somewhere nearby.

Чонгук глубоко зевает, ради приличия прикрывая рот ладонью, и смотрит на круглые часы над доской, что показывают еще десять минут до окончания скучнейшей пары. Второй курс филологического факультета, нудная пара философии и ясная весенняя погода без единого облачка за окном, что так и манит прогулять грядущую лекцию за углом университета с кофейком и сигаретой в руках. Откровенно говоря, это действительно колоссальная редкость, чтобы сам Чон Чонгук соизволил явиться на занятия. Да и в само учебное заведение. То, какие итоговые оценки будут красоваться в зачетной книжке, его никак не волнует, ведь знает, кому и сколько отложить денег с ежемесячной стипендии, кому принести жирную пачку вон, а кому — хорошее полусладкое вино с коробкой конфет в придачу. Но порой он в наглую, с невозмутимым выражением миловидного лица, протягивает зачетную книжку и ждет свою пятерку. На это существуют разные причины: заслуги в спортивной школьной секции плавания, общие интересы, достаточное наличие компрометивной информации, красивые глазки с вставленными агатовыми линзами, а также просто потому, что Гук встречается с самым красивым парнем во всем университете. Гук и Чимин — так зовут старшекурсника и его парня по совместительству — встречаются вот уже почти два месяца, и через пару дней Чонгуку придется ломать голову и раскошеливаться на блестящую дорогую побрякушку, от которой Пак будет в восторге. Чонгук далеко не романтик, мечтающий о любви до гроба и подобном: он просто ненавидит свидания, ненавидит подарки в глянцевых упаковках и круглые важные даты, в честь которых приходится на показ через все «не хочу» идти в приличное заведение, ведь его рыжая элитная «барышня» хочет красивую фоточку в инстаграм. Такую, чтобы все видели и знали. Чимин не знает как это — в холодные деньки укутаться в клетчатый плед и прижаться ко второй половинке, попивая горячий кофе с молоком из домашних кружек. А об этом Чонгук иногда мечтает, хоть и не признается. Получается даже немного странно. Но это только где-то в темных глубинах. Снаружи ничего особенного — обычный Казанова, разбиватель сердец. И почему с Чимином встречается так долго, сам не знает. И где-то в глубине своей черствой души Чонгук более чем уверен, что вот он, его истинный, ведь как иначе? Красивые люди предназначены только для красивых — и это даже не правило, это закономерность. Но Гук не влюблен. Но это же вопрос времени, не так ли? Паку вот-вот исполнится двадцать один год, а значит скоро начнется течка. Чонгук знает наверняка. Они предназначены и по-другому быть просто не может. Когда преподаватель отпускает группу за пять минут до конца пары, Гук, словно великан, в два счета преодолевает ступеньки лестницы и летит домой, на крыльце университета закурив ментоловую сигарету. Курить он начал не из-за плохой компании, а по идиотскому желанию выглядеть круто, каждый раз с кайфом ощущая на себе взгляды омег. Кроме этого, Чонгук никогда не старался быть крутым. Популярность приходила сама. Он просто был самим собой — от избивания несчастных неудачников, до драки с охранником университета. И таким Чонгук себе очень даже нравится. — Я дома. Есть кто? — наигранно уставшим голосом бурчит Гук с порога, словно отсидел все четыре пары, вместо одной, и плетется по лестнице на второй этаж, так и не дожидаясь ответа. В доме тишина — наверное, снова никого