Сквозь солнце и дождь

1

Выведенная кровью надпись на стене. Труп, нелепо уронивший голову на сидение облезлого стула. Уже практически незаметная бордовая лужа на песке. И абсолютно нетронутые вещи. — Ну приехали, — прокомментировала увиденное Джозефина. Она предложила Харону заглянуть в палаточный лагерь на берегу, проведать Марселлу и послушать, что та может сказать. У Пойнт-Лукаута на этот счет были другие планы, поэтому они застали лишь тело женщины и замечательный арт-объект, в который была превращена стена палатки. — И тебе не надоело? Все еще считаешь, что стоит продолжать твое «расследование»? — спросил Харон. — Нет. Теперь точно все. Я окончательно убедилась, что в это лучше не ввязываться. — Надо же. Дошло-таки. — Сам же знаешь, я без этого не могу, — с напускной, демонстративной небрежностью ответила Джозефина. — Иногда ты чересчур увлекаешься. Она хмыкнула и покосилась на письменный стол. — Знаешь, я даже этот диск трогать не буду, — сообщила она. — Все равно мы не станем больше никуда соваться, так? — Да, — кивнул Харон. — А вот эти бутылки с очищенной водой пригодятся. И еда из мешка. Если там еда, конечно. Кидая на дно почти пустого рюкзака подозрительную измятую коробку какой-то довоенной еды быстрого приготовления, Джозефина заявила: — А я, выходит, мародер. И ты тоже, потому что стоишь рядом и не останавливаешь меня. Харон передернул плечами. — И что с того? — Ну, это же неправильно, — сказала она с таким видом, будто это все объясняло. — Везде все неправильно, если ты не заметила. — Черт, Харон, я удивляюсь, до чего ты нормальный. — Джозефина вздохнула и прищурилась. — Сейф тоже трогать не буду, хотя там наверняка медикаменты. — Что такое? Неужели решила перестать промышлять мародерством? — Нет. Просто я замок вряд ли смогу взломать. У нее, конечно, есть ключ, но я не хочу трогать этот грязный труп. На последних словах ее интонация изменилась, а лицо исказила не слишком приятная зубастая улыбка. Харона едва не передернуло. Она непременно соберет себе какую-нибудь идиотскую шайку через пару лет, подумал он, если не откинется раньше, конечно. Или подастся в рейдеры. Чтобы по нескольку раз в день корчить подобные гримасы. Он уже перестал задаваться вопросом, на какие выходки она еще способна. Попытки что-то представить не приносили плодов. Эта девчонка была слишком непредсказуемой и черпала дурь из неиссякаемого источника, берущего начало у нее внутри. И когда предохранители в ее голове летели, от нее можно было ожидать чего угодно. А летели они нередко. Порой это не на шутку пугало Харона. Черт знает, что там взбредет ей в голову в следующий раз. Джозефина открыла дверь и первая вышла на пляж, щурясь от утренней белизны неба. Прошествовала к вынесенной на берег ржавой лодке, привалилась к ней спиной и, скрестив руки на груди, стала хмуро смотреть вдаль, на туманные очертания колеса обзора. Харон огляделся и подошел к кострищу — напоминанию о визите контрабандистов. От нечего делать принялся рассеянно считать чужие следы на земле. Он уже всерьез начинал думать, что до того момента, когда настанет время затащить свои пожитки на паром, они с Джозефиной не доживут. Ее нездоровый оптимизм все-таки затух, она даже перестала таскать Харона по пристанищам местных жителей, привалам контрабандистов и рассадникам диких гулей. Но тем не менее его с завидным постоянством продолжала грызть паранойя. Черт знает, что там взбредет ей в голову в следующий раз, правильно? Иногда Харону казалось, что у него самого едет крыша. Гребаный Пойнт-Лукаут с его туманами, болотами, пепельным небом и ненормальной тишиной. Пойнт-Лукаут, где за каждым поворотом, в каждых кустах таится какая-то муть. Опостылевший Пойнт-Лукаут, в котором они двое явно лишние. Этому месту все равно, живы они или мертвы, ему без разницы, выберутся они отсюда или нет, ему наплевать на все их планы. На самом деле все было до идиотизма просто: они оба выдумывали что-то свое, непременно сгущая краски. Но Харону все чаще хотелось убедиться, что Джозефина живая, настоящая. Что она не галлюцинация, не плод его больного воображения. Что она реальна, осязаема и действительно рядом. Он мог протянуть руку, коснуться ее плеча. Но вспоминал об усталом взгляде карих глаз, о мелких царапинах на бледной коже, о тонких запястьях и столбенел, не смея шевельнуться. Джозефина незаметно подобралась к нему, постояла, потом заприметила еще одну лодку на куче какого-то мусора и шлепнулась в нее. — Вот почему мы везде встречаем... такое? — промямлила она, махнув рукой в сторону палаток. — И с чего ты вдруг стала задаваться подобными вопросами? Джозефина вздохнула, нахмурилась. — Не знаю. Странно это все. Не могу смириться. Делаю вид, что с легкостью приняла все эти... законы. А на самом деле... — Она развела руками. — Да мне все еще снятся кошмары, о чем вообще речь? Я спокойно сплю, только если совсем замоталась или совсем надралась. В остальных случаях — привет, папа, привет, Джерико, привет, Анклав, привет, рейдеры, привет, какой-нибудь вонючий подвал. Иногда я даже понимаю, что это сон, но ничего не могу сделать. У меня крыша едет, да, Харон? — Нет. Ты просто еще не совсем адаптировалась. Потом пройдет. — Если доживу, — усмехнулась Джозефина. — Я, между прочим, в этом не очень уверена. — Да что за пессимистический настрой? Завязывай с этим, дорогуша. Харон поймал себя на том, что подхватил от нее эту дурацкую манеру сыпать дурацкими обращениями. Дальше — хуже, а как же. Потом он, наверное, начнет подкидывать ей варианты нестандартного самоубийства... А теперь последнюю фразу Харону стоило повторить для себя самого. — Наверное, на меня так это место влияет, — флегматично предположила Джозефина, пнув какой-то камешек. — Знаешь, я, наверное, погорячилась, когда сказала, что осталась бы здесь. Я бы не смогла. Я уже по горло сыта этим долбаным Пойнт-Лукаутом. Мне не меньше твоего охота поскорее отсюда свалить. И мне даже кажется, что у меня на Столичной Пустоши ни с кем говорить не получится, кроме тебя. — О, не надо, — устало попросил Харон. — Чего? — Хватит загоняться. — Ладно, — будничным тоном отозвалась Джозефиона. — Теперь я точно брошу это дело, спасибо. — Я серьезно. — Мне тебя с поклоном поблагодарить, что ли? Прыгать с... э-э... не знаю, каким-нибудь бубном и хвалебные оды распевать? Харон со вздохом отвернулся. Джозефина спрыгнула на землю, подошла к нему. — Эй. — Она подергала его за рукав, лихорадочно пытаясь придумать, что сказать. — Ты, ну, не обращай внимания на мои закидоны. Как-то хреново прозвучало, ну да ладно. Я не слишком адекватна, понимаешь? Особенно когда меня что-то беспокоит. Харон повернулся к ней, осторожно взял ее за плечи. — Я знаю, — едва слышно сказал он, глядя на Джозефину без щепотки понятных ей эмоций. Она накрыла его ладони своими, и Харон подумал, что она всего лишь хочет убрать с себя его руки. И она действительно это сделала, только отпускать их не спешила. Это заставило его недоуменно вытаращиться на Джозефину, которая тем временем почему-то смотрела в другую сторону. А потом ее пальцы разжались, и она сделала шаг назад. — Там шатается местный, — как-то растерянно сообщила она, — и нам лучше убраться отсюда, пока он нас не заметил.

