Яблоко в карамели

Иногда, привыкнув к откровенности Ханамии, он слишком расслаблялся. Вот как сейчас. Сидевший напротив Хьюга так побледнел, будто Киеши сказал ему, что неизлечимо болен, хотя он всего лишь решил признаться, что встречается с Ханамией. — Почему именно он? — спросил Хьюга, а Киеши явственно услышал: "Как ты мог променять на него Рико?!" Конечно, Хьюга бы такого никогда не сказал, но эта тема повисла между ними ядовитым облаком. О Рико они говорили только один раз, когда Хьюга пришел бледный, с поджатыми губами и напрямик спросил, нравится ли она Киеши, а потом заговорил быстро и сбивчиво: что признался и получил отказ; что его это не удивило, ведь любой, у кого были глаза, не мог не заметить, что Рико нравится другой; что если Киеши не такой идиот, каким себя выставляет, то тоже знает, кто этот другой. Киеши знал. Его грел теплеющий взгляд Рико, а ее подчеркнуто тренерское отношение на тренировках, дававшее понять, что все личные симпатии остаются за пределами площадки, казалось ужасно милым. Ему нравилось, как она смущалась, когда они оказывались слишком близко, и он думал, что рано или поздно они будут вместе, если ее отец не прознает об этом первым и не пристрелит наглеца, решившего покуситься на его драгоценную доченьку. Но Киеши не собирался торопить события, его устраивало медленное развитие их отношений, вот только он не догадывался, что его соперником станет лучший друг. Хьюга держал его за грудки, яростно сверкая глазами, и что ему было отвечать?! Он, наверное, по-настоящему любил Рико, раз поборол смущение и смог предложить ей встречаться. — Если она тебе нравится, я не буду вам мешать, даю слово, — сказал Хьюга. — Но ты тоже должен пообещать, что сделаешь ее счастливой, иначе я тебя никогда не прощу. И он пообещал. Хьюга в ответ кивнул и ушел, отводя взгляд, а Киеши подумал, что на этом их дружба закончится, но этого не произошло. Хьюга повел себя очень благородно и действительно больше ни словом об этом не упоминал, оставшись таким же раздражительным по отношению к самому Киеши и таким же внимательным к Рико. Ничего не изменилось, и можно было бы считать, что того разговора и вовсе не было, если бы он не замечал иногда, как Хьюга на нее смотрит: с нежностью и горечью. У Рико были те же опасения, и когда Киеши, выждав несколько дней, отозвал ее в сторонку, она сразу все поняла. — Он тебе рассказал, да? — спросила она и опустила голову, похожая на грустный одуванчик из-за желтой юбочки и пушистых волос. Киеши вздохнул. Не так он это себе представлял. Рико согласилась стать его девушкой, но на душе было тяжело. По молчаливой договоренности в школе они не показывали, что встречаются, но даже оставаясь наедине, думали не друг о друге, а о Хьюге. Их отношения были обречены с самого начала, и вскоре они расстались. Рико всегда была более решительной, чем он, когда доходило до настоящей откровенности, и именно она положила этому конец. Когда они разошлись, то оба вздохнули с облегчением, потому что больше не надо было натянуто улыбаться и изобретать безопасные темы для разговора, притворяясь, что все в порядке. — Первая любовь всегда несчастливая, — грустно улыбнулась Рико, и тогда Киеши впервые поцеловал ее не робким касанием, а по-настоящему. Она ответила и крепко обняла его, но они оба знали, что это прощание. Может быть, не будь Хьюги, их чувства расцвели и окрепли бы, но не сложилось. На следующий день Рико пришла с опухшими глазами, а Хьюга сказал свое обычное "ненавижу тебя" настолько искренне, что Киеши отшатнулся, будто от удара. Они помирились, конечно же, но Хьюга на каждую его новую девушку смотрел волком, хотя Киеши казалось, что тот должен радоваться, ведь соперника у него больше не было. Но Хьюга действительно ставил счастье Рико на первое место, пусть она и выбрала другого. Киеши бы так не смог, потому и раздражался всякий раз, когда его называли "Железным сердцем", — до благородства Хьюги ему было очень далеко. Самому Киеши не хватало духу сказать, что его чувства к Рико иссякли. Они все еще были очень близки, но как друзья, а Хьюга, наоборот, отдалился, потому что так и не простил до конца за нарушенное обещание. Киеши понимал, что им надо разобраться, но все откладывал и откладывал тяжелый разговор, оправдываясь перед своей совестью тем, что выжидает подходящего момента, который никак не наступал, пока не стало слишком поздно. Хьюга больше не предпринимал попыток добиться Рико, удовлетворившись ролью друга, и казалось, будто и у него все прошло, но теперь, когда Киеши, потерявший голову от Ханамии, неосторожно сболтнул о своем счастье, выяснилось, что он ошибался. Хьюгу он поймал уже на улице — пока расплатился, пока отыскал на вешалке свою куртку, глубоко погребенную под чужой одеждой. Действительно поймал: подбежал и схватил за плечи, как какого-нибудь воришку. Киеши понятия не имел, что сказать, но не мог дать ему уйти, поэтому