нет. Чонгук привык: с кухни на первом этаже довольно редко пахнет вкусными горячими кимчи с приправленным рисом, и в гостиной комнате никогда не орет телевизор с шумным матчем футбола — мама с головой окунулась в работу, а отец погиб в автокатастрофе, когда Гуку было около шести лет, так что безмолвие в этом доме привычно. Только приоткрыв скрипящие двери, обвешенные наклейками и плакатами любимых групп, в нос бьет мощный запах свежемолотого кофе: Чонгук — с высоко поднятой головой — гордится своим кровным терпким запахом, что сводит с ума миллионы омег, но ни один из существующих ароматов не подходит к его. И создается такое впечатление, что никогда не подойдет. С мощного размаха Чон бросает рюкзак в сторону рабочего стола, словно грязную тряпку, и, с прыжка рухнув на скрипящую кровать, выискивает в рядом стоящей тумбе наушники. От нудных философских слов голова кипит, как ненормальная, и нуждается в тяжелом роке, в любимой музыке, которую Чон обожает и почти боготворит. Но заниматься любимыми делами ему редко позволяет случай. — Чонгук, я войду? Будь добр, удели мне пару минут, нужно поговорить, — в комнату вдруг заходит женская версия Чонгука и осуждающе смотрит на беспорядок в комнате, который ее сын с восхищением называет «творческим кризисом». Гук послушно выключает только заигравшую мелодию и театрально закатывает глаза, пододвигаясь левее и давая кусочек места, чтобы та могла присесть. Каким бы Чонгук крутым и опасным ни казался, кому бы не оставлял на перерывах синяки под глазами, маму он из всех оставшихся норм приличия старался уважать, хотя видятся они раза в три реже, чем Гук меняет носки. Мама работает частной сиделкой и ухаживает за теми, кто прикован к коляске, отбит от мира, за стариками, что не в силах самостоятельно подняться с кровати и элементарно переместиться в другую комнату. Сам Чонгук не терпит инвалидов и всей душой ненавидит эту работу, ведь именно из-за нее будучи маленьким и беззащитным ребенком он был лишен родного материнского внимания. Кому непонятно — приходилось растить себя самому, беря пример с уличной шайки обычных дворовых пацанов, пока мама бывало даже не приходила ночевать. Наверное, поэтому таким и вышел — эгоистичным, высокомерным, безответственным. Ребенком. — Я весь во внимании, — Гук изо всех сил пытается сделать заинтересованное лицо, но получается как-то не очень. Какая разница, чего там хочет от него мать? Помыть посуду? Может, из университета позвонили? Кажется, ничего интересного, поэтому младший безразлично зевает и засматривается на ясную погоду за приоткрытым окном. — Лицо проще, будь добр. Помнишь, я тебе как-то рассказывала, что мне предложили работу в Германии? В общем, работодатели торопят меня с ответом, и я решила… Что лучше всего будет принять приглашение. Сам понимаешь, деньги нам не помешают. — Серьезно? Это классно. За домом я пригляжу, не стоит волноваться, — без всяких эмоций выдает Гук, набирая в это время сообщение Чимину. Интересно, какого цвета сейчас на нем белье? Он надеется, что чёрное. Ему нравится чёрный цвет. — Я-то не по этому поводу волнуюсь, Чонгук, — женщина глубоко вздыхает, и в эту же секунду Чон чувствует — что-то не так. И не зря. — Мне нужно, чтобы ты доработал вместо меня с одним мальчиком. — Не понял. — Я сказала, что… — Не понял, — повторяет, перебивает, важно выпрямив спину. — Не спеши вредничать, послушай. В