2

Она держалась за хлипкое ограждение перед салуном Мориарти. В ночном небе сияли звезды. Никакого тумана, никаких болот, никакой чавкающей грязи. И от Пойнт-Лукаута ее отделял месяц пути на старом пароме. Но что-то было не так. Улицы Мегатонны пустовали, гирлянды из лампочек, почему-то напоминавшие ей о мирной жизни в Убежище, не горели. И если она зайдет в салун, то обнаружит там лишь одного посетителя. А вот и он. Скрипнула дверь. На ее плечо легла рука. И Джозефина прекрасно знала чья. Поэтому не хотела оборачиваться. Совсем. — Проваливай отсюда, — тихо сказала она, упрямо уставившись на лучи фонарей у входа в город. — Ты мертв долбаные восемь месяцев, и... Он начал разворачивать ее, крепко держа за плечи, а она не могла сопротивляться. Как всегда. — ...и тебя здесь не должно быть, — без прежней твердости закончила Джозефина, встретив насмешливый взгляд Джерико. Его лицо раздулось, приобрело серый оттенок. Глаза подернулись мутью. И хотя причиной его смерти стала кровопотеря от серьезного ранения, выглядел он как утопленник. Впрочем, это ничего не меняло. Джозефина была в опустевшей Мегатонне наедине со своим напарником, почти год как сыгравшим в ящик. Прекрасно. — Привет, детка. — Он ухмыльнулся, обнажив гниющие зубы. Она попыталась стряхнуть с себя ледяные руки Джерико, попятилась и уперлась поясницей в ограждение. — Тебе не нужно меня бояться. Смотри, что я тебе принес. — Он протягивал ей рулет. Такой, какой отобрал у нее Бутч в день ее десятилетия. — Ну же, забирай, это твое. — Мне... не нужно, — выдавила она. — Как хочешь. — Он спрятал рулет в карман своей покрытой плесенью куртки. — Я вообще-то не за этим пришел. Просто страшно соскучился. Он сделал шаг вперед. Джозефина отшатнулась и подумала, что еще немного, и она рухнет вниз вместе с этим бестолковым поручнем. — Уходи, — прошептала она. — Джонни, детка, послушай... От досадливого осознания того, что он, черт возьми, продолжает называть ее этим дурацким именем, Джозефина снова подалась назад. И полетела в звенящую черноту. Она открыла глаза, судорожно вздохнула. Она была в Пойнт-Лукауте, в номере 1D мотеля «Гомстед», и ей приснился очередной кошмар. Джозефина глубоко вдохнула ставший каким-то густым воздух. Сердце бешено колотилось, будто готовилось выпрыгнуть из груди. Она спустила ноги с кровати, в который раз поразившись тому, насколько сильный страх во сне могут вызывать вещи, которые этого делать не должны. Влезла в кеды. По ее предположениям они когда-то принадлежали ребенку, поэтому стали единственной найденной Джозефиной парой обуви, которая пришлась ей впору. Она вышла во двор, дверь оставила открытой. Умостилась на шине, исправно выполняющей роль кресла на веранде, и уставилась вдаль. Подобное времяпрепровождение всегда помогало прийти в себя после очередного дурного сна и потом нормально чувствовать себя оставшуюся половину ночи. Джозефина не брала с собой оружия. В такие моменты она не стала бы защищаться, если бы на нее напали. К счастью или нет, никто не появлялся, а она через некоторое время возвращалась в постель. И так раз за разом. Собственные кошмары не казались ей серьезной проблемой, но и восторга, что вполне логично, не вызывали. В конце концов, это не пуля в ноге. Двигаться и надлежащим образом соображать не мешает, а другого и не надо. Однажды, когда Джозефина в очередной раз заглянула к доку Черчу за медикаментами, он поинтересовался, не нужна ли ей медицинская помощь. Сказал, что она неважно выглядит, и посоветовал лучше отсыпаться. О том, чтобы жаловаться на какие-то страшные сны или, хуже того, просить снотворного, у нее и мысли не было. Все образуется, думала она. Надо всего лишь подождать. Теперь она торчит во дворе обшарпанного мотеля. В два часа ночи. Лучшего занятия и быть не может, особенно в такое время. Давай, милая, подожди еще полгода, чтобы заработать себе хроническую бессонницу или подсесть на долбаный морфин. Джозефина забормотала какую-то бессмысленную навязчивую песенку в попытке избавиться от назойливых мыслей. Получалось не слишком хорошо. В голову лезла всякая дурь относительно наводящих ужас перспектив на ближайший год, шаткого психического здоровья и полнейшего отсутствия планов по устранению проблем. Тем более, она все чаще замечала за собой слабость к наркотикам, выпивке и мужчинам постарше, что только усугубляло ситуацию. Безнадега — это когда ты в девятнадцать лет, собирая воедино осколки собственного рассудка и уповая на удачу, пытаешься устроить жизнь заново. Приехали. Конечная. Она пришла к выводу, что с такими перегруженными мозгами ей вряд ли удастся отключиться и не посмотреть еще парочку кошмаров, поэтому вернулась в номер в надежде нашарить в темноте куртку и не наделать много шума. Не вышло. — Опять? — недовольно поинтересовался Харон. Джозефина замерла, вглядываясь в черноту комнаты. — Да, — после некоторого колебания ответила она. — Извини, что разбудила. — Ничего, — отмахнулся он. — Ты уверена, что там безопасно? — Ну, почти. Все-таки уже не в первый раз. Живая пока. — Пока, — с нажимом повторил Харон. — Хочешь знать, что я думаю на этот счет? — Наверное. — Это на редкость дурная затея. Да, обычно здесь никто не появляется, но не надо думать, что так будет всегда. Джозефина закивала. Он прав, а она снова потеряла бдительность. И у нее даже не возникло желания возразить или поупираться для виду. — Ты прав, — озвучила свои мысли она, вспомнив, что ее ярые кивки с большой вероятностью остались незамеченными. Она закрыла дверь и забралась под одеяло. Вдруг обнаружила в себе жгучую решимость рассказать обо всем Харону. И плевать, что ее детские заморочки вряд ли смогут его впечатлить. — Понимаешь, мне... ну, очень хреново. Хочется ширнуться, чтобы выбить из башки все это дерьмо. Мне снятся кошмары. Они вроде как уже отпустили меня, но где-то месяц назад все началось снова. И теперь они донимают меня почти каждую ночь. Напоминает обострение какой-то болезни, правда? — Она приглушенно хихикнула. — Вот так. А когда я просыпаюсь, мне нужно подышать свежим воздухом, проветриться, все дела. Но иногда, очень редко, получается так, что становится только хуже. Думаю о том, как все плохо, что надо много чего менять, что проще было бы загнуться... и все в подобном русле. Вот сегодня со мной такая дрянь. Пора намыливать веревку, а, Харон? Он не спешил отвечать. Джозефина решила было, что он уснул, и только вознамерилась отвернуться на бок, как Харон заговорил: — Тебе нужно перестать концентрироваться на всякой ерунде. — Легко сказать. — Думаю, как только мы уберемся отсюда, ты сможешь отвлечься. Смена обстановки должна пойти на пользу. — Вот же черт, круто ты советы раздаешь. А я-то рассчитывала, что ты поделишься древним рецептом какого-нибудь народного средства. Например, отвара из мякоти мутафруктов, который нужно выпить ровно в полн... — Ты хоть меня слушала? Его голос звучал до того устало, что веселье Джозефины мигом улетучилось. — Да, я все поняла. Правда. Просто ты так серьезно отнесся к этому... Я обращалась к докторам, и они меня посылали. А ты... в общем, спасибо. — Скажешь тоже, — фыркнул Харон. — Я ничего удивительного не придумал. Выдал такую банальщину, какую смог вспомнить. Не факт, что это работает. — Хоть что-то. — Да ты и так это знала. — Не совсем. Папа говорил, что подобные штуки — полнейшая брехня. Я верила. Он хмыкнул. — Папа еще много чего говорил. Делал все возможное, чтобы убедить меня в том, что его точка зрения всегда единственно верная. И это, наверное, хорошо. Мне его иногда не хватает. — Джозефина вдруг со стоном закрыла лицо руками. — Черт, зачем я это все опять говорю? Эй, Харон, я тебя сильно достала? Ты еще не... — Спи давай, — оборвал ее он. Джозефина нашла этот совет весьма справедливым.

