Сквозь солнце и дождь

1

Его разбудил навязчивый сигнал ее будильника, противно вонзаясь в барабанные перепонки, ввинчиваясь в мозг, забиваясь даже под кожу. Не успел Харон взять в толк, начерта Джозефине это сегодня, как она открыла один глаз и, встретившись взглядом со своим вечно недовольным напарником, спешно выключила звук. Он продолжал раздраженно пялиться на девушку, пока она что-то мучительно соображала и протирала глаза. — Ну и какого черта? — наконец выдавил он. — Я... ну, мне... — Джозефина нахмурилась, принялась изучать свои ладони. Харон в который раз поразился тому, насколько она щуплая. В слишком просторном для нее свитере она выглядела до смешного несуразно. Как маленькая девочка, надевшая мамину вещь, пытаясь казаться взрослее. Только она действительно выглядела старше своих лет, и виной тому был далеко не свитер. Между ее бровей залегла угрюмая складка, в уголках рта прорезались тонкие морщинки, а взгляд сегодня был чересчур усталым даже для нее, вечно смотревшей с измученно-высокомерным выражением, как бы говорившем "да что вам всем от меня надо". Она тихо вздохнула и посмотрела на него. — Ладно, раз уж так вышло... сразу скажу, вот такой сцены в мои планы не входило, — быстро заговорила она. — В общем, я сматываюсь. Если повезет, то вернусь совсем скоро, может, через пару часов, с кучей всяких нужных штук. Если не повезет, то вернусь еще быстрее и без всего. Харон дернул на себя ее руку с Пип-боем. Не рассчитал силы — Джозефина громко ойкнула и подарила ему укоризненный взгляд. Харон нетерпеливо щелкнул переключателем, зажег экран. — Шесть часов прошло. Почему сейчас? — процедил сквозь зубы он, чувствуя, что начинает злиться. Конечно же, его двинутой подопечной снова взбрело в голову какое-то дерьмо, из которого ему придется ее вытаскивать. Не слишком радостная новость. Джозефина выдернула руку и хмуро уставилась на Харона. — Ты не понимаешь, — убитым голосом заявила она. В ином случае он счел бы это забавным. Но не сейчас, черт возьми, не сейчас. — Может, ты объяснишь, в чем дело? — уже более мирно попросил он. — Тогда ты скажешь, что я маюсь всякой дурью. — Я и так могу это сказать. — Знаю. — Джозефина усмехнулась. — Не буду подкреплять твою уверенность. Пока что. Харон вздохнул. — А что мне делать, если ты не вернешься? — угрюмо спросил он. — Давай не будем об этом думать, ладно? Харон нахмурился и попытался заглянуть ей в глаза, как бы взывая к разуму. Джозефина пожала плечами. — А ты что-нибудь скажешь, или мы так и будем сидеть и пялиться друг на друга? — поинтересовалась она спустя несколько секунд. — Или ты мне говоришь, что к чему, или... — Или что? В ее глазах читался интерес. Джозефина непременно хотела узнать окончание этой фразы. Харон тоже. — Да черт с тобой, — отмахнулся он. — Делай что хочешь, я не могу тебе указывать. — Не в этом же дело, Харон. Ты помнишь, что дошел досюда, крепко обдолбавшись морфином? В таком тумане, что вообще ничего не видел. Я тащила тебя за руку и надеялась, что нас не прибьют. Ты хоть что-нибудь помнишь? Он покачал головой. — И я о том же, — пробормотала Джозефина. — Извини, но сейчас ты совсем плох, и... этим я и пользуюсь. — Я ничего не понимаю, — устало сообщил Харон. Она торопливо слезла с кровати и стала что-то искать в рюкзаке. — Послушай, мне правда жаль оставлять тебя... ну, пока ты в таком состоянии. Я понимаю, что поступаю как последняя задница, но... — Джозефина резко оборвала фразу и буквально зарылась в свой рюкзак. — Я скоро приду, обещаю. — Надеюсь, — буркнул Харон. Она коротко взглянула на него и удивленно приподняла брови. — Что? — недовольно спросил он. Джозефина помотала головой, издав какой-то истерический смешок, и высыпала на прикроватную тумбочку несколько шприцев. — Мед-Х, — пояснила она. — Мне не нужен. Смотри не подсядь. — Угу. Джозефина настояла на смене бинтов. Сказала, что прекрасно знает о том, что в Пойнт-Лукауте раны заживают значительно дольше, а он, между прочим, еще и гуль. — Давай, жалко тебе, что ли, — уговаривала она, игнорируя вялые протесты Харона. — Разденешься на прощание, и все довольны: у тебя бинты свежие, а у меня паранойя успокоилась. И переоденься во что-нибудь приличное, это даже на тряпки не годится. — Тебе не обязательно уходить, тебе не обязательно уходить без меня, ты же можешь подождать, — как-то растерянно и не слишком убедительно забормотал он, пока она разматывала его повязку. — Нет. — Джозефина мотнула головой. Собиралась сказать что-то еще, но осеклась. Харон хотел бы еще бестолково попрепираться, но понял, что она настроена решительно, что это — ее очередная идея-фикс. Сил спорить не было. Зато было желание схватить ее за шкирку и трясти до тех пор, пока она не расскажет, что к чему. Это чудо с закидонами стало занимать непозволительно много места в его мозгах за ничтожный срок, он слишком к ней привык. И ему совсем не хотелось, чтобы она ввязалась в очередное сомнительное приключение. А еще ему совсем не хотелось лежать и плевать в потолок, пока она занимается черт-те чем. Джозефина схватила рюкзак и зашагала к двери, на ходу надевая его. Вдруг остановилась, взявшись за дверную ручку, взъерошила волосы пятерней и уставилась на Харона. Будто действительно не хотела уходить. Он завис, глядя на нее и пытаясь придумать подходящее напутствие. А она определенно этого ждала. — Береги себя. И все-таки постарайся не помереть, — наконец прохрипел он. — Тебе того же. — Джозефина шутливо подмигнула Харону и, на прощание вскинув руку, шагнула за порог. Он надеялся, что видит ее не в последний раз.