отпускать не торопился и осторожно обходил, так и придерживая на месте, чтобы оказаться лицом к лицу. Со стороны это, должно быть, смотрелось на редкость странно. — Я просто не могу в это поверить, — покачал головой Хьюга. — Ты и Ханамия. Как?! Неужели ты забыл, что он с тобой сделал? — Не забыл, — криво улыбнулся Киеши, — но тогда все было по-другому. — Этот ублюдок исправился? Перевоспитался? Неужели нашлось что-то человеческое… — Я бы так не сказал, — Киеши наконец-то отпустил его, уверившись, что сбегать Хьюга не собирается. — Он не особо изменился. Но знаешь, они до сих пор дружат всей командой, правда, Макото бесится, когда их называют друзьями. Это так смешно… — Ты бы себя слышал... — Хьюга развернулся и пошел вниз по улице. Он крепко сжимал губы и смотрел в сторону, но оставил место, чтобы Киеши мог идти рядом. Некоторое время он молчал, но потом возмущение прорвалось наружу: — Я понять не могу… Черт! Значит, Изуки тогда говорил о Ханамии?! Мерзость какая! — Когда? — Когда обмолвился, что у тебя в личной жизни все радужно, — последнее слово он буквально выплюнул. — Там были еще какие-то сомнительные шуточки, так что основной посыл я уловил. И не собирался читать тебе мораль! Вернулся к гомосятине своей — да пожалуйста! Мне все равно! — Не кричи так, люди оборачиваются, — попросил Киеши, и Хьюга прикрыл лицо ладонью. Сказал уже тише: — Я могу смириться с тем, что мой лучший друг — гей. Это… бывает, — с усилием выговорил он. — Но неужели во всем мире не нашлось другого человека?! Хьюга действительно принял его бисексуальность, хоть этому и предшествовало несколько бурных сцен. Возможно, все прошло бы спокойнее, если бы Киеши успел его подготовить, просто так получилось, что Хьюга узнал обо всем, случайно застав его в разгар очень личного видеочата с Троем. Обычно Киеши был осторожнее, но с Лос-Анджелесом разница во времени была ужасно неудобной, и обычно в те несколько свободных часов, которые он мог выкроить один из них, второй спал. Поэтому Киеши, обрадовавшись, что Трой ждал его до двух часов ночи, хотя на сегодня они не договаривались созваниваться, потерял бдительность и чересчур увлекся прикладным общением. Хьюга тогда орал так, будто Киеши не дрочил, а по меньшей мере свежевал котенка. Кричал, что не будет делить одну комнату с грязным извращенцем, и вообще наговорил кучу обидных вещей. С языка рвались ответные колкости о затянувшейся девственности и о том, что у него на Рико свет клином не сошелся, в отличие от некоторых, но он сумел сдержаться и впоследствии не раз этому радовался, а тогда они крупно поссорились. Злило, что Хьюга смотрел так, будто Киеши заразился какой-то опасной болезнью, хотя теперь он понял, почему Трой панически боялся разоблачения. Конечно, Киеши знал, что люди бывают гомофобами, но он впервые столкнулся с этим так близко, и было очень больно увидеть в глазах лучшего друга отвращение. Через некоторое время Трой сказал, что встретил кое-кого, и хотя они с самого начала понимали, что в отношениях через океан толку мало, и договаривались не устраивать сцен, настроение все равно было испорчено. Тогда же, повинуясь вспыхнувшему раздражению, в ответ на какую-то едкую реплику Хьюги он и брякнул, чтобы тот не приближался к нему ближе чем на пару метров, а то теперь Киеши один, мало ли, соблазнится каким-нибудь худосочным очкариком. Это заявление повергло Хьюгу в такой шок, что тем же вечером они окончательно помирились. Киеши показал ему Троя, просто так, чтобы Хьюга не переживал за свое целомудрие. Тот долго разглядывал фотографию, а потом с каким-то суеверным ужасом спросил: — А как же вы…? — А никак, — пожал плечами Киеши. — Не успели. Так что, пожалуйста, хватит сочинять про меня всякие ужасы. Помимо светлых волос, голубых глаз и легкого характера у Троя было еще одно неоспоримое достоинство: наконец-то при поцелуях Киеши не склонялся в три погибели. Обнимать кого-то своего роста оказалось неожиданно приятно, и если бы была возможность остаться в Штатах, он бы не искал никого другого. Потом он некоторое время встречался с Ивасаки Шизукой, высокой и гибкой волейболисткой, но она была поглощена подготовкой к соревнованиям, только о них и говорила, а Киеши после запрета играть в баскетбол слушать о чужих победах было тяжело. Рико тоже с головой ушла в спорт, но, специально или нет, она больше рассказывала о подготовке и отборах новичков, чем о самой игре, и это воспринималось легче. К тому же, это была Рико, от нее он был согласен вытерпеть что угодно. — А Рико знает? — О Ханамии? — Киеши пока решил называть его по фамилии, потому что стоило только сказать "Макото", как Хьюга багровел. — Нет, о том, что я буду премьер-министром Японии, — съязвил тот. — Знает… — И? Черт, почему из тебя надо каждое слово клещами вытягивать?! — И она сперва заволновалась, но после встречи с ним перестала беспокоиться. — Ты отвел ее к Ханамии?! Киеши отступил на