3

— Да куда ты меня ведешь? — ворчливо осведомился он. Они с Джозефиной уже больше часа болтались в тумане где-то в северо-западной части парка, и Харон от этого был далеко не в восторге. Она заявила, что им нужно кое-что разведать, но почему-то они просто шатались от дерева к дереву, обходя лужи и камни. Харон чувствовал себя обманутым, как ребенок, которому пообещали купить игрушку, если он будет хорошо себя вести, и он действительно хорошо себя вел, но ему все равно ничего не купили. — Не можем мы, что ли, просто гулять? — рассеянно отозвалась Джозефина, даже не глядя в его сторону. — Ты нашла самое неподходящее место для прогулок. И время. Между прочим, уже начинает темнеть. — Расслабься, все в порядке. Сюда даже контрабандисты почти не заглядывают, — беспечно заверила она. — Надоело жить в постоянном страхе. Идешь куда-нибудь и боишься, что тебя пристрелят. Сидишь где-нибудь и боишься, что тебя пристрелят. Вообще, что угодно делаешь и боишься, что тебя пристрелят. — Она помолчала и потом добавила: — Иногда мне все-таки хочется сделать это самой. Джозефина сложила из пальцев правой руки пистолет, приставила его к виску и скорчила смешную гримасу, закатив глаза и высунув язык. — Ты опять делаешь не то, что нужно, — вздохнул Харон. Вместо ответа она указала куда-то вперед: — Смотри, что это там, на дереве? При ближайшем рассмотрении интересующий Джозефину предмет оказался плюшевым мишкой. — Это что-то новое, — прокомментировала она. — Им этих кукол мало? — Давай уйдем отсюда, — попросил Харон. — Подожди, я только... Пока она тянула руку к сидящей на ветке игрушке, откуда-то начали стрелять. И все полетело к чертям собачьим. Из кустов с треском вывалилось практически утратившее сходство с человеком разумным существо, занесшее над безобразной головой топор. Джозефина увернулась и словила невесть откуда прилетевшую пулю. По раненому бедру растеклась обжигающая боль, и она нырнула за ближайший валун, пока ей не посчастливилось получить еще пару подобных подарков из свинца. Косяки звезд, проплывающие перед глазами, мешали нормально ориентироваться в пространстве, нога тоже причиняла отнюдь не самые приятные ощущения. Хотелось обколоться морфином и вырубиться. Вместо этого Джозефина выдернула из кармана стимулятор, сорвала колпачок, всадила иглу рядом с раной, надавила на поршень. До крови прикусила нижнюю губу, и в расплывчатый серый мир мигом вернулись яркие краски и четкие очертания. Надеясь, что не пропустила развязку представления, перехватила поудобнее винтовку и осторожно высунулась из своего укрытия. Чудесным образом снесла затылок тощему дикарю с двустволкой одним выстрелом. Его товарищ, стискивающий бейсбольную биту в узловатых руках, унесся прочь с пронзительным визгом. Джозефина наступила на простреленную ногу и охнула. В исступлении завертела головой, стараясь игнорировать боль и поскорее найти взглядом Харона. И когда ей наконец это удалось, открывшаяся ее взгляду картина заставила Джозефину сорваться с места. Харон, прижатый спиной к дереву, силился отвести от своей груди зажатый в раздутых конечностях дикаря топор. Она выстрелила, и мгновением позже оцарапанный пулей бок обдало режущим теплом. Джозефина стиснула зубы и вновь нажала на спусковой крючок. Проследила за тем, как массивная туша с хрипом рухнула на землю. Обернулась и промазала, целясь последнему противнику в лоб. А потом услышала отдаленный топот и поняла, что этот парень далеко не последний. Тогда она вцепилась в запястье Харона и побежала. Запинаясь о коряги и камни, игнорируя жжение в боку и бедре, практически ничего не видя перед собой. Вдалеке мерцал свет, источаемый окнами какой-то лачуги, и Джозефина без раздумий бросилась в ту сторону, мимо подвесного моста, по колено в холодной воде. Мысль о том, что лачуга может принадлежать болотным дикарям, несколько запоздала. Назад уже не повернуть — вслед им сыпались пули и возмущенные возгласы. Джозефина влетела в хижину, все еще таща Харона за собой. Хлопнула дверью и согнулась пополам, ловя воздух ртом. Пока соображала, куда они попали и во что ввязались, из-за угла высунулось очередное уродливое создание. Будь у него при себе оружие, им двоим бы пришел конец. И только когда мутант почему-то молча развернулся, Харон наконец пустил в ход дробовик. В желтом свете одинокой пыльной лампочки, грустно свисавшей с потолка на худом проводе, невозможно было разглядеть все убранство комнаты, но того, что Джозефина все-таки смогла увидеть, ей хватило с лихвой, чтобы уяснить: нужно уносить отсюда ноги. К горлу подкатила тошнота от вони, пропитавшей спертый воздух. Джозефина едва успела отвернуться, как ее вывернуло рядом с дверью. Она попятилась, вытирая рот рукавом, потом привалилась спиной к стене и сползла вниз. Подняла на Харона взгляд загнанного в клетку зверя. На глаза свесилось несколько промокших прядей. Джозефина даже не попыталась их сдуть. — Я опять втянула тебя в какое-то дерьмо, я не хотела, я... — залепетала она. Харон с непроницаемым выражением лица указал на ее бок. — Думаю, тем ребятам ничего не мешает ворваться сюда, так что я бы на твоем месте не стал тратить время на треп, — резонно заметил он. Джозефина неслушающимися руками расстегнула молнию рюкзака, достала аптечку. Со дна души поднимался ужас, и она из последних сил старалась затолкать его обратно. — Ты-то хоть в порядке или как? Я далеко не уйду, у меня нога... того... видишь, — бормотала она, вкалывая стимулятор. — Или как. А у нас есть другие варианты? Что ты предлагаешь? Подохнуть здесь? В голосе Харона звучало раздражение, что только усилило панику Джозефины. Страх вымел из головы все мысли, и ей действительно хотелось предложить подохнуть в этой вонючей лачуге, лишь бы он перестал на нее так смотреть. — А если забаррикадировать дверь или что-то вроде того? — будто бы со стороны услышала Джозефина себя. — Не лучшая из твоих идей. Она с бессильным стоном закрыла глаза. Невольно вырубиться ей не позволил тычок в плечо. — Не вздумай отключаться, — гадким тоном сказал Харон. Джозефина с недовольным вздохом посмотрела на него. Он наклонился и вывалил перед ней несколько шприцев с мед-Х. — Лишнее вернешь. — Что, вот так просто? — недоверчиво прищурилась Джозефина. — Да. Давай. Нам нужно уходить. Она сдернула защитный колпачок с иглы.

