Сквозь солнце и дождь

1

Больше всего на свете ей хотелось выбраться из этого чертова метро. Она изо всех сил пнула рейдера в живот, метя в солнечное сплетение. Парень явно переоценивал свои силы, но едва ли понимал это. Он скалился, обнажая желтые зубы, таращил лихорадочно блестящие глаза с неестественно суженными зрачками, рычал самые страшные ругательства из всех существующих и даже придумывал на ходу новые. Джозефина могла бы оборвать его жизнь за мгновение, всего одним выстрелом, но ей казалось нелепым тратить драгоценные микроядерные батареи на какого-то обдолбанного придурка. Пока она пряталась за углом, он умудрился опустошить весь магазин своего десятимиллиметрового пистолета-пулемета, выбивая бетонную крошку из стены, и теперь сжимал в перевитой вздутыми венами руке нож, жалкий, ржавый и затупившийся. Рейдеров Джозефина не боялась, уверенная и раз от раза все больше убеждавшаяся в том, что эти отморозки, растерявшие последние остатки ума и представлений о цивилизованной жизни, берут лишь количеством, а поодиночке почти не представляют угрозы. Стоит чуть поднапрячься — и готово. И глядя на этого вооруженного ножом парня в несуразной броне из скрепленных ремнями кусков покрышек и ветхих тряпок, она совсем не ощущала опасности. По его виду несложно было понять, что он здорово накидался и явно не соображает, где находится и что делает. В таком состоянии он запросто мог бы наброситься и на своих, но обезвредить его не составило бы труда даже его товарищам, если они будут не настолько напичканными химией. Рейдер согнулся пополам, пошатнулся, неопределенно дернул рукой с ножом. Удар прикладом лазерной винтовки заставил парня расстаться с верным другом. Джозефина не стала дожидаться, пока он опомнится, и отшвырнула винтовку в сторону, надеясь, что это решение не было опрометчивым. Сцепила руки и рубанула рейдеру по шее. Сдавленно зашипела — при резком движении задетое пулей плечо отозвалось жгучей болью. Не обращать внимания на мелкие ранения уже вошло в привычку. Рукав пропитался кровью — черт с ним, сейчас не до этого, есть дела поважнее. Благодаря бурлящему в его крови чудо-коктейлю, изрядно притупляющему боль и заодно чувство самосохранения, парню удалось удержаться на ногах, и он продолжал стоять, держась за живот. Из этого оцепенения его вывел еще один удар — на этот раз между ног. Запрещенные приемы давно перестали быть запрещенными, это чертов бой без правил. Рейдер издал вой, какой приберегают для самого ужасного, и тяжело рухнул на колени, зажав руками промежность. Голова запрокинулась, рот раскрылся в гримасе боли. Джозефине вдруг стало жаль этого парня, однако сочувствие ушло так же внезапно, как и пришло. Ей невыносимо хотелось есть, спать и поскорее покончить с этим идиотом. Не отрывая от него глаз, Джозефина отскочила на безопасное расстояние и решила было, что добить этого торчка уже ничего не стоит. Однако спустя какую-то долю секунды изрыгающий грязнейшую брань рейдер опустился на четвереньки и потянулся к ножу, лежавшему у ног Джозефины. Нынешняя ситуация уже порядком осточертела ей. Она от души впечатала каблук парню в губы. Хрустнули передние зубы. Он взвыл, прижав руки ко рту. Кровь сочилась между пальцев на тыльные стороны ладоней, тягучими струями капала на бетонный пол. Теперь ему точно немного осталось. Рейдер сделал бесплодную попытку встать и не без помощи Джозефины принял горизонтальное положение, крепко приложившись затылком к бетону. Ее колено уперлось в его горло, прижимая тело к полу. Джозефина склонилась над рейдером, буркнула что-то вроде: «Не рыпайся» и, отбросив с глаз рыжеватые пряди, начала шарить по карманам его брони. Выудила пару обойм 10-мм патронов. Ухмыльнулась, засовывая в карман ингалятор с красным порошком. — Я знаю... ты та самая сиротка... маленькая папина дочка из убежища, героиня Пустошей, — заухал рейдер сквозь окровавленный рот, демонстрируя поредевший ряд зубов. — И давно ты до такого опустилась? Такая неожиданно длинная речь ввергла Джозефину в ступор. Она оторопело уставилась на лиловеющее лицо рейдера. И правда, когда убивать людей, обирать трупы, мародерничать, материться и шипеть, выковыривая из себя пули, стало нормальным? Сколько месяцев она живет за счет вещей и крышек, найденных у убитых ее же руками людей? Разве о таком существовании она мечтала? Разве так она год назад представляла свое будущее? Разве была бы она здесь, останься ее отец в живых? Она мечтала после запуска очистителя обосноваться с отцом в Мегатонне, или в Ривет-сити, или даже за пределами Вашингтона. Не важно где. Главное — вместе. У них было бы достаточно времени, чтобы разобраться во всем, забыть обиды, смириться с нынешним положением дел. Но судьба распорядилась иначе, и теперь Джозефина, потеряв отца и в некотором плане смысл жизни, бороздит Столичную Пустошь. — Я тебя убью, гребаная сука, — прохрипел рейдер. Он замахнулся откуда-то взявшимся ножом. Лезвие лишь скользнуло по ладони Джозефины — удар получился совсем слабым. Она чертыхнулась — этот несчастный торчок запудрил ей мозги и воспользовался ее замешательством. Будто у него был шанс убить или хотя бы на время обезвредить ее. На какой-то миг Джозефина всерьез задумалась над сутью потерпевшего фиаско плана рейдера и даже расспросила бы парня об этом, если бы ситуация больше располагала к светским беседам. — Это кто еще кого убьет?! — взвыла она, мгновенно вскочив. Джозефина на всякий случай отвесила рейдеру неслабый пинок и поставила ногу на его горло. Медленно вдохнула, пытаясь найти в себе силы, чтобы перевести взгляд на лицо парня. Его перекосило от боли и недостатка воздуха. Лицо приобрело пунцово-красный цвет. Рот превратился в мокрое бордовое пятно. Налитые красным глаза, смотревшие на нее со странной смесью ненависти и глупой надежды, застилали слезы. «И это сделала с ним ты, — упрекнул ее голос в голове. — Это твоих рук дело, видишь?» Следом мелькнула мысль, что гораздо милосерднее было бы прожечь дыру в его паршивой башке. Она приказала внутреннему голосу заткнуться. Джозефина выпрямилась и перенесла весь свой вес на левую ногу — ту, что стояла на горле рейдера. Смялись хрупкие кости гортани. Он издал какой-то хрипяще-булькающий звук, из последних сил вцепился в лодыжку Джозефины, наивно надеясь отнять ее ногу. Брезгливо поморщившись, девушка не без труда разогнула скрюченные пальцы рейдера и вытерла руку о неопределенного цвета штаны, не уверенная в том, что жест этот был им замечен. — Прощай, ненаглядный. А я ведь не хотела тебя убивать, — сообщила Джозефина парню, вяло дергающемуся в последние минуты своей жизни. — Сам виноват. Она убрала ногу с шеи рейдера и присела рядом с ним, желая как следует ознакомиться с содержимым остальных его карманов. — Лежал бы себе спокойно, не трепыхался, я бы обшарила тебя, вырубила и ушла. А ты бы остался живой. Вечно вы все усложняете, ребята, — продолжала рассуждать она, глядя в закатившиеся глаза рейдера. Больше всего на свете ей хотелось выбраться из этого чертова метро. Сначала дикие гули, потом — рейдеры. Отделаться оказалось не так легко, как она думала. Они шли нескончаемым потоком. Джозефине казалось, что это никогда не прекратится. Она уже забыла о цели своего занимательного похода по туннелям метро, и не имело значения, куда ее выведут решетчатые ворота. Теперь главное — убраться отсюда подальше, а со всем остальным можно разобраться и позже. Надпись на карте Пип-боя утверждала, что на выходе из метро находится Исторический музей, но Джозефине данное название не говорило ровно ничего. Она старалась свести к минимуму прогулки по кишащему супермутантами району Столичной Пустоши, и побывать в этом самом Историческом музее ей еще не доводилось. Оставалось лишь надеяться на то, что поблизости расположено какое-нибудь мирное поселение, где можно отлежаться и прийти в себя. Нормальный отдых бы не помешал: от сна в неудобной позе противно ныли шея и спина, от долгой ходьбы болели ноги, от голода сводило желудок, саднило раненое плечо. Джозефина выругалась, швырнула рюкзак на пол. Стянула с руки порезанную перчатку — теперь она никуда не годится — и рассеянно уставилась на вспоротую ладонь. По запястью тонкой струйкой стекала кровь. Совсем как у Джерико изо рта, когда он подыхал от ранения в живот. Подонок. Кинул ее, паршивец. Оставил совсем одну. Отдал концы, как последняя мразь, истекая кровью. Она чуть не заработала грыжу, пока дотащила его до какого-то здания, она вколола ему два последних стимулятора, она наложила повязку. Но кровотечение так и не остановилось. Его ранил рейдер, который своими грязными щеками, потрескавшимися губами, странным блеском в глазах, фиолетовым ирокезом, дурацкой броней вдруг показался Джозефине до жути похожим на парня, испустившего дух несколько минут назад. Вряд ли тот же, скорее это для нее все рейдеры на одно лицо. А ведь Джерико тоже когда-то был рейдером. Вот ирония-то. Она с трудом могла восстановить хронологию событий того дня. Воспоминания путались, возникая в случайном порядке: летевший в их сторону град пуль, звериный оскал одного ублюдка, глаза другого, в хлам обдолбанного и палившего наугад, подсвеченное закатом алое небо, тянувшийся за ними кровавый след, бормотание Джерико о какой-то красной дорожке, переходящий в хрип смех, сбивчивый шепот и густой медный вкус крови на губах... Все это пронеслось в ее голове за считанные секунды, пока она стояла, вперившись невидящим взглядом в свою дырявую ладонь. Плохо соображая и пытаясь затолкать назад совсем не вовремя нахлынувшие воспоминания, Джозефина тряхнула головой и всадила иглу стимулятора рядом с раной на плече. Джерико больше нет. Зато есть она. А он... ему уже ничем не помочь. Она рывком открыла ворота из металлической сетки и взбежала вверх по лестнице эскалатора, не работающего уже два века. Навстречу неизвестности.