шаг, опасаясь, что на него сейчас накинутся с кулаками, и примирительно поднял руки: — Эй-эй, остынь. Ты так злишься, будто он монстр какой-то. — Да он хуже любого монстра! Зачем ты вообще… ее… к нему… — Рико было интересно, каким он стал. И, поверь, она получила море удовольствия, — он улыбнулся, вспомнив, что совместными усилиями они все-таки затроллили Ханамию. Правда, тот не остался внакладе и потом ходил показательно обиженный, пока Киеши не сдался и не позволил трахнуть себя в рот, а потом задумался, не нарочно ли Ханамия в тот вечер пропускал в свой адрес колкости. — И она так просто с ним общалась? После всего?!.. — Послушай, — они дошли до скамейки, наполовину скрытой огромным кустом можжевельника, и Киеши кивнул, приглашая сесть. За поворотом был его дом, а со своими стариками при всей прогрессивности мышления он такие темы обсуждать не хотел. — Что раньше было между мной и Ханамией, то осталось в прошлом. Теперь мы вместе, и я понимаю, что тебе трудно это принять, но все-таки постарайся… — Не могу! — перебил Хьюга, стукнув кулаками по деревянному сиденью. — Не могу, Киеши. Только не он. Этот урод тебя дважды на больничную койку отправлял. Покалечил из прихоти. — Скривившись, он пощелкал пальцами, повторяя жест Ханамии: — Раз-два — и ты на месяц прикован к постели, три-четыре — и у тебя операция, реабилитация на полгода и закрытая дорога в большой спорт. Он хотя бы жалеет о том, что сделал? Киеши вздохнул и честно ответил: — Вряд ли. — Так я и думал. И каково это — спать с человеком, который смеялся, когда ты корчился от боли? — Хьюга… — Прости, — он снял очки и, зажмурившись, провел по лицу ладонями, будто стирая что-то. — Я очень виноват перед тобой за тот матч. Если бы не моя глупость… — Ты-то при чем?! Ты же ничего не сделал, — изумился Киеши. Хьюга грустно усмехнулся: — Вот именно. А должен был делать. Обязан. Остановить матч, обратиться к судьям, настоять на замене… Хоть что-нибудь! Но мне так хотелось победить… Я забыл, что капитан должен в первую очередь думать о команде, я думал только о том, чтобы выиграть, а всю ответственность переложил на тебя. Как всегда. Когда я пересматривал тот матч… — Он закрыл лицо руками и глухо повторил: — Прости. — Ты ни в чем не виноват, — сказал Киеши. Когда-то они еле закрыли эту тему с Рико, а теперь оказалось, что все это время Хьюга тоже терзался угрызениями совести. — Мы все тогда думали лишь о победе, мы должны были пройти Кирисаки Дайичи любой ценой, и мы их прошли. В баскетболе не обходится без травм, а случайно они фолили или специально — уже не важно. Все в прошлом. — А твоя нога? Киеши потер колено, пальцы привычно обвели шрам. — Ну, я всегда буду помнить, что когда-то у меня была самая лучшая команда на свете. Думаю, оно того стоит. — Можешь сколько угодно пытаться меня заболтать, но я знаю тебя как облупленного, — сказал Хьюга. — Так что оставь свои сказочки кому-нибудь более легковерному. Киеши улыбнулся: — Что, совсем не проняло? Хьюга фыркнул в ответ и тут же нахмурился: — Зачем тебе сдался этот ублюдок? Двух раз не хватило, будешь ждать, когда ему снова что-то в голову стукнет? — Нет, думаю, у него тоже все серьезно. — Или он ждет, пока ты окончательно свихнешься и влюбишься, чтобы выставить тебя на посмешище перед своими дружками. — Очень в этом сомневаюсь, — Киеши постарался скрыть улыбку, но Хьюга все понял и застонал. — Пожалуйста, ничего больше не говори, иначе меня стошнит. И не пытайся обратить все в шутку. Я этой падали не доверяю ни на грош… — Но я уже большой мальчик, Хьюга, — с нажимом сказал он. — Я знаю, поэтому делай что хочешь, только не жди от меня поддержки. Понятия не имею, зачем ты решил с ним связаться… — Он меня освободил. — Что? Освободил? От чего? Киеши сказал это раньше, чем успел подумать, но потом понял, что именно это и чувствует — свободу. — От меня самого, наверное. Он меня учит… не то чтобы действительно учит, просто показывает, что и так тоже можно. — Как? Мудаком? — Да нет же! Ханамия… не хороший, конечно, и себе на уме, но у него свое виденье мира, и в чем-то оно как глоток свежего воздуха. Я могу ему рассказать самое потаенное, темное, и не бояться, что он осудит. — Вот как? — хмыкнул Хьюга. — Значит, ему ты можешь доверять? — В определенных моментах. И не злись, вряд ли ты хотел бы услышать о моих сексуальных предпочтениях. Ты по-прежнему мой лучший друг, и никто на твое место не покушается, но Макото… он совсем другой! Он дает мне то, чего, наверное, всегда не хватало, просто я раньше не знал, что мне это нужно. Мне ни с кем не было так хорошо, иногда кажется, что он будто мысли мои читает. И я его тоже понимаю. Чувствую. — Вы там наркотиками не балуетесь? А то похоже на приход какой-то, — буркнул Хьюга. — У тебя вообще крыша поехала, нашел с кем "синхронизироваться". — Я его люблю. — Ну, знаешь! — Хьюга вскочил со скамейки. — Я не подписывался все это слушать! Хочется тебе дурью