2

Она брела, не чуя под собой ног, время от времени резко оборачиваясь назад, спотыкаясь, оскальзываясь и теряя равновесие, падая и вновь поднимаясь. Невзирая на разбитые колени, дрожащие одеревенелые пальцы и вымокшие насквозь ботинки. От холодного сырого воздуха болело горло, а легкие конвульсивно сжимались при каждом вдохе. Рюкзак казался неимоверно тяжелым, хотя брала она лишь самое необходимое. Выбивающиеся из пучка пряди лезли в глаза, и она уже устала сдувать их и заводить за уши. Отвратительная болотная жижа с мерзким хлюпаньем и чмоканьем настойчиво пыталась стянуть с ног обувь, каждый шаг давался с трудом. Светлеющее небо, укрытое облаками, будто бы смеялось над ней. Стоя по колено в мутной ледяной воде и уже всерьез подумывая о том, чтобы плюнуть на все, развернуться и уйти, она углядела впереди гигантскую пангу и поспешила к ней. Осталось только взять гребаные семена, и можно обратно. Внезапная мысль о том, что Харону подобная прогулка понравилась бы едва ли больше, чем экскурсия в «Горлицу», вырвала Джозефину из задумчивости и отупелой неспешности. Перед глазами все плыло то ли от усталости, то ли от странных испарений, исходящих от панги. Она сунула в карман мешочек со злополучными семенами, развернулась и сделала пару вялых шагов, скованная свинцовой усталостью. Силы на обратный путь куда-то улетучились. Она не поняла, как оказалась на коленях. А потом мир куда-то уплыл — ненадолго. Она поднялась. Усталость необъяснимым образом исчезла, но ее это не встревожило. Она торопливо двинулась прочь от гигантской панги. И только тогда, когда зашла в воду, поняла, что что-то не так. Перед глазами заплясали круги света, в ушах зазвенело. Она попробовала оглядеться, и ее подхватила медленная разноцветная карусель. Все кругом размылось, сверкающая мгла навалилась на нее со всех сторон. Воздух стал удушливым, подернулся рябью, как от жара, а при попытке сосредоточить внимание на каком-либо предмете сознание куда-то уплывало. Она оглянулась на ненавистную гигантскую пангу, которую заподозрила в причастности к происходящему, и почти вслепую продолжила идти, как надеялась, к выходу из этого чертова болота. Она шла. Из окружавшего ее бордового тумана вынырнула связка кукол. По лицу одной из них растеклась кровавая ухмылка. Где-то пронзительно закричала девочка. Она шла. Кто-то подергал ее за рукав, и женский хриплый голос проныл: «Мне нужна доза». Она шла. Огромная красноватая игла с жутким резким звуком прошила землю справа от нее. Она шла. Кто-то унылым невыразительным голосом затянул смутно знакомую ей песню. Она шла. Вокруг медленно кружили все цвета радуги. Она шла, но не понимала, где она и куда идет. Из размытых пляшущих огней выплыл отец. В своем белом халате поверх комбинезона Убежища, с какими-то бумагами в руках. Он явно был чем-то недоволен. — Джо, все в твоих руках, — сказал он, и его голос потонул в почти осязаемом тумане. — Ты можешь это остановить. Она почувствовала, что не может двигаться. Голова размякла, стала какой-то огромной, тяжелой. Она слышала свое одышливое дыхание и краем глаза видела белое пятно. Сделав над собой чудовищное усилие, она повернула голову. Выключатель. Она заметила рядом с ним багрово-красный промельк и только подумала, что это была ее собственная рука, как в одно мгновение все исчезло. Исчезли размытые пятна, исчезли самопроизвольно шевелящиеся поблескивающие массы, исчезло фиолетово-розовое небо, исчезли безумные ухмылки невидимых лиц. Исчезло и полусонное состояние, не позволявшее ей нормально соображать. И снова топкая земля, корявые деревья, мутные лужи, серое небо и всепоглощающий туман. Заученный путь к мотелю. Джозефина сорвалась на бег. Миновала арку, едва не растянулась посреди двора благодаря какой-то шине, рывком распахнула дверь и замерла на пороге. На кровати лежал скелет. Как тогда, когда они с Хароном впервые заявились в этот номер. Никаких следов их присутствия: ни изъеденного молью пледа, ни пакета для мусора в углу, ни горы вещей, в спешке вываленных из рюкзака, ни аптечки на столе, ни куртки Харона на спинке кресла, которую Джозефина собиралась заштопать по возвращении. Она сделала шаг, и мир взорвался ослепительным белым светом. Все кругом вновь исчезло. Осталась только тупая головная боль.

3

Очнулась с одной мыслью — надо в собор, потом — в поместье Кэлверт, и как можно скорее. Она с трудом поднялась с соломенной подстилки. Посмотрев на свет, чихнула, и перед глазами вспорхнул столп искр, а в затылке противно заныло. Обнаружила на сырой земле аптечку, открыла ее и несколько секунд тупо пялилась на ее содержимое. Потом сообразила, что к чему, и вколола в вену стимулятор. Надеялась, что это поможет устранить ощущение разбитости, а потом поняла, что ей нужно высморкаться. В мешке, расположившемся по соседству с аптечкой, Джозефина нашла еду, на которую даже смотреть не могла. Ее мутило. Пульсирующая боль внутри черепа не позволяла как следует оглядеться и определить свое местонахождение. На периферии зрения показалась деревянная дверь, украшенная изображением панги. В воспаленном мозгу всплыло начало дня: она пошла в поместье Кэлверт, нашла там гуля, чье имя благополучно стерлось из ее памяти, и из-за него притащилась в эти болота, чтобы пройти какой-то обряд для вступления в секту дикарей, обосновавшихся в соборе «Арк и Дав». Как раз туда ей и нужно. Она подняла руку с Пип-боем и долго не могла сфокусировать взгляд на экране. Когда ей наконец это удалось, она с ужасом обнаружила, что уже два часа дня, а собор находится на другом краю карты. Сейчас Джозефине хотелось только одного — лечь, закрыть глаза и отключиться. Насовсем. Но не ей решать. Начала — будь добра, доделывай. Она встала, взвалила рюкзак на плечо и поплелась в нужном направлении. Она не могла понять, почему ей настолько плохо. Ее покачивало, мышцы отказывались подчиняться, конечности казались чужими. Внутри пульсировал жар, волнами накатывая на нее, захлестывая слепящими вспышками. Она помнила, что выбиралась из священного болота, почти ничего не видя перед собой, и нашла то обстоятельство, что не знает, как оказалась на подстилке у двери, вполне нормальным. Только какого черта так болит голова? Она прикоснулась к левому виску и тут же отдернула руку. Что-что, а вот боль она чувствовала как надо. И что бы там с ней ни произошло, она молодец, что успешно это забыла. Она скользила расфокусированным взглядом по окутанным зеленоватым туманом деревьям, изо всех сил стараясь не запнуться о выпирающие корни. Повторяла про себя, что идет в собор «Арк и Дав». Ей казалось, стоит перестать это делать, как она за пару минут забудет, кто она, куда идет и зачем ей все это. И все же ей пришлось оторваться от своего занятия. В кустах она заметила какое-то движение и кое-как выскребла пистолет из кобуры. Размытая фигура была одета в кожаную броню, какую носили контрабандисты, а в руках держала плазменную винтовку. У Джозефины тоже была такая, только она, похоже, потеряла ее где-то в болотах. Человек ломанулся через кусты. Она понимала, что дело дрянь, паника застилала разум, рука с пистолетом дрожала. Она попыталась прицелиться и несколько раз выстрелила. Пули миновали цель. Контрабандист тем временем вышел на открытое пространство и почему-то замер, уставившись на Джозефину. Она вгляделась в его лицо, что стоило ей большого труда, и вспомнила, где видела этого парня. Это он привязался к ней в том баре на пути к Пойнт-Лукауту. Предлагал провести незабываемый вечер. Теперь он стоит, наставив дуло своей винтовки на нее, толком и не осознающую, где находится. Что насчет второй попытки? На этот раз девушка точно не сможет отказать. — Ну, привет, — наконец сказал он. — Узнала? Она наградила его мрачным взглядом. — А где твой уродливый дружок? Я был бы рад познакомиться с ним. — Он бы тебя в фарш превратил еще до того, как ты бы рот раскрыть успел, — буркнула она, подозревая, что о сказанном ей придется пожалеть. Все-таки ее не прельщала перспектива быть превращенной в лужицу зеленоватой жижи. — Да ну? Только что-то я его с тобой не вижу. Неужели пал в бою? Выглядел он очень веселым, прямо-таки торжествующим. Ублюдок. — Не дождешься, — процедила сквозь зубы она. — Не хочешь рассказывать, да? — с наигранной обидой протянул он. Она исподлобья посмотрела на него, хватаясь за истончившиеся связи с реальностью. Этот тип ее раздражал, и она бы давно его прикончила. Если бы у нее было оружие посерьезнее пистолета, если бы могла удержать его лицо в фокусе больше десяти секунд, если бы не чувствовала, что вот-вот вырубится. — Впрочем, не так уж это и важно, — радостно продолжал он. — Теперь мы можем развлечься вдвоем, так? Она собиралась ему ответить, но винтовка в его руках дернулась, он вроде бы нажал на спусковой крючок. Плывущее сознание сделало то, что давно планировало — отключилось. Она почувствовала жгучую боль в колене и провалилась в темноту.