2

Выходящий из каюты паромщик веселым таким, жизнерадостным тоном сообщил о том, что в Пойнт-Лукаут «Герцогиня Гамбит» прибудет примерно через месяц. Харона такое заявление отнюдь не обрадовало: за прошедшую неделю он успел наслушаться болтовни своей новой нанимательницы, и его ничуть не привлекала перспектива бесконечных и бессмысленных разговоров на протяжении тридцати дней без возможности отвязаться. У Джозефины же был настолько довольный вид, будто только что исполнилась мечта всей ее жизни. Новая владелица контракта казалась Харону слегка поехавшей. Ее труднообъяснимые странности было сложно не заметить, пусть в общем контексте обитателей Пустошей она и была сравнительно нормальной. Она могла начать говорить тихо, медленно подбирая слова, а потом что-то у нее в голове щелкало, и неразборчивое бормотание переходило в не менее неразборчивую скороговорку на повышенных тонах. Она могла оборвать фразу на полуслове. Она часто и непонятно шутила, несла абсолютную несуразицу и задавала странные вопросы. Харон помнил, как на выходе из Исторического музея Джозефина поинтересовалась, бывает ли у него аутосомно-доминантный непроизвольный гелио-глазной синдром взрыва. А в отеле Веры Уизерли всучила ему потрепанный томик «Науки для всех», предложила почитать на досуге. Обратно книгу она так и не потребовала, а Харон не сообразил, под каким предлогом ее вернуть, и несчастная энциклопедия так и болтается у него в рюкзаке. Она хмурилась, угрюмо сверля взглядом одну точку, а потом выдавала очередную бредовую фразу. Хохотала невпопад и при каждом удобном случае: когда ей удавалось убить врага, или после боевого клича: «Поджарим этим ублюдкам задницы!», или перед тем, как пожелать спокойной ночи. Харон раз за разом задавался вопросом, всегда ли она так делает или представления эти разыгрываются специально для него. Спросить об этом, ясное дело, не осмеливался. За неделю он услышал только один приказ: спать по ночам. Джозефина сказала, что ее чертовски смущает его сходство с роботом, и поэтому он будет спать, когда нет крайней необходимости в обратном. В ней не было ни тени осмотрительности. Только импульсивность в сочетании с глуповатыми оптимизмом и наивностью. Харон с полной уверенностью мог заявить, что Джозефина способна с бейсбольной битой в руках и парой стимуляторов в кармане залезть в логово когтей смерти, надеясь на удачу. А еще он понял, что защищать эту непутевую девицу от ее безумных идей — дело не из легких. Впрочем, произведшая при первой встрече впечатление бесполезной дурочки, она неплохо обращалась с оружием и вполне могла постоять за себя. До тех пор, пока в ее голову не приходил новый гениальный план. Диван в каюте испещрили пятна неизвестного происхождения. Кроме того, ему явно не терпелось развалиться. Но Джозефина села на него без опаски и с крайне задумчивым выражением лица стала пялиться на обклеенную выцветшими довоенными плакатами стену, подперев подбородок рукой. Харон плюхнулся на печальный шаткий стул, отделяемый от дивана маленьким столиком. Поглядев с минуту на Джозефину, нашедшую изучение стены в грязных разводах чрезвычайно любопытным занятием, он все же начал: — Эй... Она оторвала взгляд от стены и выжидающе уставилась на наемника, выбрав его новым предметом для навязчивого разглядывания. В восторг он от этого не пришел. — Так зачем тебе нужен Пойнт-Лукаут? — Не знаю, — пожала плечами Джозефина. — Просто надоело торчать в столице. «Просто надоело». Весьма убедительная причина для того, чтобы целый месяц тащиться на дряхлом довоенном судне в неизвестное и, судя по рассказам побывавших там людей, не очень приветливое место. Харон вгляделся в лицо Джозефины. Со рваным шрамом на скуле, с угрюмой складкой между бровей, оно все равно выглядело слишком юным. Слишком наивным. Девчонка ничерта не понимает, зато полна амбиций. И это — его наниматель. — Ладно, не смотри на меня так, мистер Суровый Взгляд, — вздохнула Джозефина. — Я действительно не знаю. Я просто хочу увидеть мир. Жизнь людей сейчас коротка, и ее нужно прожить так, чтобы было чему пронестись перед глазами за секунду до смерти, так? Харон кивнул. — А еще на Столичной Пустоши меня каждое дерьмо знает, — прибавила она, вспомнив происшествие недельной давности. — Я же... городская легенда, или типа того. Она нахмурилась и принялась нервно мять полу своей куртки, изредка бросая короткие взгляды на Харона. Он решил, что продолжения не последует, и стал рассеянно листать медицинский журнал, заботливо оставленный Джозефиной на столике. — Да ладно тебе, — вдруг заговорила она. — Поторчим там пару недель, а как дальше — посмотрим. Думаю, ты уже понял, что я наняла тебя на время пребывания в Пойнт-Лукауте. Знаешь, как-то не очень радостно туда тащиться в одиночку. Ну так вот. Скорее всего, мне там не понравится, и мы вернемся на Столичную Пустошь вместе, и я верну тебе контракт, как при... пришвартуемся. Согласен? — Согласен, — отозвался Харон и прибавил: — То есть, решение в любом случае за тобой. — Это я знаю. Ты мне лучше скажи вот что. — Джозефина переползла на тот край дивана, что был ближе к Харону, оперлась локтями на ненадежный столик. — Что ты делал, пока торчал в этом вонючем баре? — В основном мотался по всей Столичной Пустоши с поручениями Азрухала. А в остальное время вышвыривал в хлам упившихся кретинов из «Девятого круга», — ответил он таким тоном, словно ему было противно вспоминать об этом. — Не очень-то веселое занятие, — хмыкнула Джозефина. — Ну, а что ты собираешься делать, когда вернешься в столицу? — Искать нового нанимателя. Харон раздражал ее своей отрешенностью и беспрекословной верностью контракту. Он напоминал машину, об устройстве которой девушке были известны бесполезные обрывочные сведения, не дающие даже сложить общей картины. Решив, что время все исправит, Джозефина отмела заманчивую, но несомненно идиотскую идею уволить Харона прямо сейчас с целью проследить за его действиями. Вместо этого она поинтересовалась: — А тебе никогда не приходило в голову засунуть этот контракт куда подальше и попробовать пожить, как нормальный человек? — Нет, — невозмутимо отозвался он. — А нормальный человек — это какой, по-твоему? Джозефина лишь пожала плечами. В ответ Харон подарил ей тяжелый взгляд. Уже не в первый раз за последние дни. До этого момента у них не было времени, чтобы сесть и основательно поговорить. Или желания. Ограничивались тактическими советами, дежурными вопросами и односложными ответами. Как и обещал Азрухал, наемник пустой болтовней доставать не собирался. Похоже, Харон и вовсе не подозревал о существовании светских бесед, что нисколько не устраивало его новую нанимательницу. Зато полностью устраивало его самого. Джозефина выудила из кармана повидавшую виды бумажку, осторожно развернула ее и стала старательно перечитывать условия контракта. Харон ожидал, что она начнет задавать вопросы по поводу его обязанностей, и даже приготовился на них отвечать, но вскоре Джозефина свернула листок и неуверенно взглянула на него. — Мне нужно рассказывать о себе? — осведомилась она. — Пожалуй, мне будет полезна любая информация о нанимателе, — произнес Харон скорее вопросительно, чем утвердительно. — Ну... хорошо. Джозефина прокашлялась, словно перед ответственной речью. Собралась было заговорить, но ее вдруг посетила мысль, что гуль, должно быть, многое повидал, и история ее жизни наверняка не самая душещипательная. Запоздало ей подумалось, что стоит отложить этот разговор до более подходящего времени. — Ладно, — попыталась спасти положение она, — думаю, не так уж это все-таки и важно. Джозефина старалась не смотреть на Харона, но ей показалось, что тот кивнул. — Тебе правда настолько параллельно или ты просто делаешь вид? — нахмурилась она. — Я что-то сделал не так? Решать ведь тебе. Вместо ответа Джозефина попыталась скопировать его угрюмый взгляд, но получилось не совсем так, как ей хотелось. Она засмеялась, как ребенок, который больше не мог сдерживать смех. А увидев недоумение на лице Харона, разразилась полубезумным хохотом.