этом нет ничего сложного, парень всего лишь на коляске, у нас нет другого выбора. И прежде чем ты начнешь возражать… — Нет! — не выдерживает Гук. — Ты предлагаешь мне таскаться с каким-то фриком, который даже не в состоянии поссать самостоятельно? Ты серьезно? — Выбирай выражения, я не так тебя воспитала, — женщина выдохнула, пытаясь держать себя в руках. — Пойми, у меня нет выбора. Это всего на один месяц. «Ты меня вообще не воспитала» — думает Гук, но не произносит. — И не говори чушь, этот парнишка вообще-то очень много чего может самостоятельно. Я не предлагаю тебе ходить с ним в туалет, твоя единственная задача состоит в присмотре и помощи. Мальчик достаточно скромный, возможно твоя помощь и вовсе не понадобится, но глупо отказываться от легких денег, Чонгук. Наверное, при другом раскладе мама бы ни за что не доверила сыну жизнь настоящего человека. Как бы странно ни звучало. Мама бы ему на белом свете мало бы чего доверила, и даже эти стены она оставляет с большим трудом, ведь знает — в этот раз придется попрощаться с торшером и разноцветной фарфоровой вазой на окне. Чонгук и сам знает, чувствует, придется. Потому что мамин отъезд нужно отпраздновать. А когда Гук празднует — вещи бьются. Но пати, выходит, накрылось? Всё, молодость окончена, нужно работать — так что ли? — Если он и сам всё может — зачем ему нянька? Я уже много планов себе запланировал. Неужели нельзя договориться? — Я слышала, что он ходил к психологу, мальчик вредил себе и мать не хочет оставлять сына в одиночестве. Честно говоря, я в это не верю. Но главная мысль остается главной - ему нужна компания и за это они готовы платить хорошие деньги. — Хорошая мать, — вылетает у Чона случайно, и он почти рот рукой закрывает, так как не хотел. Об одной мысли о суициде Гука здорово передергивает, и спина сильнее вжимается в мягкие подушки у стены. Вредил себе, серьезно? Руки резал, в воде топился? И куда его посылает собственная мать? Ему бы на ту обменяться, которая хоть как-то пытается помочь сыну, имея ответственность за то, что обязанное время сама не уделяет. — Хорошая… — повторяет мама зачем-то, пробуя слово. — А деньги, что заработаешь, естественно, можешь взять себе. Сходишь, погуляешь. Надеюсь, с умом. И тут у Чонгука заблестели глаза. Этого должно хватить на новую игровую приставку и, возможно, на подарок Чимину, чтобы тот не трахал ему мозги а-ля: «Почему мне ничего не покупаешь? Ты меня не любишь?». Смирительно вздохнув, Гук всё же одобрительно качает головой, интересуясь графиком работы. — Работаешь в будние дни, расписание составите вместе с мальчиком. Номер его матери я сброшу тебе сообщением. — Допустим. И когда мне начинать? — Завтра. — То есть, уже уезжаешь?.. А маме, казалось бы, хоть бы что — совсем по-барабану кажется. Хотя Чонгук знает, что ей тоже уезжать совсем не хочется. Знает, что не один скучает. Просто никто о таком не говорит. Здесь так не принято. — Сам понимаешь, время — деньги. И поднимается с места. Чонгук провожает маму из комнаты взглядом и плюхается на подушку, прислушиваясь, как за стеной достаются чемоданы из пыльного шкафа. Снова он остается один. Только теперь не получится устраивать шумные вечеринки с неисчисляемым количеством на все согласных омег, теперь ему придется вытирать текущие слюнки какому-то незнакомому пацану, которого он уже сейчас ненавидит. Один месяц. Всего лишь один месяц.