4

Она пришла в себя на кровати в незнакомой пыльной комнате. Первым делом увидев перед собой чей-то череп, она заорала и двинула ему кулаком в область носа. Потом сообразила, что бояться нечего и в этой хижине она, судя по всему, одна. Тогда Джозефина села и огляделась. В тусклом оранжевом свете керосиновой лампы вырисовывались детали незамысловатого убранства комнаты: под окном с разорванной сеткой стоял заляпанный сундук, по другую сторону кровати привалилось к стене красное кресло с вылезшей местами обивкой, рядом расположились два костыля. Затоптанный дощатый пол вздулся, обшарпанные обои отошли от стен. Не слишком уютно. Костыли навели ее на мысль о своем колене. Боль в нем исчезла, и Джозефина решила было, что предшествовавший отключке разговор был сном, бредом, нарисованной плавящимся мозгом галлюцинацией. А потом поняла, что не совсем одета. Ублюдочный сукин сын. Болезненно хмурясь, она сползла с кровати. Собирала по комнате свои вещи и проклинала весь мир. Кое-какие подробности начали вспоминаться, и их оказалось более чем достаточно. Рюкзак не объявился. Она взглянула на карту и с облегчением отметила, что далеко от болота ее не утащили. Можно вернуться за рюкзаком, если он все еще на прежнем месте. Она подозревала, что с прической и во всех смыслах головой у нее не все в порядке, но проверить и узнать наверняка не могла. Одежда пребывала в весьма плачевном состоянии, и в целом выглядела Джозефина, должно быть, несколько устрашающе. Если кого-то может напугать девятнадцатилетняя девочка в мокрых рваных тряпках и с дырой в черепе. В нормальное состояние она не вернулась. Ей стало лучше, чем тогда, у входа на священное болото, но не особо. Она по-прежнему не могла похвастаться ясностью мышления, медленно соображала и чувствовала себя разбитой. Тошнота накатывала вкупе с головной болью и противной слабостью в конечностях. Во рту поселилась ужасная раздирающая сухость. А еще ей хотелось есть. С собой еды она не захватила, так что пропавший рюкзак ей бы не помог. С трудом вписавшись в дверной проем, она подошла к кухонному столу. Жаркое из белки имело весьма подозрительный вид, а вот пачка макарон быстрого приготовления выглядела вполне сносно. Упаковки довоенной еды на полках доверия тоже не внушали, а в повидавший виды холодильник Джозефина даже заглядывать не стала. Никакого питья, кроме пива, она не нашла и довольно здраво рассудила, что пробовать его в таком состоянии — чересчур сомнительное развлечение. Рухнула на колченогий стул, вытащила из чехла на бедре нож. С каким-то отупелым удивлением осознала, что другого оружия у нее при себе нет. Вскрыла упаковку, едва не откромсав себе палец, принялась жевать и безо всякого приготовления раскисшие от сырости макароны. В маленькой ванной комнате она обнаружила свежий труп болотного дикаря. И пришла к выводу, что нужно поскорее отсюда убираться. Углядела на телевизоре полицейскую фуражку, осторожно водрузила ее себе на голову, надеясь скрыть то безобразие, которое там творилось (а по ее догадкам там несомненно творилось самое настоящие безобразие), проковыляла к двери. И вывалилась в мутный предвечерний мир.