3

Визит в бар «Девятый круг» обернулся для Джозефины весьма значимым событием. На вопрос о предназначении торчащего в углу угрюмого верзилы владелец заведения, Азрухал, ответил, что Харон не просто замысловатый элемент декора, а очень преданный работник с надежно промытыми мозгами, вышибала и охранник бара. Харон непоколебимо служит владельцу его контракта, коим на данный момент является Азрухал, без лишних вопросов выполняет любые приказы и никогда не станет докучать дурацким трепом о моральных принципах. Это значило, что не будет пустых ссор и споров. Джозефине не придется задумываться над тем, как она будет выглядеть в глазах наемника: несмотря ни на что, по своей воле он никуда не денется. Он не уйдет, заявив, что его все достало. Не выпустит ей пулю в затылок. Не станет предъявлять претензии, рассуждать о надобности того или иного действия и задавать лишние вопросы. Во всяком случае, так его описывал Азрухал. Возможность неразлучно бродить по пустошам с молча повинующимся наемником казалась Джозефине чрезвычайно привлекательной. Джерико так и норовил перехватить инициативу, а потом и вовсе стал осуждать практически все решения девушки. Если бы ее не угораздило втрескаться в этого засранца, то она немедленно бы его уволила. Джозефину безгранично радовала перспектива появления собеседника и возникновения рядом живого существа, готового следовать за ней по всей Пустоши. В последнее время ей приходилось довольствоваться собственным обществом и вести беседы преимущественно с самой собой, что наводило на мысль о медленно подкрадывающейся шизофрении. Теперь же появится возможность вываливать поток мыслей на напарника, который попросту не вправе прервать ее излияния. Когда она будет говорить, ему придется ее слушать и по мере надобности отвечать. Вне зависимости от того, хочет он этого или нет. Джозефина всегда боялась остаться одна. Но осталась. А теперь у нее появилась возможность исправить это и, более того, обзавестись преданным и покладистым напарником. Она решила, что должна заполучить контракт во что бы то ни стало. Ну и что с того, что он гуль? Гуль, зато какой. Джозефина боялась остаться одна, но еще больше ее беспокоила возможность привыкнуть к человеку, а потом потерять его. Когда ее отец, которого она наконец нашла после нескольких месяцев упорных поисков, когда ее отец, которому она неустанно твердила, что Джерико — просто наемник, когда ее отец, которому она некогда по-детски наивно доверяла, так нелепо, неожиданно и незаслуженно рано погиб, второй дорогой ей человек поклялся никогда ее не бросать. И даже сдерживал свое обещание... три месяца. А потом так же внезапно ушел. Тогда она поняла, что привязанностям не место в мире, где за любым поворотом может поджидать смерть. Теперь никаких привязанностей не будет. Харон был на две головы выше Джозефины. Сочетание его мрачного вида и внушительного телосложения складывало образ... страшноватый. Одной рукой гуль, пожалуй, смог бы обхватить оба запястья Джозефины и этой же рукой без особых усилий сумел бы поднять ее. А потом переломить об колено. Он в любой момент сможет свернуть ей шею, но не сделает этого. По крайней мере, пока действует контракт. Но что-то в этой ситуации тревожило Джозефину. То ли тот факт, что ей предстояло приобрести загадочного наемника, обладающего мистической связью с контрактом, то ли само существование этого наемника, черт разберет. Списав тревожные мысли на паранойю, она стала шарить в рюкзаке, пытаясь нащупать мешочек с крышками. Как оказалось, полезно всегда носить с собой пару тысяч крышек. Увидев уверенно приближающуюся девушку, которая несколько минут назад сидела за стойкой и нахально пялилась на него, Харон на автопилоте выдал: — Поговори с Азрухалом. — Да поговорила уже, — улыбнулась она. — И теперь я твой новый работодатель. Меня зовут Джозефина, приятно познакомиться и все такое. — Азрухал продал тебе мой контракт? — медленно проговорил Харон, словно осмысляя новость. — Значит, я ему больше не служу. Приятно слышать. Пожалуйста, подожди здесь. Мне нужно кое-что уладить. Джозефина кивнула и стала разворачивать помятую бумажку, намереваясь подробнее изучить условия контракта. Не вышло. Звук выстрелов заставил ее вскинуть глаза. Там, где пару секунд назад стоял Азрухал, валялся его обезглавленный труп с хлещущей фонтаном кровью из обрубка шеи. Никакого трепа о моральных принципах, а как же. Только потом он молча прихлопнет тебя, потому что твое поведение не соответствует этим его моральным принципам. Все предельно просто. — О боже! Он убил Азрухала! Чей-то дребезжащий голос донесся до ушей Джозефины словно сквозь слой ваты. С гулко бьющимся чуть ли не в горле сердцем, она глуповато хихикнула. Не отдавая себе отчета в своих действиях, отступила на два шага назад, прижалась спиной к стене. Увиденное никак не укладывалось в голове. Она продолжала таращиться на труп Азрухала под аккомпанемент потрясенного шепота посетителей бара, пока к ней не подошел Харон, с невозмутимым видом устраивая дробовик за спиной. — Ладно. Пошли, — сказал он таким тоном, словно только что прихлопнул назойливого радтаракана. — Ты зачем это сделал? — выдавила Джозефина, пытаясь взять себя в руки. — Азрухал был мерзавцем и негодяем, — отчеканил Харон безо всякого выражения. — Пока у него был мой контракт, я был связан узами чести и повиновался его приказам. Но раз у меня есть новый работодатель, я наконец-то смог избавить мир от этой паршивой крысы. А теперь, во благо или во зло, я служу тебе. — Ага, здорово-то как. — Джозефина наконец оторвалась от стены и огляделась. — Пойдем лучше отсюда, а? В ее голове крутились в паническом вихре, то и дело наталкиваясь друг на друга, вопросы, на которые она отнюдь не надеялась получить когда-либо ответ. Что надо сделать с живым существом, чтобы превратить его в безотказную машину, смысл существования которой — контракт? Судя по внешнему виду последнего, с Хароном пресловутая промывка мозгов произошла по меньшей мере сотню лет назад. Как давно он желал пустить Азрухалу пулю в лоб, и что на самом деле сподвигло его на этот поступок? Вряд ли торговля наркотиками и алкоголем могла послужить веским основанием для убийства. Личные счеты? Или это негласное условие контракта, и Харон отправляет на тот свет всех своих нанимателей, за что и получил свое имя? Быть может, через какие-то полгода Джозефину ждет то же самое?.. Странно это все получилось, подумала она. Слишком спонтанно. Приобретение беспрекословно подчиняющегося существа, чье поведение, как оказалось, порой бывает не совсем объяснимо, не должно быть столь необдуманным решением. Не стоило очертя голову вырывать из рук Азрухала контракт. Эта задрипанная бумажка — своеобразный рычаг. Щелк — включение режима покорности. Щелк — выключение режима покорности. Как только контракт прекращает свое действие, от Харона можно ждать чего угодно. Что она будет делать, когда придет время его уволить? Уживаться с этим вопросом казалось Джозефине невыносимым.

4

Уже на второй день пути и Джозефине, и Харону стало ясно, что путешествовать на пароме — чрезвычайно унылое занятие. Даже у неугомонной девушки, казалось бы, к концу недели иссякли темы для разговоров, чему на первых порах искренне радовался ее напарник. Она покидала каюту и уходила на верхнюю палубу, даже не пытаясь заговорить с ним. Харон поначалу считал это счастливой возможностью отдохнуть от общества своей надоедливой спутницы, но потом стал понимать, что целыми днями сидеть на койке, разглядывая дощатый пол и выцветшие довоенные плакаты на стенах каюты, далеко не лучший вариант. Конечно, глазеть на скудную природу Пустошей — тоже не такое уж и продуктивное времяпрепровождение, но выбор был невелик, и Харон находил это меньшим из зол. Однако внаглую увязаться за Джозефиной он не решался, и ему оставалось лишь лелеять надежду, что однажды ему чудом выпадет такой шанс. С каждым днем он все больше убеждался в ненадежности парома: над головой выступали тяжелые балки, под ногами скрипели ветхие корявые доски, стены поросли странной плесенью. И чем дольше он смотрел на эти несимпатичные элементы пребывающего в весьма плачевном состоянии парома, тем быстрее таяла его уверенность в том, что они благополучно доберутся до Пойнт-Лукаута. Однако Тобар, беспечно улыбаясь, уверял, что «Герцогиня Гамбит» в порядке и верно прослужит еще несколько лет, во что Харон честно старался верить. По мере приближения к Пойнт-Лукауту погода портилась. Солнечные дни выдавались все реже; казалось, плотные тучи заволокли небо если не навсегда, то определенно надолго. Теперь Джозефина выходила из каюты лишь по необходимости, а все остальное время сидела, устроившись на койке, и рассеянно щелкала кнопками Пип-боя, параллельно делясь с Хароном своими догадками о Пойнт-Лукауте. Она жаловалась на пробирающий до костей холод, плотнее куталась в походное одеяло и все чаще проводила дни в угрюмом молчании, лежа на койке лицом к стене. Моросил дождь, холодный и тоскливый, сеявшийся с белого неба, тихо шелестящий по дряхлым доскам парома. В качестве третьего пассажира в каюте поселилось зыбкое ощущение спокойствия и устойчивости, вызванное длительным бездействием. Харон был уверен в том, что Джозефина, как и он сам, начинает задумываться о том, стоит ли такого длинного и безрадостного пути национальный парк. Но оба знали, что вернуться на Столичную Пустошь им удастся нескоро.