4

Бежать. Временами оглядываться и отстреливаться. Не останавливаясь, не обращая внимания на режущую пульсацию в раненом боку и раздирающую легкие одышку. Когда они решили, что погони больше нет, сзади снова загромыхали выстрелы. Харона зацепило, и Джозефина едва не вывихнула руку, пока волокла его до ближайших кустов. У них осталось не так много стимуляторов, и она предпочла не растрачиваться на мелочи вроде растянутых связок, хотя последние не позволяли двигать рукой без болезненной гримасы. Поэтому Джозефина обколола Харона оставшимся мед-Х и, чуть поколебавшись, вытрясла из его аптечки винт и баффаут для себя. После нескольких минут винегрета из прошлого и настоящего, бешеного мелькания земли под ногами и кривых веток на фоне бледного неба этот безумный марафон закончился. И когда за спиной перестали слышаться топот недвусмысленная возня, а вдалеке стали проступать очертания мотеля, Джозефину разобрал неудержимый придурковатый хохот. — Черт возьми, не вижу ни фига, — выдавила она, бессознательно хватаясь за бок. — Давай ты возьмешь меня за руку, чтобы я не навернулась где-нибудь? Кое-как они доковыляли до мотеля. Джозефина — на заплетающихся ногах, фыркая и хихикая, Харон — тоже не слишком твердой походкой, но со стремительно скатывающимся в минус настроем. А он пытался верить в то, что подобные приключения больше не повторятся. Впрочем, он пытался верить и во многое другое. Например, в то, что она рано или поздно образумится и перестанет корчить из себя клоуна. Или в то, что она просто всеми обиженная девочка из Убежища, которую нужно оберегать и жалеть. И в то, что они с ней еще не вышли за рамки дозволенного. Вдалбливал себе, что все нормально, все идет как надо. На самом деле все шло вкривь и вкось. А он трусил, и его это бесило. Долбаная программа, намертво въевшаяся в мозг, правила, прописанные на задворках сознания. — ...а потом на меня накатит отходняк, и... где детоксин? Его можно мешать с этим... всем? Все это время Джозефина что-то говорила, лежа на кровати рядом с Хароном, но он сомневался, что ей требовался слушатель. Эти слова просочились сквозь туман его размышлений, вернув к действительности. — А ты разве?.. — Ты думал, я ограничусь одним мед-Х? При том, что мне нужно было быстро соображать и тащить тебя? Вынуждена огорчить вас, мистер Наивность. У меня сейчас в крови сто-о-олько химии, что и супермутанта бы вштырило. — Она хохотнула. — Кстати, тебе детоксин бы тоже не помешал. — И чем ты меня накачала? — Не беспокойся, у тебя в венах плавает только мед-Х. Вопрос в том, в каких количествах. — Ясно, — вздохнул Харон. Джозефина тем временем сползла с кровати, влезла в его аптечку и нашарила в ней упаковку детоксина. Взяла одну таблетку и кинула пачку Харону. — Я тебе вот что скажу. Все позади, а мы живы. Так что давай закинемся детоксином и не будем вспоминать об этом. А может, и вспомнить будет нечего. Знаешь, нам и в самом деле может память отшибить. Честно говоря, я очень на это надеюсь.

5

Она больше не извинялась. То ли действительно обо всем забыла благодаря своей наркоте, то ли наконец убедилась, что никакой негативной реакции со стороны Харона не последует, и отбросила прежнюю тактику. Его это отчего-то не задевало. Пару месяцев назад он потерял контроль над собственным восприятием действительности, а оно за это время успело прилично отдалиться от нормального. А еще Джозефина совсем перестала задумываться о том, что делает и говорит. Упорно не видела пропасти между собой и своим угрюмым гулем, разницы, заключавшейся в количестве элементарного жизненного опыта. Воспринимала Харона как ровесника, как гребаную подружку. Без стеснения вешала на него свои заморочки, щедро делилась дурацкими идеями и совершенно не соображала, чего бы говорить не стоило. С этим Харон тоже благополучно смирился. Все в порядке, они ведь и так живут в сумасшедшей версии нормальности. К его двинутой подопечной, заботливо поддерживающей соответствующую атмосферу, вернулся болезненный вид, который обычно делался ее верным спутником на протяжении пары-тройки недель после серьезного ранения. В комплекте с осунувшимся лицом шла рассеянность, у Джозефины в буквальном смысле все