маяться — пожалуйста, дело твое, а я иду домой. — Постой, я провожу, — поднялся Киеши. — Я же не прошу, чтобы ты с ним подружился или еще что-то, мне просто хотелось бы, чтобы ты больше не думал о прошлом. Как я. Ханамия… Макото кое-что у меня отобрал, но многое и дал. Не знаю, почему я сам до этого не додумался, зачем наваливал на себя груду никому не нужных обязательств, старался перед вами во что бы то ни стало держать лицо, когда все и так знали, что дело плохо… Я боялся, Хьюга. Боялся показаться слабым, попросить помощи, довериться. Я был идиотом, считавшим, что лучше всех знаю, как надо, я пытался все делать сам. Может, если бы я не был таким самонадеянным… — И что тогда? Ханамия бы отказался от своего плана? Фурухаши бы не подставился, чтобы сломать тебя? Я рад, что Ханамия приводит тебя в такой восторг, но тошно слушать, как ты перекладываешь ответственность с больной головы на здоровую. Ты уже договорился до того, что сам виноват в своей травме! Но это не так! — Хьюга сжал кулаки. — Они тебя били, сознательно. Всей командой исподтишка избивали тебя одного, потому что Ханамии так захотелось. Уж не знаю, чем он их держал, но они везде ходили вместе, а когда он вдруг один приперся к тебе в больницу, я его чуть не избил. — Он приходил? Ты не рассказывал. Вдоль по улице стали зажигаться фонари, Хьюга посмотрел на часы: — Пойдем, по дороге договорим. — Он взглянул на Киеши: — Не о чем было рассказывать, мы встретились в коридоре, он явно направлялся в твою палату, и я сказал, что если он еще раз к тебе приблизится, то и дружки не спасут. Он начал что-то там говорить, но я просто вытолкал его из отделения. И больше он вроде не появлялся, да? Помнишь, я тогда спрашивал, не видел ли ты его после матча. — Не помню, — Киеши виновато развел руками. — Все-таки много времени прошло. Он действительно не помнил разговора о Ханамии, но не из-за давности событий, тут Киеши покривил душой: череда дней, проведенных после матча на больничной койке, сливалась в памяти в один мутный поток, из которого ярко выделялось одно-единственное воспоминание. Он лежит на кровати, над дверью висят белые часы с черными-стрелками, справа от них на стене небольшая выпуклость, которую видно по неровно легшей краске. Тридцать шесть минут пятого, до следующего укола обезболивающего остается двадцать четыре минуты… двадцать три минуты пятьдесят секунд… двадцать три минуты сорок секунд… Он очень хорошо запомнил каждую из оставшихся двадцати трех минут. Уколы сильных анальгетиков можно было делать трижды в день, каждые восемь часов. Просить чаще не позволяла гордость, к которой примешивался страх приобрести зависимость. Можно было сколько угодно отворачиваться от этих воспоминаний, вот только они никуда не девались. Киеши не забыл, но простил и больше не хотел думать о старых обидах. — Раз уж у нас вечер спонтанных откровений, — заговорил он, чтобы сменить тему, — ты не хочешь куда-нибудь пригласить Рико? Хьюга глянул на него как на сумасшедшего. — Если у тебя сплошные сердечки вместо мозгов, то это не значит, что и других так же. С чего мне ее приглашать? — Ну, с того, что она тебе нравится, — вкрадчиво сказал Киеши. — Она мне нравится с первого класса, только это ничего не меняет. Для свидания нужны двое. — Вот и позови ее… — Нет, — Хьюга резким движением застегнул куртку до самого подбородка, — я не горю желанием снова слушать о том, какой я хороший-милый-умный-добрый и как какой-нибудь девушке со мной повезет. В отличие от тебя, я на своих ошибках учусь, и одного раза мне вполне хватило, спасибо. Рико видит во мне только друга. — Видела. Вдруг с тех пор что-то изменилось? Она уже давно ни с кем не встречается, может, ждет кого-то особенного? — Прекрати! — Хьюга… — Заткнись, черт, просто заткнись! Ты что, ничего не понимаешь? То, что ты сейчас делаешь, — это самая настоящая подлость! Я понимаю, у тебя голова сейчас набита розовой ватой, поэтому ты хочешь осчастливить всех вокруг, но не надо давать мне ложную надежду просто потому, что у тебя появился постоянный партнер для перепиха! — Извини… — кажется, он сделал только хуже. — …Ты тоже, — через несколько шагов сказал Хьюга, и Киеши слегка подтолкнул его под локоть, показывая, что не обиделся. — Я не слепой и заметил, что ты весь светишься в последнее время. И я рад, что у тебя все хорошо, пусть и считаю, что это ненадолго. — Поговоришь с Рико? — Вот пристал! Нет, если б она хотела со мной встречаться, то хоть как-нибудь намекнула бы за все это время. Не буду навязываться. А ты не пропадай, — он ткнул Киеши пальцем в грудь. — Ну, я пошел. — Спишемся, — он махнул рукой, и Хьюга поспешил на станцию. Киеши остался стоять под молодым кленом, машинально поглаживая шершавую кору. Под пальцами ощущались трещинки на стволе, и так же тонкими трещинами расходились его мысли. Если он сейчас пойдет домой, то ночью снова будет мучиться бессонницей. Хьюга был прав: как