5

Дождь перестал лишь под вечер. Джозефина, за пасмурные дни порядком доставшая Харона своим бестолковым трепом, снова поднялась на верхнюю палубу. Он остался в каюте наедине с докучливыми мыслями. С потолка свисала единственная лампочка, до того засиженная необъяснимым образом не мутировавшими мухами, что едва светилась. В помещении царил полумрак, в котором можно было разобрать лишь приблизительные очертания предметов. Харон подумал, что Джозефина непременно принялась бы разглядывать искаженные контуры, всматриваться в пляшущие на стенах тени и сообщать ему свои немыслимые ассоциации, как иногда делала дождливыми вечерами. В его голове всплыло воспоминание об одном из таких вечеров, а потом отчетливо прозвучал голос Джозефины: «Мой рюкзак похож на маленького болотника. Нет, вот так. С моего ракурса». Он озадаченно нахмурился, поразившись возможностям своих фантазии и памяти и, главным образом, результату их слаженной работы. Раньше такого он за собой не замечал. А может быть, забылось. Он не помнил, когда начал работать на Азрухала. Он не помнил своих предыдущих нанимателей. Он не помнил, когда и как пришел к службе по контракту. Он не помнил ничего из того, что соединяло его теперешнюю жизнь с прежней, ныне влачившей жалкое существование в виде бессвязных расплывчатых воспоминаний. Зато он помнил все, что было связано с этой девчонкой. Но ненадолго. Потом забудется. Так же, как и все остальное. Попорченный механизм памяти периодически о чем-то шуршал, но значительных неудобств это не доставляло. Чуть поразмыслив, он пришел к выводу, что за три недели каким-то образом привык к тому, что Джозефина болтается где-то поблизости, ненавязчиво бормоча какую-нибудь белиберду. А ведь он не успел даже как следует узнать ее. Впрочем, о большинстве предыдущих нанимателей ему было известно куда меньше, и находиться на одном клочке пространства с ними ему удавалось ничуть не хуже, чем с Джозефиной. Вернуло к действительности его, выдернув из дурацких размышлений, следующее. Джозефину, едва держащуюся на подкашивающихся ногах, приволок в каюту паромщик и радостно поведал Харону о том, что сначала его непутевую спутницу вывернуло, а потом она почти вывалилась за борт, но он, Тобар, вовремя затащил ее обратно. Джозефина во время этого рассказа стояла, привалившись спиной к стене, и угрюмо глядела куда-то в сторону, как провинившийся ребенок, о проделках которого докладывают его родителям. Дождавшись, пока паромщик пожелает им спокойной ночи и выйдет из каюты, Джозефина достала из рюкзака сомнительного вида бутылку и плюхнулась на койку. Харона она будто не замечала. — Может, хватит пить? — сварливо буркнул он, когда бутылка ополовинилась. — Мне нужно расслабиться, — невнятно ответила Джозефина, оторвавшись от подозрительного пойла. — Чтобы потом опять пойти топиться? — Заткнись, — отмахнулась она. — И вообще... ты чего не дрыхнешь? — Задрыхнешь здесь, когда нанимательница рядом спивается. — Я уже закончила спиваться. Нет, не так. Я не спиваюсь, вот. Спи спокойно. Нет, знаешь что? Делай что хочешь, только, будь бобр... добр, заткнись. Джозефина свесила руку с койки и попыталась поставить бутылку на пол. Ей это даже почти удалось, но в самый ответственный момент паром качнуло, и несчастная стекляшка, жалобно звякнув, повалилась набок, расплескав все оставшееся содержимое. Она приподнялась на локте, наблюдая за тем, как Харон поднимает бутылку. Когда он снова уселся на диван, Джозефина попыталась как можно серьезнее сказать: — Я больше так не буду. — Ты о выпивке? — Не совсем. — Джозефина медленно, с трудом села и перевела взгляд на Харона, что стоило ей не меньшего труда. — Я больше не буду творить бред, угрожающий моей жизни. А то получается, что ты плохо выполняешь свои обязанности, когда ты тут ни при чем. — Ага, — отрешенно отозвался Харон. — Спасибо. — Ты, наверное, решил, что я постоянно творю какую-нибудь убийственную хрень. Но я постараюсь от этого — не знаю, как назвать, — избавиться. — Она вздохнула, вперившись взглядом в стену, и медленно, подолгу подбирая слова, заговорила: — Понимаешь, я из Убежища. Я тебе, кажется, уже об этом говорила. В один прекрасный день мой папа вдруг взял да и свалил, пока я спала. Мне тоже пришлось уйти, потому что Смотритель с чего-то решил, что я теперь враг народа и меня нужно поскорее прикончить. Когда я наконец нашла папу, он все впаривал мне про свой сраный очиститель. Отвела его туда, а он взял и умер. Не сам, конечно, это все долбаный Анклав. Хотя, я их не виню... Был еще у меня наемник, и он тоже подох через пару месяцев. — Она снова вздохнула, не отрывая глаз от стены, шмыгнула носом. — Думаю, я немного двинулась из-за всего этого. — В нашем мире все двинутые. В большей или меньшей мере, — пожал плечами Харон. — Это нормально. Ты еще неплохо справляешься. Джозефина обескураженно уставилась на него, будто только заметила, что он тоже находится в каюте. — Что? — спросил он, ожидая получить в ответ очередную порцию бреда. — Похоже, ты прав. Джозефина прекратила всматриваться в Харона и довольно проворно для человека, выпившего полбутылки неопознанного, но несомненно алкогольного напитка, улеглась на койку и повернулась лицом к стене. Он еще несколько минут посидел, упершись невидящим взглядом в ее спину, начал отключаться и внезапно вспомнил о книге. Ухмыльнулся нелепой мысли незаметно подсунуть «Науку для всех» Джозефине в рюкзак. Но и оставлять у себя увесистую энциклопедию Харон, привыкший держать в рюкзаке только самое необходимое, решительно не хотел. Она и так провела там возмутительно много времени. Он наугад заложил смятым клочком бумаги «Науку для всех», не глядя швырнул на столик. Поздно спохватившись, что Джозефина заснула на койке, а на диване он не уместится, Харон присел на корточки около девушки. Осторожно приподнял ее руку, свесившуюся с койки, включил подсветку Пип-боя и с удивлением убедился, что уже за полночь. Примерившись к дивану, он обнаружил, что тот на целый фут короче, чем ему надо. Обычно Джозефина предоставляла Харону койку, более подходящую для его роста. Теперь же будить напарницу Харон не посмел и обреченно вернулся на диван. Он положил на колени «Науку для всех» и, не убирая закладки, открыл ее на первой странице. В конце концов, для этого Джозефина и отдала ему книгу. Как оказалось, энциклопедия обладала прекрасным снотворным действием.

6

— Я не могу нормально спать, пока мы плывем на этом старом корыте, — пожаловалась Джозефина, вяло гоняя вилкой по миске слипшуюся вермишель быстрого приготовления. Харон, уже покончивший со своим завтраком, поднял на нее взгляд. Она с брезгливым выражением лица отправила в рот ложку лапши. Со своим нетренированным вестибулярным аппаратом, Джозефина страдала от морской болезни. Почти не ела, жалуясь на тошноту, и по меньшей мере раз в день выбегала из каюты, чтобы свеситься за борт и освободить желудок от его содержимого. А Харону приходилось бежать за ней и следить за тем, чтобы она не бухнулась в воду. — Если я не упьюсь в хлам, мне кажется, что когда я усну, эта развалюха расклеится, и я утону, — продолжала Джозефина, прожевав вермишель. — Не хочу умереть во сне. Хочу встретить смерть в здравом уме. Интересно даже, что я успею подумать за секунды до... — Она зажмурилась и высунула набок язык, изображая труп. — Ты слишком часто думаешь о смерти, — заметил Харон. — А ты — реже? Знаешь, такой сейчас мир... — Да как-то все равно. — Так ты... ну, старый, наверное. — Джозефина хохотнула. — В смысле, прилично так старше меня. Давай ты спросишь, как часто я думаю о смерти, когда я стану бабулей. Если доживу. — Как помрешь, так помрешь. Размышлениями делу не поможешь, — гнул свое Харон. — Да разве это плохо? — спросила Джозефина, отодвигая от себя почти полную миску. — Наверное. Можно потратить время на более полезные дела. — А если делать нечего? Вот как сейчас, например. — Всегда возможно найти стоящее занятие. — Ты зануда, — выдохнула Джозефина, придя к заключению, что спор ни к чему не приведет. — А ты — параноик, — невозмутимо ответил Харон. — Параноик? Это почему? — Ведешь себя странно, и мысли у тебя странные. — На себя посмотри, — буркнула она, принявшись гипнотизировать взглядом вермишель. — А что не так? — с серьезным видом поинтересовался Харон. — Много чего, — ушла от прямого ответа Джозефина, по-прежнему не глядя на Харона. — А конкретнее? Я все выслушаю и возьму на заметку, — настаивал он. Она вздохнула и бросила на него выразительный взгляд, давая понять, что ответа он не получит. Сделав еще одну жалкую попытку съесть безвкусную вермишель, которую никак не желал принимать ее желудок, Джозефина не нашла ничего лучше, чем предложить: — Лапшу будешь?

7

Обычно побывки на берегу были кратковременными, но на этот раз Тобар, не слишком распространяясь, поведал им о том, что у него есть кое-какие дела, и в очередном прибрежном городке придется остаться чуть дольше привычного. И хоть он уверял, что вещи смело можно оставлять на пароме, да и самим оставаться там же, Харон ступил на берег со своим рюкзаком на плечах, а Джозефина последовала его примеру. В местном отеле Джозефина за неимением лучших вариантов по неоправданно высокой цене оплатила двухместный номер, коим гордо именовалась маленькая занюханная комнатушка. Сказала, что видеть не может этот долбаный паром. — И что, попросишь паромщика двинуть назад? — поинтересовался Харон. — Да черта с два. Все скромное убранство комнаты составляли две хлипкие кровати и облезлый стол, по габаритам напоминающий табурет. На стене красовалась выцветшая картина, держащаяся на ненадежного вида погнутом гвозде. Приглядевшись, Джозефина опознала на холсте корабль. — Эй, Харон, посмотри, — позвала она. — Ты когда-нибудь видел такое? — Картины? — съязвил он, подходя к девушке. — Очень смешно. Видел когда-нибудь такое? — повторила она. Иногда Джозефина выражалась весьма своеобразно, и Харон не понимал, чего она от него хочет. Тогда он всерьез начинал сомневаться, что его нанимательница в здравом уме. Он окинул ее взглядом. Она наконец получила возможность вылезти из своей осточертевшей затертой куртки и с довольным видом щеголяла в какой-то вылинявшей серой футболке. Без куртки Джозефина казалась еще меньше. И выглядела как соплячка, но совсем не как полоумная. Сообразив, что, между прочим, неприлично долго на нее пялится, Харон ответил: — Нет. А должен был? — Не знаю. Просто... Джозефина замолкла, неожиданно увлекшись ковырянием плесени на стене. Харон вернулся к разгребанию вещей из своего рюкзака, решив, что этот дурацкий разговор подошел к концу. Так же неожиданно девушка потеряла интерес к многострадальному грибу. Фыркнув, она вытерла руку о штаны и сказала: — Мне это кажется похожим на наш паром. Или мне он теперь везде мерещится. Харон пожал плечами, но Джозефина этого жеста не увидела, переключив внимание на окно. — Да уж, — задумчиво изрекла она. Этим лаконичным комментарием она и ограничилась. Наверное, прониклась извечным молчаливым настроем своего напарника. Эта комната ей не понравилась. Не из-за плесени на стенах, не из-за убогой обстановки, не из-за плачевного состояния немногочисленной мебели. Неприязнь вызывало что-то неуловимое, создающее странное ощущение, будто не все на своих местах. Джозефина подумала, что если найдет их с Хароном временное жилище в Пойнт-Лукауте подобным этому номеру, то там ей делать определенно нечего. Зато местная забегаловка пришлась ей по душе. Сидя за маленьким заляпанным столиком, Харон наблюдал за разговором Джозефины и какого-то парнишки, немногим старше ее. Он буквально перегородил ей путь, когда она направлялась к стойке, чтобы заказать что-нибудь поесть. Харон не слышал, о чем они говорят, но по искусственной улыбке Джозефины понимал, что кроме еды ее сейчас ничего не интересует. Ему была знакома эта заискивающая улыбка. Точно так же она улыбалась Азрухалу, когда вешала ему лапшу на остатки ушей, пытаясь сбить цену контракта. И ведь у нее получилось. Чертова обольстительница. Когда Харон обреченно решил, что общение Джозефины с ее недоухажером затянется как минимум минут на десять и еще не известно, чем закончится, она картинно вскинула руки и что-то пролепетала. Парень оплатил ее заказ и, получив очередную широкую улыбку, проводил девушку разочарованным взглядом. Когда понял, к кому она направляется, его нижняя челюсть проделала долгий путь до воротника куртки. — Заскучал? — Джозефина плюхнулась на затертый стул напротив Харона. — Нет. — А я-то старалась побыстрее... что, зря? — наигранно грустным тоном спросила она и, чуть подавшись вперед, тихо сообщила: — Я потеряла около десяти минут, зато сэкономила тридцать пять крышек. Харон хотел сказать, что такой способ экономии весьма сомнителен, но вместо этого без интереса осведомился: — И часто ты так делаешь? — Когда случай подворачивается. Что, разве это так плохо? Он пожал плечами. — Я боюсь общаться с людьми, — будто оправдываясь, призналась Джозефина. — Боюсь заводить новые знакомства. Не стоит возлагать надежд на всяких подозрительных типчиков-энтузиастов. Это не приведет ни к чему хорошему, так ведь? — Пожалуй, так, — со вздохом согласился Харон. — Но и у подобных выходок могут быть неприятные последствия. — Да брось, — беспечно отмахнулась она. Джозефина сунула ему в руки кружку с какой-то бурдой, а сама отпила из бутылки ядер-колы. Склонив голову набок, она принялась презрительно осматривать пирог с мясом болотника. Посчитав, что одного лишь осмотра недостаточно, протянула напарнику кусок. Он ради приличия повертел его в руках и только потом откусил. На вопросительный взгляд девушки он ответил: — Нормально. Она кивнула и уже без опаски взялась за свой обед. Начала листать кем-то забытый на столике журнал и вдруг расхохоталась, чуть не подавившись ядер-колой. Харон недоумевающе посмотрел на нее. — Ты знал, что такое помидор? — с важным видом осведомилась Джозефина. — Да, — отозвался он, пытаясь взять в толк, к чему она клонит. — А я нет. — Она снова засмеялась. — В Убежище, когда я еще маленькая была, мы с подружками обзывали одного мальчика, Фредди, помидором на палочке, хотя даже не знали, что такое помидор и зачем он на палочке. Думали, что это очень обидно. А оказалось, вот оно как... Джозефина глухо захохотала, уткнувшись ртом в тыльную сторону ладони. Харон, не разделяя ее веселья, молча продолжил жевать свой кусок пирога. В баре было на удивление много посетителей, но все же Харон отыскал взглядом приятеля Джозефины. Он сидел через столик от них. Разговаривал с пьяной женщиной за пятьдесят, да и сам, похоже, уже успел прилично набраться. Вот, значит, как. Не сложилось с ровесницей, и паренек совсем отчаялся. Быть может, нашел такой вариант беспроигрышным. Харону не составило бы труда разобрать диалог тех двоих, но этого ему отнюдь не хотелось, поэтому он спросил Джозефину о планах на день. — Прошвырнемся по окрестностям, купим сувениров. Как думаешь, тут продаются именные клешни болотников? — Она хихикнула, а он задался вопросом, откуда девятнадцатилетняя девочка из Убежища знает о традиции родом из разрушенного двести лет назад мира. Джозефина располагала сведениями и фактами, которые быть знакомы ей попросту не могли. И наверняка еще не успела выложить Харону все. Видимо, как любому порядочному жителю Убежища, ей полагалось иметь багаж ненужных знаний о довоенном времени. Харона это несколько... смущало. Ведь в то же время Джозефина умудрялась не знать элементарных вещей. Черт поймет, что у нее в голове. Пожалуй, это даже к лучшему. Он совсем не горел желанием знакомиться с ее мыслями. Джозефина рано легла спать, сообщив Харону, что видит это единственным способом отыграться за бессонные ночи, проведенные на пароме. Тем не менее он слышал, как она ворочалась, да и сам долго не мог уснуть. Только начал проваливаться в дремоту, как Джозефина заговорила: — Ты не думаешь, что мы будем добираться до этого чертова Пойнт-Лукаута дольше, чем там проторчим? — Возможно, — неохотно отозвался Харон. — Почему-то мне кажется, что он похож на это место. Только людей там меньше. Он промолчал. — Я тебя достала? Извини. Я затыкаюсь. — Она повернулась в кровати. — Спи. До прибытия в Пойнт-Лукаут оставалась неделя.

