somewhere nearby.

Блеклые уличные фонари прорезались сквозь тонированные стекла такси и отражались в телефонном экране Чонгука, что при минимальной яркости пытался найти в сообщениях затерянный номер мамы Тэхена. Нажав на кнопку вызова, Чон максимально деликатно просит выключить во всю орущее, раздражающее радио и на секунду съехать на обочину, заглушить рычащий мотор автомобиля. — Угум, — отзывается женский голос на другом проводе, и Гуку на долю секунды кажется, что набранный номер оказался неверным. Совсем не такой оказался голос «идеальной» мамы. Этот слишком грубый, слишком невежливый, слишкой подвыпивший, хрипящий. Что-то здесь не так. Мама Чонгука дала чёткое поручение — после работы отправлять хотя бы одно сообщение матери Тэхена, оповещающие о том что всё хорошо. Но не смотря на это, Гук решил набрать, потому что звонить намного удобнее. Кто же знал. — Ким Сохён? — озадаченно уточняет Чонгук и, получив одобрительное мычание, в котором отзывается не только пьянь, но и недовольство, с фоновыми мужскими голосами, продолжает: — Я Чонгук, вам обо мне должна была рассказать моя мать. Хотел сообщить, что с Тэхеном все в порядк…  — Джонкук, я нахрена, по-твоему, сиделку нанимала? Звони, когда надоест носиться с инвалидом, а до этого забудь мой номер, я занята. И звонок оборвался. Водитель с переднего сидения бросил чересчур сердитый взгляд и вновь тронулся с места, запуская тикающий счетчик бензина. Чонгук не обознался — это была действительно мать Тэхена. Та самая, которую Гук представлял святой и идеальной. Все милые представления тут же улетучились, оставляя после себя кратковременный шок. Это же как можно сына так назвать не по-человечески — «инвалид». Гук, конечно, плевать хотел на это, но такую мать даже врагу пожелать язык не повернется. Даже представить сложно, как с такой можно жить. Бросив зеленую купюру и хлопнув дверьми черного такси, Чонгук прирастает к земле и долго залипает на неоновую розовую вывеску над входом, что до сих пор еще не загорелась: слишком светло. Возвращается в реальность. А нахрена он, собственно, приехал? Чувство невыполненной обязанности сдавливает крошечную совесть, что умело скрывается под толстыми слоями эгоистичной натуры. Наверное, он не должен быть здесь — это неправильно. Мама бы разозлилась жутко, ведь Чонгук обещал. Но было слишком поздно. Гук платит толстым охранникам в черной форме, вешает на руку бумажный проходной браслетик и заходит внутрь, блаженно вдыхая в себя атмосферу движений, возбужденности и крепкого алкоголя. Сегодня она почему-то не кажется приятной, как обычно. Людей оказалось больше, чем ожидалось. Три рюмки терпкого абсента, четверо отшитых — за двадцать минут — назойливых омег и один приглянувшийся, вполне пригодный собеседник со стройным привлекательным телом, умело и кокетливо взмахивающий длинными накрашенными ресницами. И пахнет ничего, чем-то шоколадным, непонятным, но заводящим. — Чонгу-у-ук. На шею внезапно вешается еле устойчивое тело, и Чонгук рефлекторно отмахивается свободной рукой, бубня что-то типа «я занят». И только после того, как симпатичный блондин, что скрашивал одиночество и оплачивал недешевую бутылку, с возмущениями покинул соседний барный стул, Чонгук замечает возле себя надутого Чимина, провожающего незваного гостя некультурной речью. — Вот понавешивались, курвы. Я знал, что ты ко мне придешь, — довольно мурчит Пак и расплывается в пьяной улыбке, опираясь рукой о высокую стойку. — Не льсти себе, я не за тобой, — фыркает Чон и непроизвольно морщится, почуяв на Чимине омерзительный кислый запах лайма, почти перебитый вонючими дешевыми духами. Чонгук так и видит эту жалкую картину: Пак свешивает ноги с грязной крышки толчка и дрожащими руками обрызгивает свое тело одеколоном, пытается смыть с себя следы другого альфы. Такое уже не первый раз. Чонгук привык. — Интересно, и за кем же? Может, хочешь найти себе новую омегу? Желательно с течкой, да? — Мне кажется, тебе уже хватит пить, — фыркнул Чонгук, показательно вдохнув воздух, как бы сообщая, что обо всем знает. Чимин тоже всё понял. Слезы подступили на его глаза. — Конечно! Я