бы Киеши ни убеждал себя, он тоже понимал, что отношения с Ханамией сродни сидению на пороховой бочке. Но пока это была очень комфортная бочка, будто специально под него вырезанная. Поколебавшись, он достал телефон. "Можно я приеду?" Ответ пришел почти сразу. "Захвати кофе и минет, я не в духе". И будто по волшебству отлегло от сердца. Киеши позвонил деду, предупредил, что сегодня не придет, тот поворчал для порядка, а потом наказал обязательно явиться к завтраку. Пообещав не опаздывать, Киеши направился к ближайшему кофейному автомату и только в метро осознал, что прихрамывает. Иногда он не мог определить, фантомные это боли или у него действительно тянет под коленом, но сейчас не хотел об этом задумываться и ускорил шаг, заставляя себя не переносить вес на здоровую ногу. Ханамия встретил его незапертой дверью и запахом какой-то экзотической кислятины, которую Киеши стал бы есть, только умирая с голоду. Сам он лежал в спальне поперек кровати, уставившись в ноутбук, и было слышно, как в наушниках кто-то негромко бубнит: видимо, по учебе. Киеши бросил ему банку кофе, постаравшись попасть по заднице, и добавил плиткой шоколада по спине. Не оборачиваясь, Ханамия потянулся за шоколадкой, прогнулся, банка сползла между раздвинутых ног, встав вертикально, и Киеши почувствовал, что скоро стоять будет не только банка. — Привет, — сказал он, потянувшись расстегнуть джинсы, но Ханамия, все так же не отрываясь от монитора, помахал рукой, показывая, что занят, потом поднял два пальца — дай мне пару минут. Киеши пошел на кухню, потому что вдруг понял, что проголодался настолько, что даже запах перекисшего неизвестно чего уже не казался отвратительным. К счастью, в пакете с логотипом ближайшей пекарни нашлись булочки со свининой. Киеши съел обе — Ханамия считал такую еду плебейской, у него вообще была масса странных предрассудков по этому поводу. Задумавшись, Киеши машинально стал мыть посуду, горкой стоявшую в раковине, потому что дома это всегда было его обязанностью, и опомнился только тогда, когда не нашел полотенца на привычном месте справа от мойки. Спохватившись, он пошел в спальню. Банка, похоже, устроилась со всем доступным комфортом: Ханамия свел ноги, по-прежнему глядя в экран и что-то быстро набирая. Распечатанная плитка шоколада и наушники лежали рядом. Киеши прикрыл за собой дверь и залез к нему на кровать, чувствуя, как тяжелеет в паху. Ханамия недовольно дернул плечом, но ничего не сказал, значит, давал добро на разного рода поползновения, поэтому Киеши вытащил банку, не устояв перед искушением облапать его за задницу, и в качестве компенсации сунул ему между ног руку, проходясь раскрытой ладонью по члену. — Я занят, — сообщил Ханамия, но стрекот клавиш сбился с ритма, когда Киеши нащупал резинку штанов и потянул на себя, пытаясь снять. Ханамия вжался животом в кровать, не давая это сделать, он все еще пытался продолжить печатать, даже сунул ему полоску шоколада, то ли чтобы отогнать, то ли чтобы чем-то занять, но Киеши уже было не остановить. — Время сделать маленький перерыв, — проглотив терпкую горечь, выдохнул он, осторожно ложась сверху: Ханамия мог заниматься чем-то важным, и Киеши не хотел испортить ему работу из-за неловкого движения. — Уйди-и, — наверное, это должно было прозвучать грозно, но больше было похоже на стон. Ханамия вздрогнул, повел плечами, когда Киеши лизнул его в шею чуть пониже кончиков волос, а потом вздохнул, сдаваясь, опустил ноутбук на пол и приподнялся, пытаясь перевернуться. — Подожди, полежи так, ладно? — Я тебя только из-за минета пустил, — заерзал Ханамия, пытаясь из-под него выбраться. — У меня презентация на носу, а ты… м-мм… — Ну пожалуйста, — Киеши целовал его, придерживая подбородком футболку, чтоб не попадалась под губы, — я потом тебе все… что хочешь… и отсосу, и… ну не вредничай, — попросил он, и Ханамия перестал сопротивляться, позволяя наконец-то спустить с себя штаны. Киеши потянул его на себя, поднимая, и снова прижался поцелуем за ухом, пока разбирался со своей ширинкой. Он откатился буквально на пару секунд, сдирая джинсы вместе с носками и трусами, потому что Ханамия смотрел через плечо, так и стоя на коленях — с голой задницей, с задравшейся футболкой, он ничего не делал, он ждал того, что сделает с ним Киеши. И от этого взгляда — зовущего, гипнотического, ожидающего — яйца наливались тяжестью, а сердце выпрыгивало из груди. Он прогнулся, когда Киеши навалился сзади, и стоящий член очутился там же, где до этого была банка кофе. Ханамия свел ноги, заставив Киеши судорожно выдохнуть, и с довольным стоном уселся ему на колени. Киеши толкнулся вперед, пожалев, что забыл о лубриканте — в такой позе ствол терся о жесткие волоски, и хотя сейчас это ощущалось здорово, потом он об этом пожалел бы, но спереди нырнула скользкая ладонь, обхватывая головку и растирая невесть откуда взявшуюся смазку, а потом Ханамия другой рукой протянул