5

Он лежал и смотрел в потолок. Считал секунды, минуты, часы. Поднимался с кровати и стоял у окна. Иногда думал о том, что она не вернется. И как только эта мысль начинала маячить на горизонте, он загонял ее глубоко в подсознание. Но Джозефина явно задерживалась, и он начинал беспокоиться. Однако он был не в той форме, чтобы сломя голову ринуться обшаривать все кусты в округе в поисках ее трупа. Но если она не вернется и завтра... Он слишком боялся за нее. Боялся, что она во что-то влипла, боялся, что она приползет еле живая, боялся, что видел ее в последний раз. Но он ничем не мог помочь, и такое бездействие изрядно его напрягало. Как и то, что он так трясется за нее. Да что с ним сделала эта девчонка? Что бы ни сделала, ему это не очень-то мешало. Все-таки он вполне нормально уживался со своей болезненно-слепой привязанностью. Понял, что все пошло наперекосяк и исправлять уже поздно. Она соизволила объявиться, когда перевалило за полночь, а он уже не рассчитывал с ней увидеться. Выглядела она прискорбно: по щекам размазалась какая-то грязь, на скуле цвел синяк, разбитая нижняя губа опухла, в волосах застряли обрывки мокрой травы. Точнее, в остатках волос. Левая половина ее головы была обрита, от лба до уха тянулся уродливый шрам. Волосы на правой половине были острижены под неубедительное подобие каре. Харон смотрел на Джозефину так, словно видел первый раз в жизни. На ее лице застыло такое же выражение. Внезапно он поймал себя на том, что перестал дышать, и подумал, что надо бы поскорее возобновить этот процесс. — Привет, Харон. — Она попробовала улыбнуться, но лицо и губы ее были такими белыми, что улыбка получилось какой-то увечной. — Я рад тебя видеть, — жалким тоном вдруг сказал он. — Я тоже рада тебя видеть, — слабым и каким-то не своим голосом отозвалась Джозефина, чувствуя, как защипало в глазах. Харон сел в постели и подвинулся. Она швырнула на пол рюкзак, выронила какую-то дурацкую синюю фуражку и рухнула рядом с ним на кровать, даже не потрудившись снять с себя заляпанную куртку. Тихо всхлипнула и смяла его в неуклюжих судорожных объятьях. Вопреки ее ожиданиям, Харон не спешил ее оттолкнуть. — Я думала, ты тут загнулся, — пробормотала она в его плечо. — А я думал то же самое о тебе, — признался он и вдруг, понизив голос, незнакомым ей тоном прибавил: — Больная. Она отстранилась и уставилась на Харона с выражением растерянности, будто на его месте предполагала увидеть кого-то другого. — А мне, это... кусочек мозга вырезали, — невпопад сообщила она. Он подозрительно посмотрел на нее, и Джозефина даже не сразу поняла, что это была смесь удивления с недоверием. Она выдавила из себя смех. Смеялась и не могла остановиться. Потом с невнятным воем опустила голову на ладони и разрыдалась. Харон оторопело вытаращился на нее, не зная, как реагировать на развернувшийся перед ним спектакль. Протянул к ней руку, коснулся ее плеча... — Не смотри на меня, — резким тоном потребовала Джозефина, не поднимая головы. — И ты это говоришь мне, облезлому и... — Да, черт возьми. Замолчи. Он так и поступил. Она кашляла, сморкалась, выбирала из своего небогатого набора ругательств самые изощренные. Наконец взяла себя в руки, беззастенчиво высморкалась в импровизированный платок и повернула к Харону свое покрасневшее лицо. — Сейчас все расскажу. — Джозефина слабо ухмыльнулась. — Спорим, ты не поверишь? Она пустилась в объяснения. Ее речь была сбивчивой, она то и дело замолкала на полуслове, путала слова и отходила от темы. Но в общих чертах Харон все понял. И ему действительно не очень-то хотелось во все это верить. — А теперь мне... нам нужно пойти и пришпандорить эту штуковину к колесу обзора, — закончила она. — И зачем ты на это согласилась? — устало спросил он. — Думаю, это последнее, что мне нужно сделать. Даже если он попросит что-то еще, я его пошлю. Не собираюсь я ради него в лепешку расшибаться. — Ты уже чуть не расшиблась. Джозефина поежилась. Харон рефлекторно и безотчетно поправил ее свитер, сползший с плеча, и только потом задумался о том, как это выглядело. Она только улыбнулась. Всякий раз она проявляла маниакальное упорство в стремлении к поставленной цели, и теперь, решив свести его с ума, отступать не собиралась. Или это его гребаная паранойя. — Ты как? — спросила Джозефина. — Пойдет. — Выглядишь уже живенько. До послезавтра же оправишься? Сначала пойдем на причал. Надин должна к этому времени разобраться, кто вырезал мне — и не только мне — кусок мозга. О, я уже представляю, как долго буду его мучить за то, что он испоганил мою прическу. — Ухмыльнувшись, она провела рукой по наполовину обритому затылку. — У меня теперь волос на полголовы, как у гулей... ну, Снежок жаловался, что у гулей волос на полголовы. Хорошо, что Надин помогла привести это в более или менее приличный вид. Теперь это выглядит как прическа... странная, правда, но прическа. В этом даже есть плюс — пока что не надо будет тратить шпильки... на это все. — Ее голос задрожал, она открыла рот, чтобы сказать что-то еще, но вместо этого снова расплакалась. Харон пропустил ее бред мимо остатков ушей. Гораздо важнее ее бестолковой болтовни было то, что она сидела перед ним, живая и по крайней мере со всеми конечностями на надлежащих местах. А то, что она напоминала открытый кран, Харон находил не столь важным. И поправимым. — Есть хочу, — пожаловалась Джозефина. — Дай чего-нибудь не совсем гадкого, а? Он выудил из своего рюкзака банку каких-то консервов и протянул ей. Она выдернула из-за пояса нож и попыталась открыть ее. Нож сорвался с крышки, полоснул по пальцам. Джозефина отупело уставилась на порезы. — Дай сюда, — буркнул Харон, отбирая у нее жестянку и нож. — Спасибо, ты настоящий друг, — промямлила она. — Ты точно в порядке? — Да. — Джозефина приняла банку из его рук и, встретившись с ним глазами, добавила: — Точно. Пока она уминала свою свинину, Харон смотрел на нее и вспоминал, с чего все начиналось. И когда эта шустрая малявка заявила, что его контракт принадлежит ей, он даже и представить не мог, до чего они дойдут. Она, наверное, тоже. Весь день он думал о запавших карих глазах, о шраме на скуле, о бледных губах, о просвечивающих сквозь тонкую кожу венах, об ободранных костяшках и обломанных ногтях. Похоже, он действительно сходил с ума. — В жизни не ела ничего вкуснее! — воскликнула Джозефина, управившись с консервами. — Ты переиграла. — Во всех нас есть что-то от плохого актера, — пожала плечами она. Она запульнула банкой в дверь и повернулась к Харону со странной полуулыбкой. — Готов к поражающим откровениям? — Допустим, — уклончиво ответил он. Джозефина замолчала в нерешительности, а потом выпалила: — Я веду себя как идиотка, можешь меня ненавидеть. — Я сразу заметил, что ты ведешь себя как идиотка, — будничным тоном отозвался Харон. — Хотел бы — давно уже бы ненавидел. — Эй, ты смотри, поаккуратнее с этим. Я так совсем зазнаюсь. — Куда уж дальше. — Пошел к черту. — Она едва ощутимо стукнула его кулаком в плечо. — Пошли вместе? Джозефина захохотала, уткнувшись лбом в стену. А Харон пришел к выводу, что делает что-то совсем не то. — А ты не сильно зазнаешься, если я скажу тебе, что ты крутой? — улыбаясь, спросила она. — Не думаю. — Ну и хорошо, — заключила Джозефина. Потом, разом приняв прежний усталый вид и даже зевнув, она пробормотала: — Спать охота. И тебе тоже советую. Харон коротко кивнул. Она стянула с себя свитер и, одернув майку, буркнула: — Будь добр, потуши свет. Он сделал, как сказала Джозефина, а она тем временем освободилась от штанов и юркнула под одеяло. — Спокойной ночи, Харон. Он не ответил. Она повернулась к нему спиной, крепко, нервно зажмурилась. В голове крутилась одна мысль: «Все обошлось, господи, все обошлось, все обошлось». Катастрофы не случилось, но Джозефина прошла в каком-то дюйме от грани между жизнью и смертью. Еще бы немного, и она бы не очнулась после очередной потери сознания. Еще бы немного, и она бы сейчас не лежала на этой кровати. Еще бы немного, и она бы навсегда потеряла свое самое близкое существо во всей вселенной. Джозефина, привыкшая спать по пять часов в сутки и покорно мириться с мигренью, на этот раз проспала до середины дня. Спала на груди Харона, а потом растирала его затекшую руку и полдня извинялась. Все обошлось.