8

17 августа 2277 года

Она обессиленно прислонилась к хлипкой деревянной двери и тяжело сползла вниз. Судорожно вздохнула, пытаясь взять себя в руки. Попытка эта потерпела поражение, и Джозефина, поддавшись истерике, не нашла ничего лучше, чем беспомощно расплакаться. Сердце молотило где-то в горле, кровь оглушительно стучала в висках, легкие сжимались, будто бы отказываясь принимать загрязненный воздух, в глазах темнело от осознания произошедшего, слезы жгли щеки, в голове были звенящее напряжение и каша. Джозефина притянула колени к груди, обняла их и опустила голову, словно пыталась сжаться и спрятаться от всего, что пережила и что только предстояло пережить. Огромная шестеренка с надписью «101» с протяжным лязгом вернулась на свое надлежащее место. Теперь, когда все, что было дорого Джозефине, — все, кроме отца, — осталось за дверью Убежища, ей надо как-то начинать новую жизнь. Только вот с чего, она понятия не имела. Она оказалась в новом, непонятном, огромном и жестоком мире совершенно одна. Без указателей, инструкций и наставников. Раньше, сталкиваясь с какой-либо проблемой, Джозефина шла за советом к папе. Он всегда помогал ей с решением. Если нужно было успокоить, прижимал ее к себе и говорил, что все будет хорошо. И она верила в это. Все будет хорошо. Пока папа рядом. Что она сделала не так? Что, черт возьми, не так? Почему папа ее бросил? Почему не взял с собой? Разве он не предусмотрел такого расклада? Разве не подумал, что ей не позволят остаться жить в Убежище? Джозефина ожидала, что снаружи ее ждет выжженная пустыня с зашкаливающим уровнем радиации, но заметки в терминале Смотрителя, которые она наспех прочла перед выходом из Убежища, говорили об обратном. Увиденное собственными глазами лишь подтверждало этот факт, и предположения о неисправности счетчика Гейгера пришлось отбросить. Щурясь, она приподняла голову и тут же закрыла лицо руками. Небо было необъятным и невыносимо ярким. Чертов солнечный диск сиял так, будто твердо решил выжечь ей глаза своим жизнерадостным светом. Перед Джозефиной открылся пейзаж, какой до этого времени ей доводилось видеть лишь на экране проектора. Казалось бы, этому обстоятельству полагалось радоваться, но испытываемые девушкой чувства были бесконечно далеки от радости. А может, это всего лишь сон, и сейчас она проснется в своей комнате, а в медицинском кабинете найдет отца за работой? Она остервенело ущипнула себя за руку. Боль была настоящей. Слезы тоже. И все события этого злополучного утра. От осознания произошедшего хотелось скукожиться у этой чертовой двери и сдохнуть. Или застрелиться из пистолета Аматы. Или вернуться обратно и сдаться охране. Слишком простой выход. Джозефина медленно поднялась, протерла глаза, крепче сжала рукоятку пистолета и побежала что есть сил. Ветер швырял ей пыль в лицо, заставляя щуриться и кашлять, солнце палило нещадно, не позволяя оторвать взгляд от чрезвычайно неровного по сравнению с полом в Убежище асфальта. Время от времени она спотыкалась, заливалась истерическим хохотом, но не останавливалась, не обращая внимания на резь в боку и одышку. Девочка из убежища, которая не верила в то, что выживет, девочка из убежища, которой встреча с отцом казалась чем-то далеким и эфемерным, девочка из убежища, которая могла положиться только на себя в чужом и опасном мире, начала свой путь. Но долго еще по ночам ее мучили кошмары, и немало времени ушло на то, чтобы адаптироваться к новой среде. Бывали моменты, когда она, уткнувшись лицом в затхлую простынь, начинала безудержно рыдать в номере какого-нибудь дешевого отеля. Она не знала, от чего плакала. Главная цель — найти папу — по-прежнему представлялась ей неосуществимой. Смерть ее больше не пугала. Терять было нечего. Иногда кто-то с ней разговаривал. А она отвечала, лежа на кровати своего дома в Мегатонне. Одни голоса советовали пустить себе пулю в висок, другие — ни за что не сдаваться. Джозефина делала так, как велели последние. Но первый вариант казался ей все более привлекательным.

9

По прибытии в Пойнт-Лукаут она испытала чувства, схожие с теми, что нахлынули на нее после побега из убежища. Смятение, страх перед неизвестностью... и в то же время — жгучее желание увидеть и узнать новое. Этот неунывающий и сующий нос куда не надо оптимист, с комфортом обустроившийся в каком-то закоулке ее сознания, не дал Джозефине загнуться тогда. А теперь ей двигала жажда сменить обстановку и робкая надежда обнаружить что-то полезное в болотистом закутке богом забытого мира. Эта Столичная Пустошь с однотипными полуразрушенными серыми зданиями, угрюмыми людьми, холодным небом и редкой травой навевала невероятную тоску и уныние. А на карте Пип-боя завлекающе светился маркер лодочного причала на севере Столичной Пустоши. Наконец она в пункте назначения. Пойнт-Лукаут оказался тихим, на первый взгляд даже заброшенным местом. Все кругом замерло, а время будто остановилось. Топкая земля чавкала под ногами, сухо шуршала жухлая трава, трусливо перешептывался мелкий мусор вроде клочков бумаги, подхваченных очередным порывом промозглого ветра. Джозефина вздрагивала от каждого шороха и холодела при мысли о том, что или кто может поджидать ее за поворотом. Стелющийся зловещий туман, клубящиеся тучи, зловонные булькающие болота с пузырьками метана, свист сырого ветра... и ни одной живой души. На пути к мотелю «Гомстед» Джозефине и Харону повстречались лишь три плешивые собаки. Густая, толстая и ледяная тишина давила со всех сторон. Гул тысячи голосов не сравнился бы с этой мертвой тишиной по силе нервного напряжения, от которого при надлежащей фантазии несложно и свихнуться. Не этого она ждала. Первой мыслью Джозефины, когда она озиралась, замерев на пристани, стало: «Это даже хуже гребаной Столичной Пустоши». Что-то было не так с этим местом. Оно сразу внушило ей какую-то подспудную тревогу. Безо всякого видимого повода — неспокойно, и все тут. Как оказалось позже, повод на то был, и далеко не один. Осознание того, что на территории, некогда бывшей национальным парком «Пойнт-Лукаут», непременно должен кто-то обитать, никуда не девалось невзирая на самые упорные старания Джозефины затолкать подобного рода соображения подальше. И, конечно же, эти местные жители — ребята далеко не из приятных. Однако было здесь что-то притягивающее.