ему тюбик с коротким: — Помоги, — и Киеши одной рукой кое-как защелкнул на нем крышку. Ханамия откинулся на него, что-то пробормотав, и Киеши, извернувшись, поцеловал его в шею, проведя языком под челюстью. Он потянулся снять с Ханамии футболку, но тот зашипел, когда часы царапнули по голой коже. — Прости, — чтобы расстегнуть ремешок, пришлось помогать себе зубами, и Ханамия хохотнул, услышав его недовольное ворчанье. Он хотел отбросить часы дальше по кровати, но не рассчитал силу, и они свалились на пол с неожиданно громким стуком. Киеши вздрогнул, но Ханамия успокаивающе шепнул: — Не волнуйся, они противоударные, — и тут же вспомнилось, как он снимал ролик для рекламы садовых фонарей. Тогда на фоне сидящей на крыльце пары он сладко шептал о "высококачественном металле с уникальным метеостойким покрытием, который не заржавеет и через двадцать лет, что бы вы с ним не делали", наводя на странные мысли о том, что же такое можно проделать с фонарем. И хотя светили они так тускло, что от обнимающейся парочки оставались только силуэты, ролик имел успех, а Ханамия, поняв, как на Киеши действует его вкрадчивый голос, еще пару недель злоупотреблял его слабостью, заставляя кончать раньше времени. Киеши наконец-то стащил с него футболку и получил возможность тесно прижаться к голой коже. Он слышал, как бьется сердце Ханамии, чувствовал, как ходит при дыхании грудь под ладонью, как медленно он наклоняется вперед, подставляя под губы чувствительное местечко, а потом замирает на несколько секунд, и тогда Киеши тоже останавливался, считая под пальцами гулкую пульсацию. Эти краткие мгновения, когда еще можно было терпеть, это напряжение, которое было почти болезненным, и оба они останавливались на грани, — Киеши знал, что Ханамия любил больше всего, когда от возбуждения почти терял способность соображать, но собирал волю в кулак и не шевелился, будто доказывая себе что-то. Сам Киеши едва держался, от близости горячего тела накрывало так, что руки дрожали, и когда Ханамия наконец-то отмер, Киеши стиснул его так, что тот охнул. — Я так тебя хочу, — шептал он, и Ханамия вторил: — Разложи меня, отымей меня, трахни, — и терся своей шикарной задницей, то чуть раздвигая ноги, то снова сжимая, и тогда член проскальзывал дальше, упираясь в горячие яички. Это был грязный прием, потому что Киеши знал — все эти мольбы и просьбы лишь фикция, и вздумай он сейчас попытаться трахнуть Ханамию с проникновением, ему не поздоровится, но это не отменяло магнетического эффекта его слов. Киеши держал его крепко, подстраивая хаотичные движения Ханамии под желаемый ритм, и толкался вперед, имитируя фрикции, а тот вжимался в его бедра, будто насаживался, и не умолкал: — Выеби меня, выеби меня, вы-е-би меня-аах! — с каждым шлепком кожи о кожу повторял Ханамия, впиваясь пальцами в его бедро, а потом потянул руку Киеши себе в рот и стал облизывать пальцы, заглатывая до самых костяшек. Его штаны мешались, собравшись складками в районе колен, и Ханамия все пытался приподняться и снять их, но Киеши после каждого рывка вверх усаживал его обратно, не желая отпускать ни на секунду. Он уже был на грани и, прижав Ханамию к себе обеими руками, толкался ему между ног, уткнувшись в плечо, и когда тот накрыл его ладонь своей, словно пытаясь стать еще ближе, накрыло так, что перехватило дыхание и исчезли все звуки, кроме бесконечно сладких вдохов Ханамии, как будто он очутился под водой. Киеши и кончил, будто выныривая из-под огромной волны, а потом отпустил Ханамию и откинулся на спину, судорожно втягивая в себя воздух. Грудь будто охватили стальные обручи, и поначалу легкие никак не желали расправляться, а когда он наконец отдышался, то услышал, что Ханамия смеется. — Примитивное ты существо, Киеши: скажи тебе пару непристойных словечек — и можно брать голыми руками. Киеши мог бы напомнить, что не так давно кое-кто, решив сделать эротическую фотосессию, так долго искал наиболее удачный ракурс, что перевозбудился и сначала отсосал ему, а потом в ультимативной форме потребовал ответной услуги. Но сейчас ему было так хорошо, что он решил не портить Ханамии его маленький триумф. Тем более что он действительно сумасшедше заводился от его голоса. — Я все еще жду свой минет, — напомнил Ханамия, подползая ближе. Он лениво двигал рукой по члену, с явным удовлетворением рассматривая обессиленного Киеши, который все еще пытался восстановить дыхание. — Тогда иди сюда, — хрипло сказал он, — меня сейчас руки не удержат. — Ох, а ты, оказывается, тряпочка, — усмехнулся Ханамия, и Киеши снова решил промолчать и не ставить его в известность, насколько нежно это прозвучало. Он притянул его к себе для поцелуя, и Ханамия охотно поддался, укладываясь рядом. Целовался он просто потрясающе, у Киеши с самого первого раза в клубе крышу сносило. — Не там целуешь, — выдохнул он, когда Киеши переключился на горло, но возмущение было таким вялым, что на