Яблоко в карамели

— Сегодня столько народу было… — Киеши пытался на ощупь закрыть кассу, но раз за разом промахивался. Смена выдалась тяжелой. Ханамия отпивал маленькими глотками, и от него, непривычно расслабленного, было невозможно отвести взгляд. В последнее время у него было много перелетов, которые он терпеть не мог, и иногда, возвращаясь, был так издерган, что шипел на любое неосторожное слово, но сейчас он был спокоен. — То ли еще будет, когда они узнают, что их обслуживает звезда подпольных аукционов, — протянул он, усмехнувшись поверх стакана. — Ох, да такая звезда, что все меркнет в лучах моего сияния, — наконец-то справившись с ящиком, Киеши ослабил галстук. — Какой у нас рекорд, целых двадцать тысяч за картину? — Двадцать две, — педантично поправил Ханамия. — Согласись, не так уж мало за полчаса мазни. — Угу, как раз хватит, чтоб стоимость материалов отбить. — Ну, по крайней мере, на кисти тратиться не приходится… — начал Ханамия и тут же перебил сам себя: — Стой, не раскатывай! Киеши отпустил рукав. — Обожаю, когда ты так смотришь. — Профдеформация, — Ханамия сполз ниже, откинув голову на спинку барного диванчика. Сегодня у него не было ни деловых встреч, ни важных бизнес-ланчей, и длинные пряди, которые он обычно зачесывал назад, свободно падали на лицо, смягчая острые линии скул. Киеши тоже захотелось его сфотографировать, а потом трахнуть прямо здесь. Несмотря на усталость, он почувствовал, как член начинает твердеть. — Макото… — У тебя сейчас пар из ушей пойдет, — констатировал тот и словно невзначай раздвинул ноги. — О, уже пошел. Киеши засмеялся, а потом сократил разделявшее их расстояние и наклонился над полулежащим Ханамией так, что между их лицами оставалось сантиметров двадцать. — Мако-ото… — снова позвал он, наблюдая, как темнеет его взгляд, как язык быстро пробегает по губам, оставляя влажный след. Тот длинно выдохнул, словно застонал, а потом потянулся к нему. Киеши, дразнясь, отпрянул, но Ханамия схватил его за галстук и притянул в поцелуй. — Хочу тебя, — Киеши обнял его и приподнял, комкая в кулаке тонкий свитер. — Тебе вчерашнего не хватило? — вздернул бровь Ханамия. Киеши поцеловал его чуть ниже уха, потом прикусил мочку, беззлобно бросил: — Сволочь! Я до сих пор тебя чувствую, мог бы и поаккуратнее. — Сам виноват, — сказал Ханамия. — Если б ты не просидел полгода в своей долбаной Америке и поступил вовремя, то уже бы закончил учебу, и тогда мы везде ездили бы вместе. Было бы кому держать меня в самолете за руку. А так приходится снимать стресс другими методами. — Мог бы и не принимать все приглашения, раз перелеты для тебя — такое потрясение. И "долбаная Америка" была не в последнюю очередь благодаря тебе. — Я должен сказать, что раскаиваюсь? Что это было самой большой ошибкой в моей жизни, после которой я понял, как жестоко ошибался? — Нет, ты должен сказать, что хочешь меня, — Киеши поцеловал его, а когда отпустил, Ханамия пробормотал: — Доучивайся быстрее, невозможно же терпеть! Киеши подхватил его под бедра и перенес на барную стойку. Ханамия наметанным взглядом оценил свое новое местоположение и выдал: — Тут нужен длинный красный шарф. Только не тот жуткий, который ты носишь, а более сочный, алый. Тогда композиция будет смотреться целостно, а яркий акцент… Э-эй, ты что делаешь?! — Не отвлекайся, — попросил Киеши, стягивая с него туфли. — Что ты там говорил о композиции? Макото, приподнимись, м? — Окна! — Что с ними? — обернулся Киеши. — Хоть шторы опусти, — взмолился Ханамия, разом растеряв весь апломб и намертво вцепившись в брюки. — Шторы тут декоративные, чтоб закрыть, нужно ставни опускать, а это долго. — Киеши, пожалуйста… Киеши нежно улыбнулся: — Ты помнишь прошлую ночь? Что ты мне отвечал? Про стойкость и умение встречать вызовы с гордо поднятой головой? Как-то так там было… — Но не когда я сижу с голой задницей на стойке захолустного бара! — То есть все дело в баре? — спросил Киеши. — Ты бы предпочел какое-нибудь модное фешенебельное местечко? — Да, и желательно с подогревом