валилось из рук. Не самая полезная особенность в мире, где многое зависит от координации и скорости реакции. Но больше всего Харона смущали перепады ее настроения, заставлявшие его задумываться о том, что она вконец растеряла остатки адекватности. Когда Джозефина обнаружила у себя на руке ссадину неизвестного происхождения, собирая по номеру вещи для стирки, Харон наконец отважился заговорить с ней на эту тему. — Джо. — М-м? — отозвалась она, с сосредоточенным выражением лица рассматривая объявившуюся коросту с разных ракурсов. — Ты выглядишь как дерьмо на палочке. С тобой точно все хорошо? Джозефина оторвалась от своего занятия и смерила Харона долгим взглядом. А потом вдруг рассмеялась, запрокинув голову. — Что? — хмуро спросил он, ожидая, что она примется нести какую-нибудь чушь, чтобы уйти от ответа. — Браво! — выкрикнула она. — Как здорово ты, оказывается, умеешь выражать свои мысли. Какое потрясающее сравнение! Я даже запишу это в свой... э-э... сборник потрясающе крутых цитат, и он когда-нибудь... — Джозефина, — попытался остановить ее Харон, но она не унималась: — ...будет издан самым большим тиражом, какой вообще сейчас возможен, и благодаря этой фразе тебя будут все знать! И меня тоже. Как автора. Нас ждет большое будущее, коллега! А потом она посмотрела ему в глаза, и ее улыбка завяла. — Слушай, все нормально. Честно. Настолько нормально, насколько позволяют такие условия. — Джозефина сделала широкий жест рукой. — А то, что я выгляжу как дерьмо на палочке, я и так знаю. Давно уже. — Я же не это имел в виду, — устало протянул Харон. — Перестань уже переводить тему. — Ты же получил ответ на свой вопрос, что тебе не нравится? Я просто не могла не воспользоваться случаем, чтобы это сказать. Он хмыкнул и одарил ее уничижительным взглядом — «вот же дура». Она по-детски показала ему язык и отвернулась. А спустя несколько секунд вдруг поинтересовалась, по-прежнему сидя к нему спиной: — Как думаешь, у нас с тобой все нормально? — Ты о чем? — Ну... тебе не кажется, что мы... ну, два сапога и оба левые? Или как там... Харон вздохнул, уставился на ее затылок. — Чего ты от меня хочешь? — как-то беспомощно спросил он. — Не знаю, — будничным тоном отозвалась Джозефина. — А ты от меня? — Не знаю. — По-моему, это здорово, — серьезно сказала она. — Да? — Да. А разве нет? Харон промолчал. Джозефина повернулась к нему с выражением крайней безысходности на лице. — Как ты меня терпишь? — спросила она. Ему очень захотелось закатить глаза, но из соображений эстетики пришлось ограничиться лишь раздраженным: — Что за нашествие странных вопросов? — Я же гадкая, — заявила Джозефина, разглядывая свои колени. — Надоедливая, вредная, безмозглая, наглая, эгоистичная, несносная... — Прекрати. — Веду себя как последнее дерьмо. И болтливая к тому же. Ты же убьешь меня, да? Я стану занудной бабкой, надумаю зарасти плесенью, безвылазно застряну в каком-нибудь занюханном городишке и решу, что с тебя уже хватит. Тогда ты возьмешь вот этот дробовик и — бдыщ! — украсишь стену моими мозгами, да, Харон? Пожалуйста, скажи, что да. — Иди к черту, — буркнул он. — Я много думала на эту тему и остановилась на таком варианте. У тебя есть другие предложения? Хочешь, чтобы я отпустила тебя, когда вернемся на Столичную Пустошь? — допытывалась она. Ни грамма издевки. И этот взгляд. — Я не к тому, — мотнул головой Харон. — Нет. Я хотел сказать, что... Он осекся. Единственная мысль, которая билась у него в голове, не была предназначена для того, чтобы ее озвучивать. По крайней мере, сейчас. — Что? — Джозефина подалась вперед, сжала его предплечье. — Ничего. Это совсем не важно, — со всей своей возможной убедительностью заверил Харон. — Пусть будет по-твоему. Она с каким-то растерянным видом кивнула и, опомнившись, вернулась к своей ссадине. Будто не понимала абсурдности своих слов. А он снова разыгрывал солидарность. Глупо. Он на все долбаные сто процентов был уверен в том, что до старости Джозефина не доживет. Конечно, ей все время очень везло, но однажды (возможно, очень скоро, — уточнил противный голос в голове) Фортуна повернется к ней задницей, и тогда... Нет, старческий маразм и седина ей точно не грозят.