10

Джозефина села на кровать и нацепила на себя лежавшую на чемодане черную шляпу, покрытую внушительным слоем пыли. Не глядя спихнула на пол скелет. — Возможно, мое предложение повергнет тебя в шок, но похоже, что нам придется спать на одной кровати, — сказала она напарнику. От бесцеремонного пинка на пол полетел и чемодан. Они остановились в гостинице рядом с причалом; к счастью, никого, кроме одичавших собак, разгуливавших во дворе, там не обитало. В номере, в который они по счастливой случайности явились в первую очередь, обнаружились валяющиеся на кровати чьи-то истлевшие останки, чемодан с ключом внутри, любопытная заметка в терминале и двуспальная кровать. Последнее ни Джозефину, ни Харона ничуть не устроило, и первым делом они отправились проверять другие номера на наличие отдельных кроватей. Такой комнаты в мотеле не обнаружилось, зато нашлись такие же двуспальные кровати, искалеченные скелеты и повсеместные бурые пятна засохшей крови. Выбор пришлось остановить на номере 1D, как на самом пристойном варианте. — Я могу уйти в другой номер, — предложил Харон. — И дрыхнуть в окружении следов расправы над какими-то несчастными ребятами? — хмыкнула Джозефина. — Ты останешься здесь, понял? Харон уже открыл рот, чтобы возразить, но девушка его опередила: — И вообще, это я должна сопротивляться. Кто из нас гуль, в конце концов? — Все-все, я остаюсь, — вздохнул он, примирительно подняв руки. — Так бы сразу. Кровать большая, толкаться не придется. Приставать не буду. Харон фыркнул и сел на постель с другой стороны от Джозефины, заставив жалобно застонать пружины матраца. Девушка с самодовольной ухмылкой пробормотала в сторону что-то нечленораздельное. На самом деле ее и саму не особо радовала перспектива спать в одной кровати с гулем на протяжении неопределенного количества ночей, но выбирать не приходилось. Лучше так, чем по разным номерам. Конечно, Джозефина давно перестала бояться темноты и одиночества, да и места ночлега зачастую не вписывались в понятие удобной постели. Однако она не могла утверждать, что ночью в мотель никто не явится, и поэтому считала, что лучше перестраховаться. Джозефина подошла к окну, протерла стекло рукавом и закашлялась, едва не задохнувшись в облаке пыли. Тихо выругавшись, попыталась открыть окно, но оно упорно не поддавалось. Тогда она повернулась к Харону: — Поможешь? Разъединить облупившиеся рамы не удалось и ему; они, похоже, за столько лет превратились в нерасторжимое целое. Харон вернулся на кровать, с выражением крайней безысходности принялся выуживать из рюкзака одеяло. Джозефина же, с обреченностью человека, который в ближайший час должен погибнуть от удушья, осталась стоять, рассеянно устремив невидящий взгляд сквозь ржавые прутья оконной решетки. Нависший над окном туман мешал как следует изучить виды. Впрочем, через этот оконный проем разглядеть что-нибудь значительное ей бы в любом случае не удалось. Может, оно и к лучшему. Вдруг Джозефине почудилось, будто чье-то лицо на несколько секунд припало к стеклу и исчезло. Она отпрянула от окна, вырвавшись из состояния полутранса. — Надо присобачить сюда какие-нибудь шторы, — буркнула она, искоса глядя на Харона. Тот ее слов не услышал или посчитал, что они могут обойтись без ответа, и продолжал увлеченно ковыряться в своем рюкзаке. Джозефина распахнула дверь в надежде освободить комнату от прочно обосновавшейся в ней пыли, затхлой сырости, запаха плесени и еще чего-то малоприятного, полагая, что это поможет ей не задохнуться во сне. А сон ей предстоял долгий.

11

Харон считал, что ничем хорошим их пребывание в Пойнт-Лукауте не закончится. Это место будто бы покинули все нормальные люди. Остались время от времени наведывающиеся любопытные идиоты вроде Джозефины и местные жители. Последние в число нормальных не вошли. Впрочем, повстречать их Джозефине и Харону пока не довелось. И что-то подсказывало ему, что этому факту стоит радоваться. Будь у него право выбора, он бы немедля умотал из этой задницы. Глядя на Джозефину, не приспособленную к жизни за дверью своего Убежища, Харон отмечал, что она выглядит так, будто в самое ближайшее время собирается загнуться. Ему казалось, что одно грубое прикосновение — и ее не станет. Во время плавания она будто уменьшилась — половина всего, что она съедала, отправлялось в обратный путь. Тени под глазами стали шире. Синие вены на бледных руках — заметнее. Полупрозрачные пальцы, которыми она отчаянно и весьма успешно цеплялась за жизнь, — тоньше. Она заработала себе насморк. Громко чихала, постоянно шмыгала носом и яростно терла покрасневшие глаза. У них было то, что за полчаса может заставить срастись перелом, но не было средств от обычной простуды. Это безумный мир. И с каждым днем Джозефина становилась все больше похожей на свой будущий труп. Харон решительно не понимал, как такой хлипкий организм может функционировать надлежащим образом, да и вообще существовать в условиях, столь далеких от тепличных. И полагал, что надолго его контракт в руках этой девчонки не задержится. Возможно, даже возвращаться на Столичную Пустошь ему придется одному. Эта мысль не вызывала никаких эмоций. Пока владельцем контракта был Азрухал, Харона в его положении не устраивало многое. Ему опостылели малоподвижный образ жизни, однообразная работа и отсутствие подобающих физических нагрузок. В общих чертах узнав характер Джозефины, Харон понимал, что их продолжительное и безвылазное пребывание в мотеле — затишье перед бурей, и вскоре ему предстоит вновь прийти в форму. А еще Джозефина давала ему в разы больше свободы, чем Азрухал, однако осознание этого не несло должного восторга. Харон разучился существовать самостоятельно, он слишком зависел от нанимателя, и свобода эта ему была нужна как рейдеру «здрасте». Ему было все равно, как долго протянет Джозефина. По крайней мере, он яро убеждал себя в этом. Пока что получалось вполне сносно. Они провели неделю, практически не высовываясь из номера. Джозефина отсыпалась, отъедалась и понемногу приходила в себя, принимая все более приличный вид. И вопреки всему говорила, что уезжать отсюда собирается еще не скоро.

12

Местная торговка, Мадам Панада, встретила Джозефину и Харона восторженными восклицаниями, ничуть не смущаясь скептического взгляда девушки, готовой сказать: «Дамочка, вы, случаем, не рехнулись?». Позже Джозефине подумалось, что, быть может, ради подобных взглядов такое приветствие и придумано. Она пришла к заключению, что торговка поддерживает верования местных жителей, с которыми Джозефина была знакома лишь на слухах. Отсюда и туманные высказывания, странная манера общения и чудаковатый вид. Доверия Мадам Панада ей не внушала и вызывала лишь подозрение. Джозефина решила, что лучше стоит держаться от нее подальше и контактировать только при необходимости. Лучше отыскать других торговцев. Если они здесь есть. — Она хоть понимает, что такими речами только отпугивает покупателей? — тихо буркнула Джозефина, когда с покупками было покончено и они с Хароном возвращались в номер. — Думаю, покупатели у нее бывают редко. Если вообще бывают, — мрачно изрек Харон. — Ты хочешь сказать, что она вывалила на нас весь этот бред просто потому, что уже забыла, что стоит говорить людям, а что — нет? — Возможно. — А вдруг она поклоняется каким-нибудь... — Джозефина замешкалась, подбирая нужные слова, — ну, темным силам или заговаривает свой товар? Харон слабо усмехнулся и хмыкнул. — Что? Я о таком в книжках читала, — с умным видом заявила девушка. — Даже если так, то тебе-то что? Она же не патроны порченые нам подсовывает. — Не знаю. Она мне не нравится. Вот тебе не кажется странным, что в таком месте есть торговцы? Панада торчит здесь каждый день. Каждый день выкладывает товары на прилавок и ждет покупателей. Ну, забредают к ней пару раз в месяц какие-нибудь ребята, если не реже. Разве есть смысл вести торговлю здесь? Харон покачал головой, отрешенно пожал плечами и промолчал. Джозефина не унималась. — Здесь что-то не так. Определенно. Да какого черта ты молчишь? Скажи хоть что-нибудь. Ну же, давай. Согласись хоть, что ли. — Приказ? — из необъяснимого упрямства спросил Харон. Джозефина остановилась. Она нахмурилась, словно не поняла смысла сказанного, и невесело усмехнулась: — Ага. И ботинки мои заодно оближи, а то что-то запылились. Я думала, мы с тобой уже прошли эту стадию. — Не понимаю, о чем ты. — Да все ты понимаешь. — Джозефина двинулась вперед, не глядя на напарника. — Нет, я правда не понимаю. — Тогда пошел к черту. — Ладно, — буднично ответил Харон. Чертов провокатор. — Мне иногда кажется, что ты плод моей фантазии, недоработанный, правда. Этакая демоверсия, знаешь. Барахлит по части разговоров и вообще реакции на внешние раздражители, — в тон ему отозвалась Джозефина. — Мне не слишком нравится это сравнение. — Но ты, уж извини, производишь именно такое впечатление. Не сбавляя шага, Джозефина задрала голову, пытаясь заглянуть Харону в лицо. Он смотрел перед собой с непроницаемым выражением. За полтора месяца она так и не научилась разбираться в его эмоциях и сомневалась, что ей предстоит познать это позже. Порой она ловила себя на том, что думает о наемнике как о чем-то неживом, не испытывающем никаких чувств, как о своей собственности. Он — совершенная отлаженная машина. Джозефина понимала, что это чертовски неправильно, но не могла отделаться от подобных мыслей. Она не воспринимала его как полноценного человека. И не была уверена, что он таковым является. Конечно, он гуль, ее угрюмый телохранитель с пугающе неясным прошлым, но она чувствовала, что ее начинает тянуть к нему. И притягивало ее именно то, что оттолкнуло бы любого другого. Ее уверенность в собственной нормальности начинала таять.