6

— Ни за что бы не подумала, что это он! — пожаловалась Джозефина, шагая по причалу. — Я тоже, — ответил Харон. — Жутко как-то. Она потащила его на причал, чтобы встретиться с некой Надин, которая должна была выведать, кто проводил занимательные эксперименты над несчастными, надышавшимися парами гигантской панги. Им оказался Тобар, предусмотрительно запертый Надин в машинном отделении своей же «Герцогини Гамбит» в окружении баночек с подтверждающим его виновность содержимым. В конце короткого и прояснившего все разговора он набросился на Джозефину, за что поплатился жизнью. И курткой, которую девушка тут же нацепила на себя взамен старой. Она теперь пребывала в приподнятом настроении и чуть ли не вприпрыжку шла вдоль берега в сторону поместья Кэлверт. Зачем, Харон так и не понял, не добившись от нее внятного ответа. — Мы на месте! — радостно возвестила Джозефина, плюхнувшись на скамейку с видом на мутные волны. — Ты серьезно? — смерив спутницу скептическим взглядом, осведомился Харон. — Что? — не поняла она. — Мы шли к этой скамейке? — Ну да. — Джозефина смахнула со скамейки чьи-то истлевшие останки, бутылку из-под виски и ржавый десятимиллиметровый пистолет, похлопала по освободившемуся месту. — Садись. — И что ты задумала на этот раз? — Ничего. Просто хочу спокойно посидеть, глядя на что-то, что не является стеной нашего номера. Номер, конечно, шикарнейший, но уже не сильно впечатляет. Джозефина поставила рюкзак на землю, затолкала под скамейку. — Мы скоро вернемся на Столичную Пустошь, — сказала она. — Хорошо, что Надин умеет управлять паромом. — Ты это к чему? — Я всего лишь произнесла то, о чем думала. Хватит искать во всем какие-то скрытые мотивы. Хотя, знаешь, я могу тебе кое-что сказать. — Джозефина заговорщически понизила голос и придвинулась к Харону. — Я передумала насчет твоего... э-э... скоропостижного увольнения. Ты же не против? — От меня ведь ничего не зависит, — устало отмахнулся он. — Нет, давай представим, что зависит, и зависит практически все. Вдруг я тебя так крепко достала, что... — Она оборвала фразу и глухо захихикала, потом кашлянула и продолжила: — В общем, дубль два. Я повторяю вопрос, а ты нормально отвечаешь. Давай. Ты же не против? Харон мог бы соврать, что против. Просто так, забавы ради, чтобы посмотреть на реакцию Джозефины. Но это было бы слишком в ее репертуаре. И слишком не в его. — Не против, — нехотя ответил он. — Вот это другое дело. Молодец, еще не все у тебя потеряно. — Джозефина ухмыльнулась и потрепала Харона по плечу. Он что-то невнятно пробормотал в сторону. Она подумала, что ничего не изменилось. А чего она ждала? Что он начнет к ней как-то по-особому относиться? Не на того напала. От этой фразы, произнесенной в ее мозгу голосом Джерико, ее передернуло. Какого вообще черта здесь творится?.. — Джо. — Что? — отозвалась она, благодарная ему за внезапное спасение от не самых приятных раздумий. — Как ты так делаешь? Вряд ли он имел в виду то, что она несколько секунд назад не глядя швырнула ржавый пистолет куда-то вперед и попала точно в панцирь мертвого болотника на берегу, поэтому Джозефина спросила: — Ты о чем? — Творишь что-то опасное и немыслимое и отделываешься минимальными повреждениями. Любой другой человек на твоем месте давно бы уже распрощался с жизнью. — Ну. — Она хитро прищурилась и ухмыльнулась. Харон безошибочно определил, что ей вздумалось паясничать. — Мы с Фортуной на короткой ноге, сечешь? — Не уверен, что она считает так же. — Он вздохнул. — Слушай, тебе правда стоит быть поосмотрительнее. Просто... дружеский совет. Джозефина покивала, закусив губу. — Я... да. — Она затихла и заморгала, как-то разом помрачнев. — Дело твое. Конечно, что бы тебе ни взбрело в голову, я буду тебя защищать. Но, думаю, тебе еще не слишком хочется помереть. И все-таки кое-что изменилось. Еще одна часть стены рухнула. А стоит ли ломать ее дальше? — Харон, слушай. — Она ухватилась за его предплечье, слегка наклонилась вперед. — Слушаю. — Давай доведем до конца это поручение Локхарта, а потом... ну, заляжем на дно. Мне нужно хорошо все обдумать, ладно? — Да. — Харон ненадолго замолк, а потом начал словами Джозефины: — А ты не сильно зазнаешься, если я скажу тебе, что это одно из самых разумных решений из всех, которые я от тебя слышал? — Дальше же некуда, ты что, забыл? — Она театрально вытаращила глаза, еле сдерживая улыбку. — Точно. О, как я мог, — сокрушенно протянул Харон. Зачем они разыгрывают всю эту идиотскую сцену, он задуматься не успел. Она с хохотом уронила голову ему на плечо. Это неправильно. Но он почти свыкся, он почти готов принять все эти ее выходки, пока не... Что? Пока не поздно? Это же вертелось у него в голове? Джозефина с маниакальным усердием ковыряла пуговицу на манжете своей новой куртки. Тихо шелестели волны. Сырой ветер гонял по короткой траве обрывок выцветшего объявления. Харон поймал себя на мысли о том, что смог бы просидеть с ней вот так, в молчании, чувствуя тяжесть ее головы на своем плече, хоть до самой ночи. Или даже целую вечность. И он действительно был бы не против такого расклада. Несмотря на все свои панические рассуждения. — Знаешь, о чем я подумала... Джозефина бесцеремонно нарушила тишину, но вздрогнул Харон не от того. Она произнесла это каким-то изменившимся, доныне не знакомым ему голосом. Тихим, чуть хриплым, на пару тонов выше ее обычного. Таким голосом она, вымотанная к концу дня, могла бы пожелать ему спокойной ночи в номере какого-нибудь захудалого отеля. — Я хочу разжечь костер. Поздно вечером, во дворе нашего мотеля. Не сегодня, на сегодня уже хватит ерундовых посиделок. Когда-нибудь потом. Как тебе идея? — По-моему, паршиво. Небезопасно. Обязательно явятся какие-нибудь незваные гости. — Да брось, туда страшнее кротокрыса никто не приползет. Уже два месяца там торчим, сам же знаешь. Харон промолчал. Бросил взгляд на экран ее Пип-боя и понял, что просидели они всего двадцать минут. А ему казалось, что гораздо больше. — Этот товарищ, — он постучал по экрану, — точно не врет? Джозефина со вздохом подняла голову с его плеча, будто бы он отрывал ее от чрезвычайно важного занятия. — Ну-у, — протянула она уже привычным голосом, осматривая Пип-бой со всех доступных сторон. — Вроде не должен. Я вот доверяю ему всю свою сознательную жизнь. Не жалуюсь пока. — Полезная штуковина, — заметил Харон. — А то. Я вообще не понимаю, как вы без таких живете. Джозефина взглянула на экран и округлила глаза. — Уже половина второго, а мне еще похлебку по новому рецепту готовить!