***

— Не, я сегодня не могу. И завтра. И послезавтра тоже, ты угадал. Я свободен теперь только по выходным, Чимин, — важно сообщает Чонгук по телефону, в это же время выискивает дом колясочника, — бредет по пути жалкого подобия самодельной карты на клочке бумаги, что нарисовала мама, и не может сообразить, почему перед ним находится деревянный забор, а не нужное место. — Ну ты дае-е-ешь, — недовольно хмыкает Чимин, перечеркивая бурные планы на всю грядущую неделю. Конец учебного года как-никак, хочется гулять. — Ну и торчи там, на своей работе, я тогда сам в бар схожу. Точнее, уже подъезжаю. А там ведь столько крутых альф… Жаль, что ты не хочешь провести со мной время, — игриво добавляет он. — Как хочешь, — равнодушно раздается в ответ. — Значит созвонимся потом. Пак раздраженно фыркает и бросает трубку. На это Чонгук внимания особо не обращает, так как успел попрощаться, поэтому со спокойной душой плетется дальше по пути, наконец-то замечая нужное место. Вокруг — обычный жилой квартал, милые детские дворики и обшарпанные лавочки с кучей старых бабушек, неприметные подъезды без специальных въездных дорожек для инвалидов. Чонгук опоздал настолько, что смысла идти уже практически нет, но всё же, потерев нос, слегка хмурится и еще долго собирается с силами, чтобы не развернуться и не уйти в бар с Чимином. И, наконец, поднимается на четвертый этаж, отмечая про себя, что нужно уточнить сумму, за которую он будет вынужден ежедневно шататься по таким вонючим помещениям. Хорошо, что сам он живет в собственном доме. Рука уверенно зажимает красную кнопку, находящуюся где-то на уровне пупка, и в квартире раздается глухой звон. Чонгук терпеливо ждет — откуда ему знать, за сколько времени человек на коляске доезжает до дверей? В целом, ему за всю прожитую жизнь даже не случалось перекидываться словами с ограниченными людьми, поэтому Чон готов постоять еще где-то минут пять, и тогда точно все, поезд уедет. И действительно. Минута, две. Гук звонит еще раз и косится на экран телефона, замечая, что в квартире он должен быть уже как пятнадцать минут. Ну, опоздал, с кем не бывает? Он ведь занятый студент, ему нужно домашку преподам сдавать, или чем обычно там еще ученики занимаются? Чонгук уже начинает нехило волноваться, потому что за каких-то полдня можно было успеть вскрыть себе вены вдоль и поперек или удачно свалиться с четвертого этажа, разбившись насмерть. Кто их знает. Этих фриков. Но на третьей минуте металлический замок все же поскрипывает, и двери неспешно приоткрываются, отчего Чонгук вздрагивает и делает шаг назад. В голове пу-сто-та. Ему сейчас поздороваться или молча пройти вглубь? Извиниться? Спросить имя, узнать цену оплаты, обсудить расписание? Какого хрена так долго открывал? О дружеской беседе даже не думает. Дружить он не собирается, вдруг еще прицепится, как липучка. Отдирать колясочника рука не поднимется. Звучит даже как-то не очень. Дальше двери ему приходится открывать почему-то самому. Скорей всего потому, что парню двери толкать в обратную сторону неудобно. Или стесняется? Может, социофоб? Какое совпадение, Чонгук ненавидит социофобов. — Добрый… день? — с порога неловко выдает Чонгук, пройдя внутрь. Первое, что он видит — отдаляющаяся в другую комнату фигура, полностью на морозе. Недоволен опозданием? Ни привет, ни пока, ни денег, ни расписания, только догонялки и неуважение к хёну. Чонгук почему-то чувствует, что он хён. Хотя, даже если Гук и окажется младше, он всё равно получит своё законное уважение. Чонгук захлопывает за собой двери, быстрыми движениями скидывает ботинки, догоняет незнакомого парня и тормозит почему-то, пытается угомонить свое горящее кое-что. Не хотелось бы ему начинать некрасиво, даже несмотря на то, что плевать он хотел на чувства инвалидов. — Поздороваться не хочешь? — забив на все нормы речи, Чон приближается