13

Первая вылазка на относительно приличное расстояние состоялась двумя неделями позже заселения в мотель, когда Джозефина окончательно оправилась и решила, что довольно уже сидеть сложа руки. Она долго не решалась нарушить порядки этого места. Не удавалось утихомирить отчаянно орущее ощущение, что любой, кто дерзнет это сделать, будет быстро и эффективно устранен. Попытки предположить, какие последствия могут повлечь за собой какие-либо действия, и стоит ли того результат, были безуспешными. Но двигаться было попросту необходимо. Не возвращаться же обратно на Столичную Пустошь с пустыми руками. Пока что все шло так, как ей хотелось. Визит в поместье Кэлверт удалось оттянуть на максимально длинный срок. А ключ, найденный в мотеле, как Джозефина и рассчитывала, предназначался для запертого шкафчика у причала. — Ни хрена себе, — выдохнула она, отводя в сторону металлическую дверцу. — Он подошел. Я не особо и надеялась. Нет, то есть, я очень даже надеялась, но... Харон что-то недовольно пробормотал. Джозефина пропустила это мимо ушей, даже не стала переспрашивать, сосредоточенно засовывая в разъем Пип-боя обнаруженный в шкафчике голодиск. Голос из записи предлагал открыть ячейку в Народном банке, воспользовавшись озвученным паролем. Однако Джозефина намеревалась сначала заглянуть в поместье Кэлверт. Сообщив Харону о продолжении экскурсии, она бодро зашагала по деревянному причалу, от которого местами остались лишь груды изломанных досок. Харон хотел предупредить Джозефину, что стоит смотреть под ноги, но только успел открыть рот, как она едва не растянулась на искореженных досках. — Аккуратнее, — буркнул он, в последний момент поймав ее за локоть. — Кажется, обстоятельства вынуждают меня держаться за тебя. — Обстоятельства. — Да, ну а что же еще? Я, например, не хочу разодрать коленки. — И Джозефина, хихикнув, взяла под руку Харона, проскрипевшего какое-то ругательство. Ее преследовало ощущение, будто стоит ей оглянуться, как она непременно увидит нечто, тихо крадущееся за ней по пятам. Она ухмыльнулась при мысли о том, что если будет продолжать в том же духе, то у нее в скором съедет крыша. На всякий случай Джозефина все-таки посмотрела назад, но не увидела там ничего, кроме мутных волн, шаткой пристани и древнего парома. Сквозь сонный туман проступали очертания поместья, возвышающегося на холме. В серой мгле терялся маяк. Где-то тихо позвякивал колокольный буй. Мутное небо уплотнялось и мрачнело. Вечер в Пойнт-Лукауте наступал определенно раньше положенного. И тогда из своих логов выползали жуткие твари, как в довоенных книжках. То, чем пугали в те времена, стало реальностью. Вдали замаячили две фигуры, оторвав Джозефину от рассеянного созерцания заурядного пейзажа. Местные, как догадалась она. Выглядят неуравновешенными и недружелюбными. Она выпустила руку Харона, схватилась за винтовку. Совсем рядом прогремели выстрелы. Джозефина удивилась, как с такого расстояния можно умудриться промахнуться. Но прежде чем она успела прицелиться, ее плечо, задетое пулей, вспыхнуло резкой болью. В каком-то дюйме от шеи. Повезло. Тихо выругавшись, она нажала на спусковой крючок. Выстрела в голову мутанту было недостаточно. Он лишь пошатнулся и теперь перезаряжал ружье, будто дыра в черепе была сущим пустяком. В следующую секунду он повалился наземь, получив вторую пулю от Харона. Однако бездельничать не пришлось — воодушевленно размахивая зажатым в бесформенной руке топором, к ним приближался еще один субъект. Этому оказалось мало и обоймы, выпущенной в живот. Джозефина уже успела мысленно попрощаться с жизнью. Сократив расстояние до пугающе малого, дикарь притормозил, пытаясь выбрать наиболее привлекательную цель, и с невнятным воем шагнул к Харону, замахнулся топором. — Только попробуй, мразь! — Джозефина дважды надавила на спусковой крючок. Щелчок выстрела со стороны Харона. Рука дикаря бессильно опустилась и выронила топор. Мутант захрипел, начал заваливаться вбок, и не успела Джозефина опомниться, как оказалась на земле, придавленная огромной уродливой тушей. — Эй! — только и смогла выдавить девушка, слабо дергаясь в попытках выбраться. Харон поспешно перевернул тело и протянул ей руку. — Я думала, от меня и мокрого места не останется, — прокряхтела Джозефина, ухватившись за его запястье. — Этот... это... существо может убить кого угодно, просто раздавив его в лепешку под тяжестью своей гребаной туши. — Хочешь сказать, тебе еще повезло? — Вроде того, — ухмыльнулась девушка, оглядываясь в поисках своей винтовки. — Идти можешь? — Идти-то смогу, но мне очень хотелось бы узнать, все ли ребра у меня целы. И, кстати, где моя винтовка? — Я ее поднял. — О, здорово. Вот и держи. А то вдруг я развалюсь. — Джозефина принялась лихорадочно ощупывать себя. — Вроде все на месте, — заключила она и, криво улыбнувшись, показала терпеливо наблюдавшему Харону большой палец. — Хорошо, — сухо отозвался он. Джозефина попыталась исследовать рану на плече кончиками пальцев и получила разряд боли, отбивший у нее всякое желание предпринимать вторую попытку. — Лучше не трогай, — посоветовал Харон. — Черт, все-таки надо было взять с собой хоть парочку стимуляторов, — пробормотала она, нерешительно поднимая на него взгляд. — И куда теперь? — Ну... ты же в порядке? — Джозефина приметила на куртке напарника пятна крови, но затруднялась сказать, кому эта кровь принадлежит. — Жить буду, — заверил он. — Тогда идем дальше. — Как скажешь, — без особого энтузиазма согласился Харон. — Так вот, значит, они какие, местные. Выходит, по болотам прячутся такие ребята... паршиво, что сказать, — вздохнула Джозефина. — Постараемся держаться от них подальше, ладно? — Отличная идея. — Надо же, одобрил. Кажется, теперь я добилась в этой жизни всего, чего только могла. Или даже... — Может, заберешь уже свою винтовку? — оборвал ее Харон. — Опять ты за свое. Вот так всегда. — С наигранной грустью вздохнув, Джозефина взяла протянутую винтовку. — Ну, пойдем?

14

В поместье Кэлверт Джозефине и Харону посчастливилось стать свидетелями весьма увлекательного зрелища: за гулем в светлом деловом костюме носились облаченные в ненадежного вида тряпье люди с таким же ненадежным оружием в руках. А она надеялась на радушный прием. Громыхание выстрелов, крики боли, восторженные боевые кличи, возмущенный лай и озлобленное рычание собак смешались в жуткий гвалт. На полу, усыпанном гильзами, тут и там багровели пятна крови. Поперек прохода распластались искореженные тела. Рядом валялось выбитое из мертвых рук оружие. Пожалуй, это был один из самых странных боев из всех, что доводилось наблюдать Джозефине. Его участникам, поглощенным своим занятием, не было дела до двух новых фигур, застывших в дверном проеме в качестве молчаливых зрителей. И лишь гуль в нелепом костюме, попутно отстреливаясь и уворачиваясь от пуль, проорал просьбу о помощи, которая адресовалась явно не чудакам, стремящимся его прикончить. В ответ на его вопль Джозефина пробормотала что-то, сама не ведая, что, схватила Харона за руку и поспешила убраться, не слушая осыпающего их проклятиями странного гуля. По дороге к мотелю они не обменялись и парой слов. Она снова не знала, как нужно было поступить. За свою жизнь на Пустошах она уже успела наломать немало дров, действуя из лучших побуждений, и прекрасно осознавала, что причиной тому были ее недалекость и неопытность. Не смекнув толком, что в этой жизни да как, Джозефина раз за разом попадала в неоднозначные ситуации, где всегда старалась все взвесить и принять правильное решение, но зачастую судила слишком субъективно и неосознанно выбирала то, что было бы легче и выгоднее для нее. А вопрос выбора между тем вставал все чаще, не слишком заботясь о том, способна ли она дать на него верный ответ. Папа учил ее, что приходить на выручку надо всем и всегда. Она старалась так делать, честно старалась. Но времени на то, чтобы осознать, что бескорыстной помощи не место на Пустошах, ушло не много. Чертовы Пустоши знатно попотели над тем, чтобы убить в ней как можно больше хороших черт, вывернуть наизнанку мировосприятие, перекроить психику и в конце концов превратить в расчетливую эгоистку с холодным разумом. Добрая девочка из Убежища оказалась погребенной под слоем грязи внешнего мира. Джозефина сидела за письменным столом в номере мотеля и обрабатывала свою рану, когда решилась заговорить: — Может, все-таки надо было ему помочь? Ну, тому парню. — Ничего хорошего бы из этого не вышло, — возразил Харон, у которого никаких значительных повреждений не обнаружилось. — Его, наверное, убили, — со вздохом продолжала она. — Если бы ты кинулась его спасать, то тебя бы тоже укокошили. Сморщившись, Джозефина плеснула на рану спирта, шумно вдохнула сквозь зубы и только потом спросила: — А вдруг нет? — Надеяться на удачу — глупо, — безапелляционно заявил Харон. — Но не стоит же исключать такой неправдоподобно хороший вариант развития событий. Бинт есть? Мой куда-то делся. — Вроде уже не первый день по пустошам шляешься, а отношение ко всему детское, — проворчал Харон, доставая свою аптечку. — С чего ты взял? — Да ты просто заигравшийся ребенок. Наивная, самоуверенная, эгоцентричная... — Эгоцентричная? — Ага. — Эгоцентричная... да я... никогда! — выкрикнула Джозефина и, заметив протянутый бинт, уже спокойнее спросила: — Почему ты так считаешь? — А еще у тебя завышенная самооценка, и ты склонна игнорировать или даже пытаться опровергнуть замечания о твоих отрицательных чертах, как сейчас, — как ни в чем не бывало продолжил Харон. Джозефина вколола рядом с раной стимулятор и, разматывая бинт, сказала: — А что, если все странные люди — заигравшиеся дети? Быть может, и не только странные... ну, те ублюдки, что устроили войну, благодаря чему мы оказались в таких условиях, — чем не непоседливые дети, носившиеся со своими атомными игрушками? Да и вообще, чаще всего у ребят с закидонами бывает трудное детство, следовательно, психологическая травма — оттуда. А значит... Поймав преисполненный скептицизма взгляд напарника, она замолкла. — Если в разговоре затрагивается интересная для меня тема, я иногда болтаю без остановки, — стала оправдываться она. — Ты всегда болтаешь без остановки. — Да что с тобой сегодня? Этому даже можно придумать название. «Вечер упреков», может? Или «Два часа ненависти»? Как тебе? — Ты же сама разрешила мне говорить все, что я захочу, — пожал плечами Харон. — Бинт свой забери, — буркнула Джозефина, потупившись. — Оставь себе. — Знаешь, я просто не думала, что все, что ты способен сказать — упреки и замечания. И все-таки я не считаю, что в моих правах запретить тебе выражать свое мнение. — Ладно, извини. Я погорячился. Он сел на край кровати, спиной к Джозефине. Она защелкнула аптечку, перелезла на другой край. — Вот почему ты такой странный, а? — Она несильно ткнула напарника в спину. — У меня промыты мозги, — отозвался он, не оборачиваясь. — Да разве в этом дело? Джозефина вздохнула, опустив голову. Начала вертеть в руках шляпу, принадлежавшую прежнему обитателю номера. Думала о том, что все ее усилия понять характер или хотя бы эмоции этого упрямого гуля тщетны, что их отношения обречены, что он в конце концов пристрелит ее с тем же безразличием на облезлом лице. Перегнувшись через плечо Джозефины, Харон забрал из ее рук шляпу, водрузил ей на голову, чуть набекрень. Она поправила шляпу, повернулась к нему, попыталась улыбнуться. Ее руки не давали покоя всему, что попадало в ее поле зрения, будь то хлипкая коробка довоенных кексов, бутылка из-под ядер-колы, пола ее куртки или рукав напарника. И совсем не отдавала себе в этом отчета. Поэтому одной из обязанностей Харона стало пресечение проделок шальных нервов хозяйки контракта. А нервы у нее были очень шальные. Когда ее что-то выводило из себя, она сжимала кулаки так, что на внутренней стороне ладони оставались кровоточащие следы от ногтей. Когда она была расстроена, она могла проплакать целый день и напрочь отказывалась разговаривать. Когда она радовалась, она смеялась, как безумец, и ничто ее не могло остановить. При этом она уверяла, что является человеком с довольно устойчивой нервной системой. До какого-то времени это было правдой.