него можно было не обращать внимания. Киеши взял его член в руку и потихоньку задвигал, отчего Ханамия тихо застонал и перекинул ногу ему через бедро, раскрываясь. Киеши сполз пониже, просовывая вторую руку ему глубже между ног, где было горячо и влажно от пота, смазки и его собственной спермы, и мягко нажал на вход. Ханамия вздрогнул, пробормотал: "Только сунься", но возражать не стал, напротив, с силой толкнулся членом в ласкающую руку. Киеши знал, что ему нравится, когда там трогают, но только снаружи. Ханамия задышал чаще, сгреб футболку Киеши, которую они так и не удосужились снять, в кулак, и потянул вниз: — Не будь сволочью, возьми в рот. Ну Киеши… — это вышло неожиданно жалобно, и Киеши решил больше не мучить его, хотя сам был так выжат, что сначала хотел отделаться обычной дрочкой. С горем пополам он встал на колени, склонившись над Ханамией. Слева от пупка у того протянулась длинная царапина, оставленная пряжкой часов, и это почему-то показалось ему трогательным. Ханамия всхлипнул и подался вверх, когда Киеши подул на головку, двигая расслабленным кулаком по его члену, а потом, когда он слизнул выступившую вдоль царапины сукровицу, неожиданно выгнулся, член крупно дрогнул, и на пальцы плеснуло теплым. Киеши поднял голову. — Ты кончил?! Секунду Ханамия смотрел на него с таким же удивлением, а потом поморщился: — Дорастягивали удовольствие… Терпеть не могу, когда так получается. — А кто-то скорострел, — пропел Киеши. Ханамия пнул его в плечо, опрокидывая на кровать: — От тебя никакого толку. — Ну почему? Кофе же я принес… — Только на это и годишься, — фыркнул Ханамия и взял протянутую банку. — Почему только я тебя ублажаю? Где обещанная широко разрекламированная честность? Это бракованная модель, надо вернуть производителю. — Поздно, срок возврата истек, — улыбнулся Киеши и слизал с его живота капельки спермы. Когда он выпрямился, Ханамия смотрел уже не так раздраженно. — Зачем явился? Я думал, ты сегодня ужинаешь со своими… Все в порядке? — Хьюга рассказал, что после второго матча ты приходил ко мне в больницу. Почему? — Ах, вот как… — протянул Ханамия, задумавшись. — Возможно, я хотел насладиться зрелищем твоего изломанного тела? — А на самом деле? Ханамия коротко на него посмотрел. Помолчал. Потом все-таки ответил: — В какой-то мере так и было. Ты унизил меня тогда, взбесил, поэтому я бы не отказался позлорадствовать. Но основная причина куда прозаичнее — после пересмотра матчей Хару отстранили на две игры, я хотел убедиться, что ты не собираешься подавать жалобу на Фурухаши, иначе я бы остался без команды. После пикировки с вашим идиотом-капитаном я понял, что вы вообще не знаете о такой возможности. И если ты думаешь, что я тогда хотел извиниться или еще что… — Нет, я так не думаю, — мягко сказал Киеши. — И не жду от тебя ничего сверх того, что ты сам согласен дать. Ханамия потянулся и поцеловал его. — Как же ты меня бесил! Даже снился. Я опомнился только тогда, когда Кентаро сказал, что я похож на одержимого, а объект выбрал непродуктивный. После этого почему-то мне стало легче, и я наконец смог выбросить тебя из головы. — Может, ты уже тогда на меня запал? — улыбнулся Киеши. — Я продумал несколько способов тебя убить и один — оставить калекой на всю жизнь, — нежно сказал Ханамия. — Я не собирался это проворачивать, но было приятно осознать, что я смог бы, если бы всерьез захотел. — Звучит жутко, — сказал Киеши. — То, что ты при этом улыбаешься, выглядит намного страшнее, поверь, — и Ханамия снова его поцеловал. — Так ты за этим приехал? Спросить? Киеши наклонился к нему: — Срочно надо было смириться с присутствием тебя в моей жизни. Но мне приятно, что ты беспокоишься. — Еще бы я не беспокоился, — сказал Ханамия, глядя на него из-под полуприкрытых век: — С твоей маниакальной тягой всем о нас рассказывать ты обеспечишь старичкам по инфаркту. Или тебя выгонят из дома, что еще хуже, потому что тогда моя идеальная карьера юного гения мгновенного искусства покатится ко всем чертям. — Почему? — спросил Киеши, просовывая руки ему под плечи. — Потому что когда я вижу твой член, ни о чем другом не могу думать, — сказал он тихо, глядя в глаза. Киеши ожидал, что Ханамия следом рассмеется, но тот продолжил, так же удерживая его взгляд: — Ты можешь все испортить, Киеши. Своим чудесным членом. И я вместо того, чтобы зарабатывать огромные деньги, буду сидеть здесь и пускать на него слюни. И все стены будут увешаны его снимками, как у каждого уважающего себя маньяка. Такое вот хуевое вырисовывается будущее, — он криво улыбнулся и провел кончиками пальцев по губам Киеши. Он лизнул солоноватые подушечки, а потом поцеловал Ханамию, пытаясь не задумываться над тем, с какой катастрофической скоростью они врастали друг в друга. То, что началось как дурачество, подогретое любопытством, вдруг резко выросло, вспухло в груди огромным горячим шаром, и от нового чувства иногда даже дышать