6

В этот раз Джозефина разбудила Харона бесцеремонными и не слишком бережными тычками в плечо. Стоило ему разлепить веки, как в глаза ударил яркий свет экрана Пип-боя. Где-то на заднем плане голос Джозефины громко допытывался, что же сегодня за дата. — Твой день рождения? — сонно пробормотал Харон, отводя от лица ее руку с Пип-боем. — Бинго! Она кинулась ему на шею. От такой наглости он несколько оторопел и даже не сразу сообразил с недовольным ворчанием отпихнуть Джозефину от себя. Всякий раз Харон шел у нее на поводу, посылая к черту все свои принципы, заталкивая подальше здравомыслие и даже не подозревая, во что это может вылиться. И теперь, попав в очередной капкан с сомнительным развлечением, он стоял во дворе мотеля и ждал, пока Джозефина нарядится для «выхода в свет». Она обещала отвести его в отличное место, чтобы «провести незабываемый вечер». Харон даже не пытался представить, куда она его притащит, поэтому ему оставалось лишь с обреченностью приговоренного к смертной казни сверлить взглядом дверь в их номер. А потом дверь распахнулась, и он едва не уронил челюсть. На пороге появилась Джозефина с двумя бутылками виски в руках. В выгоревшем розовом платье без рукавов, в обшарпанных и до ужаса безвкусных бусах и в, черт возьми, лакированных туфлях на каблуках. Он не мог сообразить, как нужно реагировать на весь этот маскарад. Мозг будто отключился, отказываясь переваривать такую информацию. Пока Харон заставлял себя сдвинуться с места, Джозефина, чересчур энергично покачивая бедрами, прошествовала до середины двора и обернулась. — Ну, ты идешь? Она подмигнула ему, оторопевшему, и двинулась вперед. Джозефина уже успела свернуть за угол, идя по периметру мотеля, когда Харон наконец догнал ее. Он хотел сказать что-нибудь нормальное, но с языка сорвалось: — Ты все это всегда с собой носишь? Джозефина повернула к нему свое лицо, и Харон с ужасом отметил, что она, помимо всего прочего, еще и накрасила ресницы. — Между прочим, в приличном обществе таких вопросов не задают, — сообщила она. — Но у нас общество назвать приличным трудно, поэтому я отвечу. Нет, не всегда. Нашла в поместье Блэкхолл. И платье, и туфли. А тушь еще из Убежища. Я оттуда все свои вещи забрала, просто без разбора смела в сумку. Мне говорили, что эта тушь засохшая. Может, просто завидовали, а может, она и правда засохла. Мне без разницы. — Она вдруг остановилась. — Вот и пришли! Джозефина открыла дверь и шагнула в номер 1G. — Другого я и не ожидал, — ухмыльнулся Харон. — Красиво здесь, правда? Мне тоже нравится. Только придется потеснить этих ребят. Уилли, детка, ты же не против? Последняя фраза адресовалась скелету, занимавшему половину кровати. Джозефина резво собрала с простыни пачки довоенных денег и ржавое ружье, зашвырнула их в угол. — Ты точно еще не начинала пить? — подозрительно спросил Харон, наблюдая, как она усаживает «Уилли» у стены. — Конечно, не начинала, — невозмутимо отозвалась она. — Куда я без тебя. Ты же составишь мне компанию? — Я же говорил, что не... — У меня день рождения. — Джозефина наконец устроила скелет и, обернувшись, смерила Харона укоризненным взглядом. — Вообще, не стоило бы тебе заливать в себя всякое дерьмо, — зачем-то сказал он. — Что-что, папочка? — Она склонила голову набок и насмешливо уставилась Харону в глаза. — Ладно, — сдался он. — Но только один раз, слышишь? — Вот и отлично! — Джозефина хлопнула в ладоши. — Леди и джентельмены, в этот знаменательный день... э-э... что там дальше надо говорить? — Ничего, — простонал Харон. — Кончай паясничать. — Как скажешь. Есть дела поинтереснее. Например, донимать тебя дурацкой пьяной болтовней. — Действительно. Очень интересно. Она хихикнула и свернула крышку с бутылки.