к спине брюнета, что загадочно уставился в окно, словно ванилька две тысячи седьмого года. Загадочно, но нет. Молчит. Хм. Если бы он был глухой, то мама бы обязательно сообщила. Но он, кажется, попросту максимально ненормальный. Еще и коляска доисторическая. На сиделку деньги есть, а на коляску нет. Точно псих. Чонгук начинает злиться от непривычного в груди чувства неловкости. Он забивает на всё, дергает коляску и разворачивает его к себе. Испуганные миндальные глаза, ровный, словно нарисованный контур подбородка, бледные, надувшиеся щеки и розовые пухлые губы, которые, кажется, через секунду поведают Чонгуку о том, какой он мудак. И почему-то Гук действительно чувствует себя именно мудаком. Но почему, он так и не разобрался. — Если я ничего не отвечаю, то можно и догадаться, что я не особо горю желанием, — прыскает он в лицо, хмуря брови. У Чонгука челюсть отпадает. — Не понял, — честно сообщает Гук, так как он и правда ничего не понял. — Давай только без этого. Ты опоздал, за это спасибо. В будущем тебе не обязательно здороваться со мной, не обязательно общаться. Надеюсь на твое понимание. Можешь идти и заниматься своими делами, в этой квартире нет ни тебя, ни меня. Глаза Чонгука от удивления почти вылетают за пределы орбит. Теперь он понял. Только, спрашивается, за какие доблестные заслуги ему только что нагрубили, даже возрастом не поинтересовавшись. С ним так давно никто не разговаривал, а если и было такое, то грубияны оставались со сломанным носом, по настроению. Но этих, как их там. Инвалидов, да. Бить нельзя?.. Чонгук гордо выравнивает плечи, поправляет идеальную шевелюру и мгновенно отбрасывает всю ту каплю сочувствия, что по началу испытывал к колясочнику. — Ты абсолютно прав, особым желанием болтать с тобой я не горю. Меня интересует сумма оплаты. Дальше я и без твоей помощи решу, чем заняться. Договоримся. — Все вопросы к моей матери. Кто нанимает — тот и диктует условия, — цокает он. И что за личность такая языкастая? Чонгуку хватит одного удара мизинцем, чтобы вырубить его. Но парниша, кажется, не осознает, что языком омеги рождены не трепаться. — Ты нарываешься? Хватит смотреть на меня так, словно я задавил твоего щенка, я ведь ничего плохого тебе не сделал. Пока что, — хмурясь, добавляет. Пусть не расслабляется. — Что ты такое выдумываешь? У меня никогда не было собак, — с полной серьезностью и каплей детской наивности повышает голос парень, максимально выпучивая свои глаза. — Боже, — вырывается тут же у Чонгука. В двадцать первом веке не понимать сарказм это уже слишком. — Все с тобой ясно, — добавляет он и показательно покидает комнату. Общаться с этим, как оказывается, до безумия глупым человеком, невыносимо. Чонгук тормозит по центру комнаты, набирает номер матери безумца и, кто бы мог только подумать, долго висит в режиме ожидания. «Абонент разговаривает» — сообщает телефон и раздражает, издевается, а Гук набирает вновь и вновь, нагло разгуливая по чужому дому и рассматривает комнаты, словно собирается одну из них арендовать. Квартира выглядит совсем простенько и обычно: никаких следов, гласящих об ограниченном в возможностях парне, и запаха совершенно никакого, кроме едких духов, похоже, женщины-беты. Чонгук проходит в просторную гостиную и усаживается на мягкий диван, с любопытством осматриваясь вокруг. Огромные деревянные шкафы с разнообразными книгами, куча горшков с пахучими цветами, на стенах — куча картин и портретов с подписью «Ким Тэхен». Ким Тэхен — это ведь и есть этот грубый инвалид, не так ли? Сразу видно, что книги до добра не доводят, превращают в ботана и социофоба. А цветы вместо домашнего питомца, потому что если бы Чонгук был на месте собаки, он бы сбежал из дома и нашел нового хозяина. Жестоко, но реально. Реальность жестока. Может здесь жесток только Чонгук? Наверное, зря он сегодня ходил на