же обычный пацан без течки, не удовлетворяю тебя, как следует! Чон закатил глаза. Глупо, но причины приезда действительно не существует. Да, он сбежал от Тэхена, потому что тот на мозги капает не меньше Чимина, но в таком случае уж лучше посидеть в тишине, чем выслушивать незакрывающуюся трепалку. Одним глотком Чонгук выпивает горькую жидкость из стеклянной рюмки, морщится от неприятных ощущений и подрывается с места, невозмутимо направляясь в сторону главного выхода. — Ну и куда ты собрался? — обиженно мычит за спиной Пак и пытается остановить, дергает за рукава белой рубашки, тащит на себя. Чонгук, сука, ненавидит, когда грязными руками трогают его белоснежные вещи. — За новой омегой, блять, отцепись. На входе Чон пожимает руку старому приятелю, что обычно продает ему разноцветные дозы запрещенных таблеток, и тут же ловит первое попавшееся на дороге, желтое такси. Чимин стоит на ступеньках, мокрыми глазами провожая уезжающего Чонгука. И его почти не жаль. Даже не почти. — Ты охренел? Я имею право зайти внутрь, рабочая смена не окончена! Ты открываешь дверь или я ее нахрен выбиваю, — озлобленно предупреждает Чонгук. — Считаю до трех — один, два-а… — Стоять! — как и ожидалось, двери тут же незамедлительно щелкают и с противным скрипом приоткрываются, — ты что, бешеный? — дальше Чон по приобретенной привычке отворяет их самостоятельно и пьяной улыбкой приветствует испуганного Тэхена, впихивая тому в руки огромный пакет с продуктами. — Еще и пьян? — нервно щурится Тэхен и морщится от неприязни. — Ну-у, немножко. — Ты что здесь забыл? Как ни в чем не бывало, словно в свой дом пришел, Чонгук заваливается в прихожую и с облегчением стягивает с себя душную ткань с грязными отпечатками пальцев Чимина, оставаясь в одной лишь мятой серой майке. — У меня еще целый час работы, а у тебя на кухне один рис. — Какой час? Ты время видел? — продолжает офигевать Тэхен. — Проваливай отсюда! Чон хватает ручки тяжелого пакета и спешит на кухню, игнорируя кучу тэхеновых возмущений. — Вообще-то меня зовут не «наглый слизняк», а Чон Чонгук, напоминаю. Но если тебе так больше нравится… — Слушай, ты догоняешь? Я ни капли не рад твоему визиту, — Тэхен заметно мрачнеет и смотрит до невозможности осуждающе, словно в его квартиру забрались незаконно — через окно или пожарную лестницу. Чонгуку каждая мелочь кажется забавной: хмурые брови, скрещенные худые руки на груди и громкое внезапное урчание живота от одного вида ароматной выпечки с маком. — И почему ты меня так ненавидишь? Неужели других сиделок тоже в шею гонишь? Признавайся — ты так же ужасно относился к моей маме? Чонгуку не обидно, не неприятно, — ему до лампы, как там к нему относится Тэхен и как относился к его матери. Наверное. Поэтому решающего ответа, тоже наверное, не ожидает, лишь протягивает пару аппетитных шоколадных маффинов, смягчая напряженную атмосферу вокруг. — Из всех надзирателей, твоя мама была самой адекватной. Не издевалась надо мной, не смеялась, не унижала. А ты не похож на того, кто тусуется с такими, как я. — И с чего ты решил, что мне есть до тебя дело? Или что буду с тобой тусить? — не выражая никаких эмоций, бубнит Гук, прожевывая шоколадный вафельный батончик. — Мне нужны деньги — я за тобой слежу и помогаю, вот и все, не собираюсь я над тобой издеваться. — Разве есть гарантия? — Ну да, — с полностью набитыми щеками отвечает Гук и направляется в гостиную, на диван. Не знает он, о какой гарантии речь идет, но ему и правда неожиданно на всё наплевать. С каждой секундой голова начинает кружиться в разы сильнее, поэтому стоило бы прилечь на пару минуток, доесть булку у телевизора, а не составлять воздушные договора. — Тогда можешь сделать бутерброд с сыром? Не могу уснуть на голодный желудок. Только потоньше сыр нарежь, я толстый не люблю. — Чего? — Чонгук тормозит у входа. — Бутерброд можешь сделать? — повторяет спокойно. — Я? — еще раз переспрашивает Чонгук, вопросительно ткнув себя пальцев в грудь. — Ты же сам сказал, что будешь мне помогать. — Помогать, не прислуживать, — Гук запихивает последний кусок в рот и отряхивает руки. — Будем считать, что у