15

— Всегда мечтала прокатиться на таком, — заговорила Джозефина, стоя вплотную к колесу обзора и задрав голову. — В убежище были какие-то довоенные брошюрки, и я забрала себе одну. Конечно, так делать было нельзя, но она была такая красивая... Там было нарисовано колесо обозрения. Я иногда доставала эту бумажку, смотрела и думала, что никогда вживую такого не увижу и тем более не покатаюсь. — Но свершилось чудо, и ты стоишь перед колесом обзора. — Харон смотрел в противоположную сторону, с дробовиком наготове. — Да. Знаешь, пожалуй, я могла бы пошевелить провода в выключателе и запустить его. — И зачем? — Как зачем? Покататься, — невозмутимо ответила она. Харон не переставал удивляться поведению нанимательницы. Он считал ее легкомысленной, наивной и импульсивной. Судя по всему, Джозефина не имела представлений об элементарных предосторожностях. Черт знает, благодаря каким счастливым случайностям она все еще жива. Кроме того, нередко ее шутливые выходки он воспринимал всерьез, а потом слушал длинные речи о том, почему это должно быть смешно. Смешно ему все же не становилось даже после разъяснений. — Это привлечет внимание местных кретинов, и они притащатся сюда поглазеть, что происходит. А если эта штука выключится, когда ты будешь наверху? Или просто развалится? — повернувшись к Джозефине, сказал Харон таким тоном, будто втолковывал не вполне разумному ребенку, почему не стоит кормить яо-гаев. — Из первых двух ситуаций еще есть выход, а третье... да. В этой развалюхе все держится на соплях. Черт, да тут даже ни одной целой кабинки нет. — Девушка отошла от колеса обзора, уставилась на спину напарника. — И не обязательно было мне все это говорить. Может, ты считаешь меня идиоткой, но я, как всегда, несу бред и не собираюсь ничего такого делать. Не беспокойся. — Мне не понятно, когда ты говоришь серьезно, а когда — нет, — отозвался он, не оборачиваясь. — Мне тоже много чего в тебе не понятно. — Джозефина встала перед Хароном, подпрыгнула, помахала руками. — Заметил меня? Я тут, внизу. — Я вижу. — Сомневаюсь. Ты кого там высматриваешь? Мучают ночные кошмары? Снятся бешеные кротокрысы, которые мечтают тебя сожрать? Ждешь, когда они придут за тобой, да? Или... все-все, молчу. Это твое дело, не буду лезть. Но все-таки заткни свою паранойю и перестань туда пялиться, ладно? Складывается ощущение, что ты выключился. Джозефина уселась на скамейку, лицом к колесу обзора. Похлопала по месту рядом с собой, приглашая сесть Харона. Дождавшись, пока тот плюхнется рядом, она сказала: — Хотя бы посижу около своей мечты. Это я не про тебя, если что. Харон хмыкнул. — Знаешь, я не думала, что все так получится. Сначала я не верила, что протяну на поверхности больше недели. Потом не надеялась, что смогу найти папу. Еще позже не представляла, что смогу жить в этой жопе без цели и мотивации. И какие-то полгода назад даже не подозревала, что когда-нибудь покину Столичную Пустошь. И что? Живу, криво-косо, но живу, не жалуюсь. Исследую мир. — Она хрипло рассмеялась. — И знаешь что? Я недавно поняла, что меня все устраивает. Даже ты. — Я опять не понимаю, серьезно ты или нет, — вздохнул Харон. — Значит, я ему тут пытаюсь ненавязчиво комплимент сделать, а он, видите ли, не врубается! — театральным тоном произнесла Джозефина. — Я серьезно, между прочим. — Тогда я рад, что тебя устраивает то, как я выполняю свои обязанности. — О, началось. Я ведь не о контракте. Знаешь, я беру свои слова обратно. Ты меня не устраиваешь. Ты безнадежен. — Девушка фыркнула. — Ты тоже, — буднично ответил Харон. — Я думала, ты начнешь отрицать свою... э-э... безнадежность. Так даже не интересно. — Я не реагирую на провокации. — Да ты ни на что не реагируешь, кроме как на кого-нибудь, кто целится в тебя или в твоего сраного нанимателя, — пробурчала Джозефина, отвернувшись от Харона. — А надо? — Желательно. — Я учту это, — безо всякого выражения пообещал он, хотя его тон говорил об обратном. — Это не уменьшит твоей безнадежности. Джозефина задрала голову и стала напевать песню, которую когда-то слышала по радио на Столичной Пустоши. Здесь ее Пип-бой не улавливал ни одного радиосигнала. Пела тихо, уныло и, что понял даже Харон с его далеко не безупречным слухом, фальшиво. Он хмуро посмотрел на Джозефину. Она замолкла и со слабой ухмылкой повернулась к нему. Несколько секунд они сверлили друг друга взглядами. Первой заговорила Джозефина. — В убежище меня не взяли в хоровой кружок, — сообщила она с таким видом, будто это все объясняло. — И тогда я всем назло стала горланить в коридорах всякие песни, пока миссис Битеринг, которая учила ребят петь, не сказала, что я могу приходить к ним на занятия. А я гордо отказалась, но и песни по коридорам тоже распевать перестала. — Понятно, почему тебя не приняли. — Прости. Правда. В следующий раз я предупрежу тебя, и ты успеешь отбежать на безопасное расстояние. — Джозефина захохотала. — Не нужно извиняться. — По-моему, тебе вообще ничего не нужно. — Склонив голову набок, Джозефина попыталась заглянуть Харону в глаза. — Почему с тобой так сложно? Иногда ей казалось, что она его ненавидит. Она обхватила себя руками за плечи и зажмурилась, будто пытаясь представить, что его здесь нет. Да как она может ненавидеть существо, пусть и не по своей воле, но оставшееся с ней? Он ее раздражал и, похоже, сам это знал. Делал это специально. Лишь бы выбить из нее менее привычные эмоции. Впрочем, она делала с ним то же самое, правда, получалось у нее несколько хуже. Он казался непробиваемым, и от его провокаций у нее оставалось до того гадкое послевкусие, что настроение портилось на несколько долгих дней. Но в то же время ей нравилось осознавать, что ненавидит его только она, что своей занудно-пессимистической прямолинейностью он треплет нервы только ей, что он может сколько угодно ворчать, но все равно никуда не уйдет. У него просто нет выбора, но она предпочитала об этом не думать. — Если я доставляю тебе неудобства, ты в любой момент можешь расторгнуть контракт, — сказал Харон таким тоном, будто уже знал, что Джозефина ответит. — Хрена с два! — выкрикнула она. — Так просто не отвяжешься, понял? Ты мне нужен. Пока что нужен. — И вообще... будешь делать мне замечания — запрещу тебе выеживаться и своевольничать, ясно? — после небольшой паузы тихо и не слишком убедительно пригрозила девушка. — Понял. Прошу прощения. — Мне это не нужно, — скривившись, протянула противным голосом Джозефина. — Перестань. Пожалуйста. — А то что? — ухмыльнулась она. — Ладно. Думаешь, мне это все нравится? — По-моему, нам обоим нужно замолчать, — с усталым вздохом заключил Харон. — Вот как? Теперь ты решаешь? Он хмуро уставился на нее. Она наградила его не менее мрачным взглядом. Разговор завял. Он ее бесил. Он вел себя так, словно старался во что бы то ни стало вывести ее из себя. Будто ждал, пока Джозефина набросится на него с кулаками, чтобы с гадкой ухмылкой заявить, что насилие с ее стороны обнуляет их гребаный контракт. А потом пристрелить ее. Или просто развернуться и уйти. Она даже не знала, какой вариант хуже. Она думала, что получит покладистого и надежного телохранителя, а вместо этого получила вечно недовольную шестифутовую груду мышц, сопровождающую каждое ее действие угрюмым ворчанием. Да, свою работу он выполнял отлично. Но Джозефина хотела обзавестись собеседником. Черта с два. Харона не интересовали разговоры. Казалось, общаться он попросту не умеет. При попытке завести с ним продолжительный разговор у Джозефины нередко портилось настроение. Вряд ли он испытывал чувство вины, вряд ли он связывал ее настроение с предшествующими разговорами, вряд ли он вообще делал какие-то выводы. Он всем своим видом старался показать, что ему все безразлично. Или ему на самом деле было наплевать. Что-то пошло не так. Быть может, с самого начала. Какой-то сбой в программе, ошибка, лишний поворот шестеренки. Их отношения все меньше и меньше походили на отношения наемника и нанимателя. Джозефина начинала забывать, что Харон — ее хмурый телохранитель, что она в его глазах всего лишь бестолковый ребенок, что их связывает одна только чертова бумажка. Она не могла его уволить. Мешали страх словить пулю в лоб, осознание собственной беспомощности в Пойнт-Лукауте и что-то еще. Возможно, желание узнать, что из всего этого в конце концов получится.