7

Генератор помех был пусть и не беспрепятственно, но относительно успешно установлен, профессор Кэлверт — уничтожен. Их с Десмондом пути разошлись. Харон был этому рад. Слишком уж тепло Джозефина отзывалась о своем мистере Локхарте, на деле оказавшемся не такой уж и выдающейся личностью, какой она его описывала. Вряд ли это можно было назвать ревностью. Скорее — непониманием. Он не мог взять в толк, почему ее так тянет к этому выежистому говнюку, чем он ее зацепил и какого черта она его чуть ли не боготворит. Она говорила, что Харон просто совсем его не знает, что напрасно он ревнует, что они с ним всего лишь хорошо сработались, что они с ним больше не увидятся. Он отвечал, что не ревнует и не собирался. Она пожимала плечами, мол, думай как хочешь, я остаюсь при своем мнении. Выглядела она опустошенной и растерянной, ходила сама не своя. Смотрела на привычные вещи взглядом вытащенной из воды рыбы. Могла подолгу стоять и пялиться на стену, могла сидеть и качаться из стороны в сторону. Когда ловила себя на этом, принималась дико хохотать. Спрашивала Харона, не хочет ли он сбросить ее в реку. Он ее шуток не понимал. А потом он, вернувшись от мадам Панады с боеприпасами и медикаментами, обнаружил Джозефину в ванной комнате, обдолбанную по самое не могу, в обнимку с тканевым мешком, полным всякой дури. На его вопросы она блаженно улыбалась и, глядя затуманенными глазами куда-то сквозь него, лопотала что-то невразумительное. А вскоре и вовсе отрубилась. Пришла в себя под вечер и вроде бы начала нормально соображать. По крайней мере, ее зрачки реагировали на свет, а она вполне адекватно изъяснялась и не хохотала как идиотка. Она спросила, что с ней было. Получив исчерпывающий ответ, принялась извиняться. Твердила, что ей было до жути хреново, что так накидалась она всего во второй раз в жизни. Потом поинтересовалась, куда он дел ее химию. Узнала, что он ее выкинул. Нервно облизнула губы и кивнула. Харон решил, что в ближайшее время без присмотра ее лучше не оставлять. К наркотикам, как он понял, у нее подход был тот же, что и к алкоголю: без повода напичкаться каким-нибудь дерьмом по самую макушку, наклюкаться до бессознательного состояния, чтобы не вспомнить, где и с кем она была и что делала. Она полезла в аптечку. От его настороженного вопроса, что ей там понадобилось, вяло отмахнулась — просто детоксин. Он заглянул через ее плечо, чтобы удостовериться в этом. И правда, просто детоксин. Он так долго ошибочно считал ее наивной и беспечной девицей, непробиваемой оптимисткой, несчастной маленькой девочкой из Убежища, что этот случай вверг его в полнейшее замешательство. За ее беззаботной болтовней, бесшабашными выходками и наивным видом крылось кое-что похуже ее приступов паранойи. И сейчас это кое-что вовсю проявило себя. Как здорово ей удавалось дурить ему мозги. Он ведь действительно думал, что она как открытая книга. Или он попросту выдавал желаемое за действительное. Впрочем, это уже не имело значения. Послать все к чертям собачьим уже не выйдет, как ни старайся. Слишком поздно отступать. Слишком далеко они зашли, чтобы запросто развернуться и вернуть все, как было раньше. Слишком сильно они друг к другу привыкли. При неумеренном употреблении может вызвать привыкание. Такую надпись он встречал на медикаментах, когда еще вчитывался в этикетки. И сейчас эта фраза, пришедшая на ум, была как нельзя кстати. Неумеренное употребление — это вместе гребаные двадцать четыре часа в сутки. И привыкание тут обеспечено. Он прочитал ей целую лекцию, чувствуя себя при этом занудным папашей. Она не пыталась оправдываться, возражать. Лишь кисло улыбалась и кивала. От этого ему становилось еще дурнее. Он говорил, что нужно прекратить это сейчас, как можно раньше вырваться из всей этой мути, что ничем хорошим это не закончится, что рано или поздно она сорвется и уже не выкарабкается. Говорил, что если она хочет загнуться от наркоты, пусть возвращает ему контракт и катится ко всем чертям. Потом увидел в ее глазах страх и какую-то даже затравленность, понял, что перегнул палку. Сел к ней на кровать, начал извиняться и бормотать, что не должен был всего этого говорить. Она уткнулась лицом в его грудь и разрыдалась. Он нес какую-то несуразицу: я не хотел, я не это имел в виду, я не вправе, мне нельзя, я не должен был этого говорить, я не должен был... Она как-то по-детски беспомощно обвивала его шею руками, а он повторял: это неправильно, ты, конченая, это совсем не то, что... И он обнимал ее, положив руки на выступающие ребра, чувствуя, как в ее груди отбивает бешеный ритм сердце, слыша, как она часто и прерывисто дышит. И что-то в его воспаленном, уже совершенно неуправляемом мозгу кричало, что это недопустимо, что так не должно быть. Плевать. Их вагон уже давно слетел с рельсов и катит прямиком в ад. Давай, дорогой, вперед. И все же... Он разомкнул объятия. Аккуратно отцепил ее от себя, отодвинулся. Она уставилась на него широко раскрытыми покрасневшими глазами. Потом выдала: — Вот же дерьмо. Джозефина принялась тереть глаза. Зажмурилась и сжала ладонями виски. Затем снова посмотрела на Харона. — Сраный детоксин. Нихрена не вижу, — пожаловалась она. — Я могу что-то сделать? — осторожно спросил он. — Не уходи, ладно? — Я и не собирался. Она промычала что-то невнятное и улеглась на бок, прижавшись своей спиной к его. Вот же дерьмо.