столешницы, — язвительно ответил Ханамия. — Я так понимаю, ты не хочешь? — Хочу! Но ты не мог выбрать для этого более подходящее место? — Нет, — Киеши все-таки выдернул брюки у Ханамии, пытавшегося ими прикрыться, и положил руки ему на бедра, поглаживая покрывшуюся мурашками кожу. Ханамия застонал, но тут же пришел в себя, когда Киеши попытался стянуть с него трусы, и вывернулся, пытаясь слезть. Киеши удержал его на месте, и тогда Ханамия взял его лицо в ладони и проговорил в губы: — Я тебя так хочу, что согласен даже наплевать на свой имидж и дать тебе прямо здесь. Но ты же потом живьем себя сожрешь, если где-то всплывут снимки, как мы трахаемся в общественном месте. Ты меня любишь, Киеши, ты так со мной не поступишь. Киеши смотрел на него, повзрослевшего, но не изменившего себе в стремлении говорить открыто даже о том, что не принято обсуждать, и понимал: несмотря на то, что Ханамия сейчас использует его чувства как незавуалированный инструмент шантажа, он был прав, Киеши бы потом замучила совесть. Он приглушил освещение в баре и поставил напротив каждого окна по лампе, повернув свет в сторону улицы, а затем обернулся к Ханамии: — Здесь же полуподвал, так что снаружи особо ничего не разглядишь, а если кто-то и спустится, то тоже ничего не увидит. Как тогда, под прожектором, помнишь? — Помню, — Ханамия улыбался. Той настоящей искренней улыбкой, которую никто не назвал бы доброй, но именно в нее Киеши и влюбился; где было столько всего намешано — и вызов, и уверенность, и искушение, и нежность, и веселая злость. Его будто бросило в протянутые руки Ханамии. — Я соскучился, — говорил Киеши, обнимая его за шею. — Мне так тебя мало! Я даже подписался на рассылку новостей культуры, там иногда сообщают, что молодой эксцентричный искусствовед произвел фурор на какой-то выставке, раскритиковав признанного мастера современного абстракционизма. — Они такие идиоты, — отвечал Ханамия, — я просто в струе. Они проглатывают все, что я несу, и просят добавки, не понимая и половины из сказанного. Я цитирую критиков разных времен, а они этого не замечают, а если кто-то и понимает, то они считают этот набор слов данью великим. Можно говорить что угодно, если ты обладаешь хотя бы зачатками профильных знаний и достаточной памятью, чтобы в нужный момент ими сверкнуть, потому что современное искусство нельзя анализировать, понимаешь? Говорят, что его просто нужно принять, но его не нужно принимать, потому что практически все там — дерьмо. Смесь мусора с чувством собственной важности. Главное, придумать броское название. И я обожаю их за это. Киеши не вслушивался, его уже повело от родного запаха, от податливости Ханамии, который давал себя раздевать и шептал так горячо, будто рассказывал непристойности. В каком-то смысле так и было, но Киеши не разбирался в искусстве, хотя и был художником. Ханамия не уставал петь оды его члену, иногда с нарочитым придыханием, издеваясь, иногда с такой серьезностью, что Киеши становилось не по себе. — Я бы возводил ему храмы, — говорил Ханамия, — я бы сделал его мировым религиозным символом. Крест, полумесяц и хуй. И готов поспорить, если подойти к делу правильно, через несколько лет мы уделаем первые два. Он совершенный, — выдыхал он, а потом отсасывал так самозабвенно, что Киеши забывал свое имя, и тут же насмехался, не давая расслабиться. А однажды Киеши, зайдя домой, увидел огромный мольберт. — Решил переключиться на рисование? — спросил он, припомнив, как Ханамия сетовал на современных художников. — Нет, рисовать будешь ты, — Ханамия разматывал безразмерный шарф, выглядевший так же потрепанно, как и его хозяин. — Я не умею рисовать. — Руками — нет. — А чем тогда? Ногами? — изумился Киеши. Ханамия подмигнул и указал на его пах. — Ты думаешь о том же, о чем и я? — Нет, я думаю, что ты сошел с ума. — Я гений, Киеши… а это почти одно и то же. Идея не новая — люди с успехом продают мазню, сделанную грудью или задницей, даже слоны сейчас рисуют. Но у тебя будет то, чего не было ни у одного из них, — грамотный