было больно. Оно и пугало, и захватывало одновременно. И Киеши ни за что не собирался от этого отказываться. Он видел, что Ханамия тоже в некоторой растерянности, что он осторожничает и прислушивается к себе, поэтому старался разряжать ситуацию, если речь заходила о чем-то серьезном. — Что ж ты так сопротивляешься, когда я хочу поделиться с тобой своим сокровищем? Только подумай — такой замечательный член — и весь твой, весь в тебе. — Некоторым мечтам лучше оставаться мечтами, — пробормотал Ханамия, содрогнувшись. — К тому же в этом нет никакой логики — совать большое в маленькое. В твое маленькое, — со значением добавил он. Киеши застонал: — Ты долго мне это припоминать будешь?! Ханамия ухмыльнулся, от его недавнего настроения не осталось и следа, а Киеши снова проклял тот злосчастный день, когда, потеряв способность соображать под умелым ртом, трудившимся над его членом, кончая, выдал среди прочего бессвязного лепета "мой маленький". Он забыл об этом в ту же секунду, как сказал, но Ханамия не ленился периодически напоминать о том, что это он тут маленький, а Киеши, соответственно, огромный, поэтому о сексе с проникновением тот может забыть. Конечно, было у них и "по-настоящему", хотя каждый раз превращался в балаган, потому что оба привыкли к активной позиции и подставляться не желали. Бартер, подкуп, шантаж — в дело шло все. В первый раз Ханамия вообще взял его на слабо, и Киеши, пройдя через муторную подготовку и не получив никакого удовольствия от пассивной позиции, недоумевал, зачем люди вообще идут на такие жертвы, хотя непривычно мягкий взгляд Ханамии до определенной степени примирил его с реальностью. А первый раз, когда сверху был он, вообще было неловко вспоминать. Ханамия своей язвительностью почти убил в нем желание, и Киеши продолжал растягивать его из одного упрямства довести начатое до конца. И если с девушками процесс подготовки ему нравился, то тут не хотелось ничего, пока Ханамия вдруг не задрожал, вскрикнув, а его член буквальным образом подпрыгнул. Ханамия тут же сказал, что ощущение абсолютно мерзкое, как будто по оголенным нервам бьют током, но перестал доставать его шуточками про лозоходцев и лежал смирно. И потом, когда у Киеши наконец получилось войти, Ханамия жмурился, смаргивая выступающие слезы, и дышал так глубоко, словно был ранен, а не сексом занимался. Киеши не знал, что и думать, боялся спросить — он точно знал, что Ханамии уже приходилось бывать снизу, но тот вел себя странно, и он подумал, что, наверное, пора прекращать эту взаимную пытку, как вдруг Ханамия потянулся целоваться и тиски, сжимавшие его член, стали свободнее. Дальнейшее Киеши запомнил плохо, потому что совсем потерял контроль. Ханамии было больно, а ему — настолько классно, что сложно себе представить, и откуда-то полились нежные словечки, которых он даже мысленно не употреблял, а еще "прости", "Макото" и бесконечное "я люблю тебя". Потом они оба прятали глаза, Ханамия сказал, что они явно что-то сделали не так, и Киеши готовился, что его со дня на день бросят. Он попытался извиниться, и это едва не переросло в драку, потому что Ханамия ему врезал, Киеши рефлекторно ударил в ответ, прежде чем успел себя остановить, и тут же выяснил, что Ханамия не врал, когда говорил, что хотел бы посмотреть на того, кто решится завалить его силой. Бил он умело и жестоко, Киеши получил и по яйцам, и в колено, а потом он сидел в каком-то дворике и прикладывал лед ко всем пострадавшим частям тела по очереди. Ханамия сидел рядом, с мрачным удовлетворением наблюдая, как Киеши пытается унять кровь из разбитого носа, и вслух прикидывал пути отхода, если кто-нибудь вызовет полицию, а чуть позже целовал его на прощанье. Прощались они тогда больше часа. Домой Киеши шел с неохотой, не зная, что сказать дедушке с бабушкой, малодушно надеялся, что к этому времени они уже легли спать, и, конечно же, снес в прихожей подставку для зонтиков и предстал перед встревоженными стариками во всей своей расквашенной красе. Было невообразимо стыдно, в том числе и потому, что в последний раз он вернулся домой в таком виде еще в раннем детстве: Киеши и драться-то толком не умел, сам он вообще не понимал, как можно решать проблемы кулаками, а хулиганы его обычно не задирали — боялись. Так что Ханамия открыл для него новые горизонты. Еще и притащил на следующую встречу Хару с Ямазаки, которые ржали так, что официантка попросила их вести себя потише. А через несколько дней Ханамия подарил ему часы. Киеши так и не понял, было это извинением или Ханамия считал тот инцидент исчерпанным и не кривил душой, когда объяснял, что дорогие часы и как попало подобранные тряпки — это нарочитая небрежность, а просто как попало подобранные тряпки — это убожество. При каждой размолвке он думал, что вот и конец их отношениям, но Ханамия намного легче относился к их разногласиям, и в том, что они до сих пор были вместе, была и его заслуга.