8

Спустя несколько дней Джозефина окончательно оклемалась и решила, что в ней достаточно сил для новой бессмысленной вылазки. Сказала, что им нужно в поместье Блэкхолл, потому что у нее есть шикарный план. На деле же она просто спустилась в подвал особняка. Деловито вышагивала, с напускной сосредоточенностью смотрела по сторонам, хмыкала и выдавала какие-то заумные фразы. Будто бы ей ничуть не мешала вонь разлагающихся тел. — И что ты пытаешься выяснить? — осведомился Харон, порядком устав от этого затянувшегося представления. — Зачем они сперли у него, а потом — у нас эту книгу, — невозмутимо ответила Джозефина. — И как успехи? Может, стоит спросить у них самих? — Пошел ты, — беззлобно буркнула она. — Я надеялась найти тут какие-то зацепки или что-то вроде того. Зачем им эта долбаная книга, а? — А тебе не все равно? Джозефина ответила не сразу. Посмотрела на Харона, нахмурилась, окинула взглядом помещение. — Наверное, все равно, — наконец сдалась она. Он кивнул. Она уставилась куда-то за его спину, на пару неполных скелетов, нанизанных на палки. И, похоже, снова зависла. — Пойдем, — напомнил о своем присутствии Харон. Подумал, что если она никак не отреагирует, он примется трясти ее за плечи. Или схватит за руку и выволочет из этого гребаного подвала. Делать этого не пришлось. Джозефина судорожно вздохнула, кашлянула и двинулась к лестнице. — И все-таки я не понимаю, — пробормотал Харон, поровнявшись с ней. — Что? — Какого черта мы все еще в Пойнт-Лукауте? — Точно, ты же не в курсе. — Она хлопнула себя по лбу. — Не в курсе чего? — У меня день рождения через три недели. Не хочу отмечать его, выблевывая именинные кексы за борт. — Можем опять остановиться... — Ага, — перебила Джозефина. — Я недавно повстречала нашего приятеля из бара. Теперь у меня с тем местом ничего хорошего не ассоциируется. — А что случилось? — Ничего хорошего, — мрачно повторила она. — Помнишь, что я сказал тогда, в баре? — Что-то про неприятные последствия, — тихо сказала Джозефина. — Ты был прав. — Если ты знаешь, где найти этого ублюдка, скажи. — Не знаю, — вздохнула она. — Надеюсь, он гниет в каких-нибудь кустах. Теперь полностью уверенная в том, что никакие недружелюбно настроенные личности в поместье не нагрянут, Джозефина поставила Харона перед фактом, что они снова остаются здесь на ночь. — По-моему, ты решила вернуться сюда просто потому, что тебе тут нравится, — задумчиво изрек он, глядя на то, как она вытряхивает из уже знакомого шкафа знакомое тряпье. — Не исключено, — протянула Джозефина, тут же заталкивая часть вещей обратно. — Не исключено. Она выудила из невнятной кучи ту ужасающую красную сорочку и с улыбкой от уха до уха повернулась к Харону. — Скажи честно: ты бы такое выдержал? Он пристально посмотрел на Джозефину, потом — на ночнушку. Покачал головой. — Вот так просто, да? — Она прищурилась и скрестила руки на груди. — Что? Она вдруг расхохоталась и запихнула ночную рубашку обратно в шкаф. — Да сама не знаю что. И я не собиралась ее надевать, я еще не настолько... двинулась. — Не настолько, — с сомнением повторил Харон. Джозефина с серьезным видом кивнула. Он решил оставить свои сомнения при себе. Она вела себя так, будто ничего не произошло. А он не мог отделаться от мысли, что она вот-вот выкинет какую-нибудь дрянь. Например, начнет размахивать пистолетом и дико орать. Пока она обегала поместье в поисках полезных вещей, которые они могли просмотреть в предыдущий раз, он сгреб в свою аптечку чудом не замеченную ей химию на тумбочке в ванной комнате. Пусть там и не было винта. На всякий случай. Он, черт возьми, сильно беспокоился за нее. Хотя и старался не подавать виду. — Ты нормально себя чувствуешь? — спросил он после того, как она налетела на весьма скромно стоящий в коридоре манекен и с воплем ужаса отпрянула, едва не потеряв равновесие. — Вполне. Он не был в этом уверен. И все же Джозефина вполне адекватно вела себя весь вечер. А когда пришло время ложиться спать, ее, как обычно, прошибло на разговоры. — Ты прав, — пробормотала она, укутываясь в одеяло. — Насчет чего? — Я притащила тебя сюда, потому что мне здесь нравится. Он хмыкнул. Она заворочалась, поправляя под собой простынь. Потом перевернулась на спину и заговорила: — Нет, смотри. Первое. Постели. Мы дрыхнем по всяким грязным закоулкам. Сидя, привалившись спиной к стене, просыпаясь с болью в шее. В лучшем случае спим на вшивых матрасах с выпирающими в самых неожиданных местах пружинами. А тут... слегка пыльная, но сравнительно чистая постель. И мое чиханье — это не такое уж и страшное последствие такого сна. Второе. — Она зевнула. — Исправный водопровод. Я могу представить, что я цивилизованный человек, и нормально принять душ. Третье. — Она вроде бы подняла указательный палец, подчеркивая значимость своих слов. — Интерьер. Покруче развороченных мародерами и засранных непонятно кем комнат в довоенных домах. И тем более круче сараев и лачуг из черт знает чего. Гораздо круче. Скажи же. — Угу, — отозвался Харон, пока Джозефина не начала его тормошить, решив, что он заснул. Такое уже случалось. — Четвертое. Пространство. Много ты видел пустующих и целых домов, куда не суются всякие веселые ребята? Сюда, наверное, тоже полезут, когда разнюхают, что к чему, но это еще не скоро. Мы отсюда точно уже к тому времени уберемся. Чувствую себя здесь важной персоной. Он фыркнул. — Что? А ты разве нет? — спросила она. — Я чувствую себя старым гулем, которому уселась на шею дурная девчонка. — По-моему, Харон, ты не сильно страдаешь. — Ну да, — легко согласился он. — Спасибо, теперь моя совесть спокойна. Да, кстати. Я еще не закончила. Пятое. Ощущения. Мне здесь почему-то удивительно... уютно, что ли. Знаешь, если бы не болотные красавцы, я бы даже в этом доме осталась. — О-о, — протянул Харон. — И чем бы ты питалась? — Выращивала бы пангу. — Она хохотнула. — Да ладно. У меня бы в такой глуши точно крыша съехала. Она и так почти. — Давай спать, — попросил он, чувствуя приближение нового потока дурацких рассуждений. — Подожди. Я хочу тебя кое о чем спросить, — каким-то отрешенным тоном сказала Джозефина. — Ну? — Ты теперь считаешь, что я могу быть опасной? Озвереть от наркоты и натворить какой-нибудь дичи, да? Только честно. Не будет сейчас никаких вспышек агрессии. Харон вздохнул. Опять ее проницательность работает в неподходящее время. — Да, я так считаю, — нехотя ответил он. Джозефина фыркнула и тем же неживым тоном произнесла: — Я так и думала. — Это не значит, что... — Тихо. Я другого и не ожидала. То есть... все нормально, я не злюсь и не обижаюсь. — Она со стоном потерла веки. — Давай не будем вспоминать об этом, ладно? Такого больше не повторится. — Хорошо, — отозвался он, желая, чтобы этот разговор поскорее окончился. — Я специально не трогала те препараты в ванной. Хотела посмотреть, что ты сделаешь. Куда ты их дел? — Себе забрал. — Что там? Мед-Х, баффаут, психо? Нужные, между прочим, вещи. Не выкидывай. — Ладно. — И прекрати говорить таким тоном, будто ждешь, что у меня случится какой-нибудь припадок. — Тебе кажется. Я всегда так говорю. Джозефина хмыкнула. — Давай спать, — наконец заключила она и отвернулась.