тебя было одно желание и я его исполню. Но на будущее — желания на этом заканчиваются. Тэхен на это, кажется, впервые улыбается. Глуповато как-то, щуря свои щёлки китайские, но Чонгука это неожиданно забавляет. Пока он режет купленный сыр тупым ножом, раза три промахивается мимо хлеба, Тэхен с любопытством осматривает его с ног до головы, словно впервые замечает его, как человека, словно впервые его видит. — Чувак, у тебя даже масла в холодильнике нет. — Но я люблю рис и мне его достаточно, — хмурится Тэхен. — Бывает, иногда маму прошу привезти лапшу, но это редко. — Оно и заметно, — Чонгук приподнимает одну бровь и оценивающе всматривается на выпячивающие из облегающей футболки ребра. — Ну извините. — Нельзя же одним рисом запихиваться. Ты же не против фастфуда? Ким лишь неуверенно пожал плечами и принял слегка разваливающийся бутерброд в руки. И тут Чонгук задумался. Это они теперь друзья или как? И все же последняя стопка была явно лишней: подружился с инвалидом — смешно. Чон Чонгук, докатился. Хосок бы, наверное, посмеялся. Тэхен косится в сторону вибрирующего на столе чужого телефона и даже подает его в руки, с аппетитом отправляя новый кусочек бутерброда себе в рот. Зачем он ломает его по кускам — Чонгук никогда не поинтересуется. Благодарственно принимая мобильник в масляные руки, он довольно направляется в гостиную, удобно устраивается на широком черном диване, уложив под голову две круглые подушки, и с еле заметной ухмылкой принимает назойливый входящий звонок. — Вечер не добрый, чего желаете? Чонгук начинает весело и уверенно, заранее зная, чем в итоге обернутся все колкости и игривые насмешки, какие истерические фразочки полетят ему в ответ. — Чон Чонгук! Где тебя носит?! — вовсю верещит Чимин, через каждое слово обиженно шмыгая носом. Чонгук прикрывает уставшие глаза ладонью и не сдерживает внезапную улыбку, выслушивая новые и новые обвинения. — Минни, знаешь, а я дома у одного симпатичного омеги. Тэхеном зовут — красивое имя, правда? — Гук с наслаждением вслушивается в тихие сладкие слезы отчаяния, дьявольски веселится и ловит новую дозу кайфа. И, возможно, Чимина можно было бы и не дразнить, но младшего вообще-то не волнует. Не первый начал, значит, первый закончит, нечего ему нервы трепать. — Высокий, стройный, брюнет, художник, отличный любовник. Правда, Тэ? — Чонгук уже обращается к Тэхену, что тут же реагирует на свое имя, отрывает взгляд от пыльной библиотечной книги в руках и до невозможности — прямо как любит — недовольно выпучивает глаза, с ног до головы покрываясь бордовым цветом. — Ты врешь! Ты… ты не мог! В голове загорается подобие идейной лампочки. Чонгук вскакивает с дивана и подходит к Киму, присаживаясь возле него на корточках. — Прости, мне пора, — Гук видит, насколько сильно краснеет Тэхен, но не останавливается. Он тянет ладонь к шее, пытаясь пощекотать, вырывая из чужих уст нервное и протестующее: «Чон, как тебя там!..». — Вот, слышишь? Уже зовут. Пока-пока. Довольно приподняв уголки губ, Чонгук сбрасывает звонок и облегченно возвращается на нагретое место, сбрасывая новый входящий и отключая телефон. Играть с Чимином входит в некую привычку — это собственный вид азарта, от которого, кажется, устать невозможно. Чонгук предельно доволен собой: в этот раз получилось более чем необычно; пусть Пак похнычет денек другой и хорошенько обдумает, стоит ли вновь пытаться вывести Чона из себя. — Ну и чего застыл? — боковым зрением Гук замечает: Тэхен совсем перестал двигаться, нахмурив брови. И до чего глупый оказывается, без чувства юмора. И не дай бог еще надумает лишнего. — Не парься, это шутка такая, ну. — Вообще-то, не смешно! — восклицает Ким, раздраженно скрещивая руки на груди. — А вот это уже твои проблемы, — Чонгук разводит руки в стороны и пожимает плечи. На этом их разговор окончен. И только расслабив напряженные мышцы тела и прикрыв глаза, Чонгук осознает, что нереально устал. Он разворачивается лицом к спинке кожаного дивана и с чистой совестью закрывает глаза, погружаясь в глубокий сон. Возможно, работа не волк, в лес не убежит, но, по крайне мере, подождать в состоянии.