7

Харон давно потерял счет времени. Сколько уже они торчат в этом номере? Час, неделю, месяц?.. Из речевого потока Джозефины он вычленял какие-то отдельные фразы. Она монотонно бубнила что-то себе под нос, явно не заботясь о том, доходят ли они до места назначения. — Харон, давай свяжем пару виселиц, — громко предложила она. Она сидела на полу, привалившись спиной к стене, и обнимала скелет, который ранее окрестила Уилли. На полу валялась пустая бутылка из-под виски, половина содержимого которой вылилась на ковер, а тушь с ресниц Джозефины смазанными комками перекочевала на кожу под глазами. — Зачем? — растерянно отозвался Харон, полулежа рядом с кроватью. — Ты умеешь? — глядя сквозь него, спросила Джозефина. — Нет. — А я умею. Я как-то разговаривала с одной девочкой... как ее звали... то ли Сейди, то ли Синди... а, плевать, не вспомню. Она рассказывала, что ее отец научил ее делать виселицы. Она и мне показала. Давай я тебя научу. Движимая спонтанной идеей, она поднялась и попыталась развязать пояс своего платья, чтобы использовать его вместо веревки. После затянувшейся серии неудачных попыток она хохотнула и вернулась на свое место. — В другой раз, ладно? — пообещала она. — Угу. Джозефина швырнула бутылку в сторону ванной и провозгласила: — За кулисы! — Что? — Бутылка. Можно представить, что это была актриса, которая выходила на сцену, а теперь снова вернулась за кулисы. Харон пробормотал что-то, сам не ведая, что. Мысли пьяно разбегались. — Давай посмотрим телевизор, — сказала Джозефина. Она с удивительной легкостью обошла его и уселась на кровать. Харону же казалось, что его конечности где-то за пределами подчинения мозгу. — И как мы его посмотрим? — заставила его спросить та частичка занудства, которую алкоголю еще не удалось заткнуть. — Очень просто. Давай сюда, уже начинается. Он перебрался на кровать, сел рядом с Джозефиной. Матрас визгливо заскрипел. Она уложила руку Харону на плечо. — «Роковая встреча». Кажется, это мелодрама... Точно мелодрама, Сара Лайонс в главной роли. — Она замолчала, сосредоточенно уставившись на экран телевизора. Будто на самом деле что-то в нем видела. — Гляди, а кто это болотника играет? Неужели Мойра Браун? Джозефина продолжала нести полную чушь, в перерывах улыбаясь во весь рот, и Харон справедливо рассудил, что смело может ее не слушать. Его мозг с явным облегчением отключился, зато ранее никак не проявлявшая себя фантазия (или память) зачем-то подсунула странную картинку: его руки, его руки с нормальной кожей застегивали на спине девушки с идеально уложенными платиновыми волосами молнию нежно-розового платья, так похожего на то, в котором сейчас сидела справа от него Джозефина. От той девушки пахло духами, она смеялась и что-то говорила, а он... — Господа, до свидания, мы закрываемся, — пробормотала Джозефина, а потом повернула к Харону свое лицо, встревоженно заглянула в его глаза, будто лишь секунду назад поняла, где находится. Ему вдруг захотелось убрать прядь волос с ее лба. И он это сделал, ожидая, что Джозефина отпрянет, ударит его по руке, обзовет. Но она молча взяла его за плечи и уложила на кровать. Уперлась ладонями ему в грудь и закрыла глаза. У нее были растрескавшиеся губы, у нее была болезненно-бледная кожа, у нее был шрам на левой скуле. Она не была похожа на девушек с обложек довоенных журналов, она не была похожа на девушку из его воспоминания. От нее несло виски, музыкальными автоматами и грязью захудалых баров. Харон вспомнил о Нью-Вегасе, по слухам изобиловавшим всем вышеперечисленным. И почти предложил ей умотать туда, но не успел. Она наклонилась ближе. Не открывая глаз, проскользила пальцами по его щеке, шумно втянула носом воздух. Харон коснулся ее плеча. Кровать уютно скрипнула, от ветра дребезжало плохо закрепленное оконное стекло. И он мог поклясться, что в этот момент кроме них во всей вселенной никого не существовало. Джозефина спустилась к воротнику его куртки. Взялась за хитроумные застежки. Черт возьми, он все это время был в застегнутой куртке, даже наплечники на месте... Он попытался помочь ей, но она перехватила его руки. Расстегнула его беспальцевые перчатки. Левую. Правую. Мучительно долго, с какой-то упертой и возмутительной выверенностью движений. Она трогала его шею, его плечи, его лицо, слепо шарила кончиками пальцев по неровной, шершавой коже, ощущая тяжесть и жар его рук на своей талии, или на груди, или на бедрах, раз за разом возвращаясь, повторяя все с начала, не в силах продолжать, не веря в реальность происходящего. Оборванные слова, наметки фраз, которые повторяются снова и снова. Что-то, угнездившееся на задворках сознания, упрямо нашептывало: так нельзя, это до невозможности неправильно. Джозефина думала об этом и говорила себе, что никогда не совершит такого безумства; но она уже начала и осознала, что поворачивать назад не хочется. Быть может, послушайся она советов своего отца, она не дошла бы до того, до чего дошла. Но разве ей хотелось о чем-то жалеть? Плевать на все условности и правила. И она притягивала его еще ближе, пытаясь поверить в