занятия. Ему, кажется, весь мозг запудрили. На моменте философских размышлений, вдруг на кухне что-то с нереальным грохотом разбивается. С уст Чонгука срывается тихое ругательство, он тут же срывается с места и бежит на звук. А ведь не прошло и пяти минут, как ему тут же создают проблемы. Хотя, если колясочник решил выпрыгнуть и разбиться, он, кажется, не додумался открыть окно. — Что за хрень? — шипит Чон, залетая на кухню. Разбитая чашка у резиновых колес, испуганные глупые глаза, злой Чонгук. Романтика. — Угадаешь? — неожиданно дерзко выдает тот самый Тэхен, указывая рукой на осколки. — Может это ты угадаешь, зачем я здесь воздух порчу? — А что ты можешь помимо того, как воздух портить? Подавать мне чашку с полки? Возможно, Чонгук перегибает палку и на погром на кухне реагировать не стоило. Но в глубине души Чонгук чувствует на себе ответственность, будто теперь все это на его ответственности, по крайней мере так ему хотелось показать Тэхену. Что тот теперь под его опекой. Что теперь Чонгук здесь главный. — Парень, — прерывает Тэхен его размышления, — я примерно догадываюсь какого ты обо мне мнения, но сообщу — я могу позаботиться о себе и без твоей помощи. И отчего-то Чонгуку становится до невозможности неловко. Может от того, что ему нравятся тёмно-фиолетовые осколки и не нравятся такие неудобные полки. Или потому, что он реально не хочет, чтобы Тэхен о нем так плохо думал. Чонгук же хороший на самом деле, просто неправильно себя преподносит. Он редко себя правильно рекомендует, обычно люди с самых первых минут влюбляются в его неотразимую личность. А здесь неожиданно такое. — В следующий раз зови меня, — говорит Чон, звучно хрустнув коленями и приседает, осторожно начиная собирать осколки. — Следующего раза не будет. Я больше так далеко ее не поставлю, — хмыкает Тэхен, с незаметной улыбкой наблюдая за тем, как ползает Гук на коленях. Смешно ему. — Будешь себя плохо вести, я сам поставлю, — предупреждает Чон и щурит глаза. — Отныне, я твоя сиделка, твой кошмар, твое проклятие. Приятно познакомиться. Чонгук не знает, что им движет, но прикасается к чужому плечу и слегка похлопывает, тем самым пытаясь проявить непонятно что. Хотелось оторвать себе руку, потому что двигал ею не хозяин. — Все в порядке, ты так сильно не старайся. Мы не будем с тобой друзьями, — парень прячет глаза за длинной отросшей челкой и скидывает чужую руку, еле слышно фыркнув, улыбнувшись. — Слушай, я, конечно, понимаю, что мы друг другу далеко не подарки судьбы, но мне здесь торчать целый месяц, так что давай по-хорошему договоримся… — Чего ты прилип ко мне? Да не нуждаюсь я в твоей помощи, понимаешь? Просто скажи моей маме, что ты здесь был. Бери деньги и кати туда, куда обычно студенты катят. Я — не такой, как все. Младший стоит на месте еще секунд десять и тупо пялится на спину уезжающего в другую комнату Тэхена. Нет, серьезно, что с этим парнем не так? Чонгук еще не дал повода называть себя говнюком, так с каких пор его недолюбливают с самых первых секунд? Даже имя свое не сказал, какая нелепость, какое ужасное воспитание. И как у такой хорошей мамы мог получиться такой безманерный придурок? Энное количество остолбенения на кухне прерывает звук сообщения: Чимин шлет размытую фотку, на которой Чон еле-еле, прищурившись, разбирает танцпол знакомого бара на окраине Сеула, ядерный по цвету алкогольный напиток в руках пьяного Пака и какого-то неизвестного типа, что довольно уложил свой подбородок на его плечо. Так и манит, умоляет Чонгука пересчитать его красивые зубки. Не из-за ревности, подметил сам Чонгук. Раз уж Тэхену не нужна его помощь, пусть так и будет. Свободная работа? Свободное расписание? Работа мечты. Чонгук хватает деньги с журнального столика, кое-как натягивает кожаные ботинки и громко хлопает за собою входными дверьми, оставляя Тэхена совершенно одного.