пиарщик. Хотя те тайцы со слонами тоже знают свое дело, — он усмехнулся. — Был бы у них доступ в определенные круги, могли бы потом своих слонов в золоте отливать в натуральную величину. Тогда Киеши счел это шуткой. И даже согласился позировать у мольберта, потому что Ханамия использовал очень действенные методы. Когда он уговаривал Киеши на фотосессию, сидя верхом и покачивая бедрами, можно было согласиться и слоном переодеться, лишь бы он продолжал. Иногда Киеши чувствовал себя яблоком, опущенным в карамель. Сначала Ханамия обволакивал тягучей сладостью, а потом удерживал так крепко, что не вырваться. Правда, Киеши и не пытался. Первая попытка отснять Киеши за работой с треском провалилась — с треском упавшего мольберта, который они своротили, пока трахались. Со второй вышло чуть лучше, Киеши даже успел смешать краски, но потом Ханамия, ходивший вокруг него широкими кругами в поисках хорошего ракурса, круги эти стал ощутимо сужать, и уже кружил как оголодавшая акула около тунца, поэтому у Киеши возникли более традиционные идеи использования собственного члена. На третий раз они даже до студии не дошли: не виделись больше недели, потому что Ханамия все-таки выбил себе разрешение закончить университет экстерном, не постеснявшись прикрыться туманными намеками на мать, и теперь проглатывал тонны учебных пособий перед финальными экзаменами, а заодно дописывал тезисы, что даже для человека с феноменальной памятью было нелегко. Вот только Ханамию интеллектуальные вызовы никогда не отпугивали, он уже проворачивал подобный трюк, когда на третьем курсе вдруг передумал идти по стопам матери в дипломатию и решил стать фотографом. Тогда на запрос о переводе на другой факультет профессора опрометчиво сказали, что удовлетворили бы его просьбу, если бы он смог сдать промежуточные экзамены, до которых оставалось полтора месяца. Конечно же, Ханамия их сдал, правда, потом как-то заметил, что был почти уверен, что извещение о переводе придется отправлять в психиатрическую лечебницу. Киеши восхищался его целеустремленностью, хотя она порой доходила до абсурда: если Ханамия чего-то хотел, он это себе добывал, и неважно, чем приходилось пожертвовать в процессе. Он расшибался в лепешку сам и готов был расшибить весь мир, не воспринимая саму возможность проигрыша. И иногда это выходило ему боком. Поэтому когда Ханамия написал ему, что будет ждать после занятий, и пусть Киеши обязательно захватит свой член, Киеши затащил его в ближайшую подворотню и показал, что его орудие искусства готово к бою, но на несколько иных полях сражений. И только на четвертый раз Киеши наконец-то приступил к рисованию. Поначалу было очень сложно — непривычно, неприятно или, наоборот, слишком приятно, к тому же краска постоянно разбрызгивалась и почему-то попадала куда угодно, только не на холст, и член был постоянно вымазан в краске, хотя Киеши "работал" в двух презервативах. Но потом приспособился и он, и даже Ханамия, который полюбил устраиваться у него между ног и периодически щелкать затвором с такими комментариями, от которых "кисть" резко увеличивалась в размерах. Со временем Киеши настолько привык, что внизу Ханамия, что машинально расставлял пошире ноги, когда рисовал. Правда, рисованием это можно было назвать с большой натяжкой, у слонов получалось куда лучше и узнаваемей, хотя Ханамия гордо именовал эту мазню картинами и даже время от времени ухитрялся их кому-то сбывать. Киеши никогда не интересовался заказчиками, меньше всего на свете он хотел бы оказаться с этими людьми лицом к лицу. У Ханамии были грандиозные планы, а Киеши спокойно плыл у него в фарватере и не хотел ничего другого. Его яблоко нашло свою карамель, и он не думал, что ее вкус когда-нибудь ему надоест. Состоящий из контрастов, изученный вдоль и поперек, но все равно умеющий удивить Ханамия Макото. Киеши держал его обеими руками и чувствовал ответную цепкую хватку, и пусть иногда их разногласия были настолько сильны, что противодействие сметало действие, никто из них не собирался разжимать рук.