то, что это он, боясь упустить это ощущение. Слышала, как неистово бьется сердце в его груди, чувствовала, как мчится раскаленная кровь по его жилам. Хватала воздух ртом, тонула в кружащих голову чувствах, затуманенным взглядом наблюдала за своими руками, вдруг переставшими советоваться с разумом относительно действий. В здравом уме Харон скорее вскрыл бы себе вены, чем дал волю этой привязанности, переходящей за грань приятельских отношений. Но сейчас внутренний голос молчал, а из глубин сознания не доносилось ни звука. Плевать на все условности и правила. И он прижимал ее к себе в ответ, стискивал в судорожных объятиях, с немеющими от страха мыслями, с щемящим жжением где-то в груди. Дрожащими руками расстегивал молнию на ее платье, спускал все еще теплые от ее плеч бретельки, развязывал скользящий пояс... А потом все рухнуло. Ее вдох прервался на половине, острым лезвием разрезал этот вечер, все подобные вечера, которым уже никогда не случиться. Джозефина отодвинулась в сторону, зашлась в приступе кашля, одной рукой прикрывая рот, а другой выдергивая из-под Харона одеяло, чтобы завернуться в него. Затем отвернулась, ссутулилась на краю кровати. Он тупо пялился на ее спину. Тщился осмыслить произошедшее с ними за последние полчаса, связать все воедино, найти хоть какое-нибудь объяснение. Она плакала. Джозефина — девушка, которая не знала никаких порядков, девушка, которая перевернула его мир с ног на голову. И Харон не знал, как реагировать на эти неподвластные его пониманию слезы. — Тебе что-нибудь нужно? — осторожно спросил он, когда она чуть успокоилась, изо всех сил стараясь, чтобы это прозвучало настолько нормально, насколько вообще возможно в подобной ситуации. Видимо, не получилось. При взгляде на его встревоженную физиономию Джозефина будто бы против воли мягко улыбнулась, и улыбка эта быстро угасла. — Знаешь, будет очень даже правильно, если после всего этого ты просто пошлешь меня к черту, — хрипло сказала она. Харон присел перед ней на корточки, боязливо протянул к ней руку, и Джозефина, не отрываясь от изучения вытертых узоров на ковре, ухватилась за нее, как утопающий — за спасательный круг. — Ну что ты такое говоришь, — зашептал он. — Я ненормальная, мне не стоило тогда выходить к этому гребаному Историческому музею, мне надо было сдохнуть еще в том метро, я... Его пальцы до боли сжали ее ладонь, но Джозефина даже не думала вырываться. — В чем дело? — Харон попытался заглянуть ей в глаза. — Я просто... я себе всю жизнь сломала, своими руками сломала... — Мне уйти? В смысле... насовсем? Она оторопело уставилась на него мутными от слез глазами, заторможенно замотала головой. — Нет, нет, ни в коем случае, я не о том... только если ты сам хочешь, я ведь тоже тебе все испортила. — Ничего ты не испортила. Даже если повторишь это сотню раз, ничего не изменится. Джозефина вяло улыбнулась, протянула к нему обе руки. Одеяло свалилось с ее плеч. Она обвила руками шею Харона, он поднялся и обнял ее за талию. Ее трясло, она всхлипывала и сминала в кулаке ткань его футболки, и эти объятия не имели ничего общего с предыдущими. Он замотал ее в одеяло, отнес в их номер, уложил рядом с собой на кровать и ждал, пока она придет в нормальное состояние или просто вырубится. Ничего подобного она делать не собиралась. Когда Харон повернул к ней голову, надеясь убедиться, что она наконец уснула, Джозефина уставилась куда-то в пространство и хохотнула. — Черт, а у меня же... день рождения... был... — проговорила она сквозь смех и, резко посерьезнев, продолжила: — Знаешь, о чем я подумала? Будет не страшно, если он окажется последним. Я ни о чем не жалею. — Хорошо, — буркнул он. — Ты разговорчив как никогда. Все возвращалось на свои места. Начиная с манеры общения и заканчивая действиями. Харона это устраивало. Его устраивало абсолютно все. Даже идиотские выходки Джозефины, ее странные разговоры, просвечивающие сквозь бледную кожу вены и безумные глаза. Он подумал, что тоже ни о чем не жалеет. А еще он подумал, что будет совсем не страшно, если этот день рождения окажется последним для них обоих.

8

Шум мотора «Герцогини Гамбит» казался уютным и почти даже мелодичным. «Мы возвращаемся домой», — говорила Джозефина. Ее морская болезнь снова объявилась. Однако теперь, в очередной раз освободив рьяно рвущийся наружу обед, Джозефина возвращалась в каюту с неуместной улыбкой. Будто встретила старого товарища. Дни на пароме по-прежнему тянулись как недели, но она уже не уходила на верхнюю палубу, а оставалась в каюте и рассказывала Харону о Столичной Пустоши, о своих знакомых, о планах. Джозефина много смеялась и признавалась, что безмерно рада покинуть Пойнт-Лукаут. Харон и сам ощущал какое-то облегчение, словно проснулся от длинного кошмара. Она снова была той девчонкой: беззаботной, циничной, упрямой и абсолютно ненормальной. И теперь он точно знал, что ей ничего не угрожает. Конечно, жизнь богата неприятными сюрпризами, но вдвоем справиться с ними проще, правда? Она долго стоит на причале, глядя на восток. На Столичной Пустоши разгорается новый день.