9

Все стало как прежде. Джозефина валялась на кровати и делилась с Хароном своими дурацкими соображениями, а он делал вид, что ему интересно. Она больше не выдумывала дурацких вылазок. Теперь они нарезали круги около мотеля, шатались по причалу и ничерта не делали. Совсем как раньше. Вернулось мнимое ощущение уюта. Тем не менее к Харону привязалась очередная параноидальная мысль, что это — затишье перед бурей, и Джозефину как-нибудь да угораздит снова угодить в переплет. Она снова выглядела больной. Не просто выглядела, а на самом деле болела. Она кашляла. Продолжительно, надсадно, сгибаясь пополам и хватаясь за все подряд в поисках опоры. Харон здорово испугался и после очередного приступа спросил, нет ли у нее каких-нибудь лекарств. Джозефина полезла в аптечку и вынула оттуда какие-то таблетки. Дала ему прочитать названия и показания. Он посоветовал ей пропить их. Надеялся, что антибиотики с истекшим двести лет назад сроком годности еще способны оказать какое-то действие. Она жаловалась на боли во всем теле. Говорила, что если бы не Харон, то она уже давно бы сидела на морфине. Но никаких попыток колоться не предпринимала. И перестала отвешивать ему недовольные взгляды. А он больше не дергался всякий раз, когда она открывала свою аптечку. Она плохо спала. Ворочалась, что-то бормотала, в полусонном состоянии пыталась спихнуть Харона с кровати. Иногда он перебирался на пол. Утром спрашивал, что ей такое снилось. Она отвечала, что не помнит. Просила будить ее, если она снова начнет буянить. Но он не будил. А однажды он проснулся среди ночи и не обнаружил Джозефины рядом. Прошло около десяти минут, а ее все не было, и тогда он начал беспокоиться. Ванная оказалась пуста. Мысленно готовясь к худшему, он взял ее пистолет и вышел во двор. Увидел Джозефину, сидящую на шине. Спросил, в чем дело. Она сказала, что не может уснуть. Он пристроился рядом с ней и просидел так до самого утра — она отключилась, уронив голову ему на колени. За нехитрыми делами неспешно текли дни. А он не мог перестать ждать катастрофы.

10

Ее разбудил настойчивый луч солнца, необъяснимым образом бьющий аккурат в правый глаз, с легкостью вспарывая самодельные занавески на окне. Ей не сразу удалось понять, где она находится. Пойнт-Лукаут и солнце казались ей несовместимыми вещами. Часы на Пип-бое показывали 5:17. Болела шея, ныли мышцы ног, практически зажившая под действием стимуляторов рана на спине тоже приносила не лучшие ощущения. Словом, никакой бодрости она не ощущала. Попыталась уснуть и провалялась так до шести, когда пришла к выводу, что на сегодня со сном однозначно покончено. Вяло пихнув Харона локтем в бок, Джозефина под его тихое ворчание слезла с кровати, натянула поверх своего никудышного свитера его куртку и поплелась в ванную комнату. Машинально шлепнула по радио, исторгнув из него протестующий хрип — никакого радиосигнала в этом месте не было. Быстро взглянула в приставленный к стене осколок зеркала на свою опухшую и измятую физиономию, умылась водой из-под крана. Использовать ее для чистки Джозефина зубов не решалась, поэтому проводила над раковиной весьма хитроумные манипуляции с бутылкой очищенной воды. Вернувшись в комнату, она застала Харона на пороге перед распахнутой дверью. Подошла к нему, задрала голову. Солнце перестало быть бледно-золотым пятном в толще облаков, но нельзя было сказать, что день выдался ясным: облака лишь слегка рассеялись и через пару-тройку часов несомненно снова заволокут все небо. Джозефина широко зевнула, так, что на глазах выступили слезы. Потянулась, услышав, как в позвоночнике что-то хрустнуло, и сказала: — Сегодня прекрасный день для уборки, не находишь? — Почему сегодня? — Харон нахмурился и захлопнул дверь. — Ты какой-то сердитый. Зажуй сахарных бомбочек. Она кинула его куртку на кровать, выпуталась из свитера и склонилась над рюкзаком. Вытряхнула оттуда затертую футболку с растрескавшейся надписью. Повелела Харону отвернуться, заменила свою белую майку этой футболкой. А потом он пригляделся и смог разобрать надпись. И отчего-то она его изрядно позабавила. — «Герой»? О, в самый раз. Слушай, мне нравится. — Пошел ты, — традиционно отозвалась Джозефина. — Что есть, то и ношу. И плевать на надпись. — Да ладно тебе. Не такая уж она и дурацкая. Тебе подходит. Она запустила в него подушкой и расхохоталась. Харон тоже как-то невнятно хихикнул, поддавшись приступу беспричинного веселья. В конце концов, это не самое плохое, что могло с ним случиться. — Знаешь, у меня где-то были еще шорты, — пробормотала Джозефина, безо всякого стеснения стягивая с себя штаны. — Зачем шорты? — Странные ты вопросы задаешь. Для полного веселья, вот зачем. — Она вытянула из рюкзака замятые шорты, чей цвет не поддавался определению. Придирчиво оглядев их, вынесла вердикт: — Нет, не будет полного веселья. Это надо пустить на тряпки. Помнишь наш первый день здесь? После того, как я отоспалась. Харон ухмыльнулся. Черта с два такое забудешь. Джозефина сказала, что им необходимо провести глобальную уборку, без этого номере 1D выжить нельзя. Она скакала по комнате с тряпкой и время от времени вручала ее ему, указывая на чрезвычайно гадкий и особенно пыльный отдаленный угол. Иногда просила что-нибудь сдвинуть, чтобы добраться до какой-нибудь паутины. Номер чище выглядеть не стал, а они ухлопали на все это полдня. — Помню. — Вот. — Джозефина уперлась руками в бока и окинула взглядом номер. — Нам опять надо сделать что-то подобное. — Мы же сваливаем отсюда. — Не так скоро. — Разве я похож на домработницу? — со вздохом буркнул Харон. — Если вручить тебе тряпку, то вполне сойдешь. Вообще-то, ты тоже всей этой пылью дышишь, так что нечего тут упираться. Как они до этого дошли? Она была импульсивной дурной девицей, нанимателем, он — ее угрюмым телохранителем, наемником. А теперь она стоит в позе оратора, в трусах и футболке с надписью «Герой» на груди и рассуждает о надобности уборки. Безумие. Она творит безрассудные вещи, а он пытается втолковать ей, что не стоит этого делать. Он, черт возьми, уже столько нервов на это угрохал. И она слушает его, иногда даже пытается советоваться. Только получается не очень. Она штопает его одежду, а он помогает ей наводить чистоту в номере. В их номере. Она пристегивает к его куртке наплечники, а он готовит для нее завтрак, заливая холодной водой пюре быстрого приготовления. Она вываливает на него свои проблемы, свои пустяковые проблемы, а он ей сочувствует. Как, черт подери, они до этого дошли?