так, по крайней мере, случилось с Петрой. Она не думала, что влюбилась, как будто это возможно с такой глыбой на сердце, она просто правда полагала, что он особенный. Сотканный из блестящих на солнце пылинок в пустой аудитории, веселого лая собаки-священника и того самого звездопада, который так не вовремя заставил Петру задуматься о своем будущем. Эм Джей был похож на ее будущее не больше, чем Тони, но до тех пор, пока он знал ее только как Петру Паркер, — Пит — так он называл ее, она могла позволить себе помечтать. Она могла позволить себе притворяться, и это у нее чертовски хорошо выходило, стараться почти не надо было. Эта осень, грозившая одной только хандрой, в итоге превратилась в интересное приключение. За исключением Стервятника и очередной истерики Тони, все в ней было замечательно: и дожди, и листопады, и, нелепый по мнению Петры и брутальный по мнению Эм Джея, клетчатый шарф, который он однажды на нее повязал, да так ей и оставил. Все это было. Было у Петры, и никто никогда не смог бы у нее это отнять. Небо, кажется становится ниже, давит, на языке появляется привкус горечи и как будто бы сигаретного пепла. Петра водит глазами туда-сюда, собирая все эти картинки, проносящиеся в голове в обратном порядке, а потом шагает дальше: в Алабаму, Техас, Аризону, на свой выпускной, в комнату с орущими на весь Манхеттен «Hollywood Undead». Вспоминает все победы и поражения, посиделки на Эмпайр Стейт Билдинг, лица тети, дяди, Гэвина Стейси, родителей. Папино лицо вырисовывается особенно ярко, но лишь на мгновение, а потом теряет четкость и становится склонившимся над ней Тони Старком. «Нет, ну не глупо ли?», — снова думает Петра, а вслух произносит: — Я не хочу уходить. Если бы она могла, она бы закрыла глаза, чтобы не видеть его лица. Чтобы не видеть в его глазах боль и то, что их ждет через мгновение. Пепел вихрем кружится вокруг них, пепел, в который она превращается. Небо падает. — Прости.