Like nobody...

Они всегда были вместе. До мутации, после неё… Они вместе переживали все трудности, которые уготовила им судьба, но никто из них толком друг друга не знал. Панки были семьёй. Они любили друг друга больше жизни, завтракали, обедали и ужинали за одним столом, смотрели фильмы вместе, а о бесконечных вылазках, которые превращали их в безжалостную команду преступников, уж и говорить нечего. Каждый из них понимал другого с полуслова, с полу звука, со взгляда… Они умели безоговорочно доверять друг другу, прощать самые жестокие поступки, предугадывать мысли. Но ни один из них не мог сказать, что твориться в душе его брата.

***

Свифт. Братья не понимали, что с ним происходит. И хотя Ребел был близок к нему, он тоже не мог ответить на этот вопрос. Свифт скрытный. Хотя на первый взгляд о нем такого не скажешь. Дома панки часто могли увидеть, как лидер надувается из-за пустяка, смеётся над собственной шуткой, ноет про скуку, подшучивает над братьями и носиться по квартире от их «кары». Они видели как он по-настоящему напуган и трясётся, забившись в угол. Панки стали считать его ребёнком из-за этого поведения. Теперь клептоман совмещал в себе две роли: во время «работы» он был старшим, безоговорочным лидером, который знал, что все под его контролем, а дома он казался самым младшим из них. Часто он вёл себя как пятилетний мальчишка. Пятилетний мальчишка, который бухает как свинья… Ребел часто думал, когда именно его брат так изменился. Свифт всегда был глупым, как считал мастер ближнего боя, но владелец чёрной катаны никогда не вёл себя так. Ребел помнил их детство, то время, когда они с братом были действительно близки. Тогда он знал его, знал, что Свифт изо всех сил старается быть старшим. Но даже тогда, он смог скрыть то, что угнетало его внутри до дрожи в коленях и довело до попытки суицида. Ребел не мог простить себе этого упущения. Он был с ним. Был с ним все время с той злополучной ночи. Ему казалось, что он изучил брата за эти годы, но это было не так… Они все знали, что он боялся грозы. Он боялся сидеть в темноте, когда чертов дождь лупил по окнам, а раскаты грома уже доносились по всему Нью-Йорку. Но не сильный ливень и не оглушающий гром пугали его. Свифт боялся молнии. Это был страх, который сковывал его, делал беспомощным. Братья не вдавались в подробности, ведь многие люди боятся грозы, поэтому они просто старались быть с ним рядом, когда за окном начинало сверкать. Но это не было одним из капризов «большого ребёнка», когда Свифт оставался один в грозу при выключенном свете, порой его сковывало так, что он не мог встать, чтобы включить ночник. Ему в кошмарах часто снилась молния. Она не била в него, не била в кого-то из братьев. Она просто сверкала, заставляя панка просыпаться в холодном поту и уходить на кухню, чтобы закурить и дождаться пробуждения остальных. Он не понимал сам, почему так боиться этого, но и не говорил об этом с братьями. На самом деле гроза напоминала ему тот день, день который навсегда вошёл в память его братьям и навсегда был утерян Свифтом. Тогда было темно. Звёзд и Луны на небе не было видно, была лишь темнота. Именно тогда детская психика прогнулась над натиском взрослых проблем, именно тогда клептоман спрыгнул с крыши склада. Он летел с закрытыми глазами, не хотел видеть как приближается к асфальту… Резкое приземление, боль и белая вспышка в глазах от удара затылком. Он не помнит, что с ним произошло, но помнит, как все тело парализовало, помнит, что он хотел кричать, но не мог. Ему казалось, что он плачет, казалось, что он зовёт на помощь, казалось, что его трясет. В полёте он слышал голос Роуз, который уже не был таким манящим, как во снах, которые мучали его. Он больше не хотел страдать, но было больно. Несколько сломанных костей и сильный удар по внутренним органам заставляли его испытывать адские муки. Ему было страшно… Страшно, пока он не почувствовал, как кто-то берет его на руки, прижимает к себе и уносит домой, подальше от хриплых, пугающих голосов. Он не помнил того, как пришёл на крышу, он не помнил того, как шагнул за её край, но одно он запомнил навсегда. Вспышка белого света в темноте — первая молния, напугавшая его… Свифт часто пил. Он ходил по клубам, где проводил время с людьми, рискуя собственной жизнью. Этого неодобряли ни Ребел, ни Гоуст, ни М.С. Глядя, но то, как брат рискует быть пойманным учеными из-за того, что он, видите ли, «умеет жить», даже младшему из панков иногда хотелось взять ремень и объяснить клептоману, что это того не стоит. Гоуст, видя то, в каком состоянии возвращается Свифт домой, (а иногда и не возвращается) тоже хотел поговорить с ним (несмотря на свою молчаливую натуру), объясняя, что он ведёт себя мерзко и глупо. Но они были младшими в семье, и по понятным причинам Свифт их слушать не собирался, только разозлился бы ещё больше, а это привело бы к ужасным последствиям для них всех. Поэтому им приходилось молчать, засунув своё мнение куда подальше и выпустив пар в зале или с помощью стрельбы. Ребел тоже долго молчал, (хотя может показаться, что это не так), но его терпению тоже приходил конец. Он знал, что, откровенно говоря, Свифт вертел его мнение по этому вопросу. Старший был весьма эгоистичным, самоуверенным и наглым. Но когда его находили пьяным, валяющимся в туалете клуба, не в состоянии идти, вот тогда Реб был готов придушить его. На утро была истерика. Но она, как правило, тоже начиналась не с пустого места. Ребел пытался воспитывать брата, хотя знал, что это бесполезно. Клептоман болезненно реагировал на ущемление свободы, однако только к словам Реба он и прислушивался. Это была привилегия краснобанданного бандита — только он мог немного усмирить старшего. Ребел часто вёл себя со Свифтом как со своим сыном. Он знал, что угрожать ему было бесполезно, ведь он нарывистый, даже больше Реба. Выведет из себя — получит, а толку? Ничего не измениться, только на зло будет делать. Поэтому панк скорее сажал под домашний арест, лишал любимой еды, забирал на время какие-то вещи, которые клептоман любил, но даже на это Свифт реагировал остро. Он запирался в своей комнате и не выходил оттуда сутками. «Как ребёнок…»-думал мастер ближнего боя, когда очередной раз стучал в закрытую дверь с подносом еды. Они все не знали, что Свифт не может по-другому. Его постоянно мучали мысли о прошлом, мучали кошмары о смерти его братьев, наверное ему нужно было поговорить об этом с Леонардо, который в своё время тоже испытывал подобное. Но клептоману было не с кем поговорить об этом. Его братья знали о «плохих снах», но не могли ничего сделать, кроме как утешать его тем, что они рядом и живы. Но это не избавляло его от страхов, а только ослабляло их на мгновение. Когда Свифт напивался в клубе, когда он целую ночь двигался, а владел он своим телом искусно, когда за ночь он мог перетрахаться с тремя-двумя шлюхами, тогда он мог спать целые сутки в прекрасном забытие. Он приносил своё здоровье в жертву Морфею, чтобы тот благородно разрешил ему провести ночь, а то и две, без мучительных терзаний собственного разума. Поэтому Свифт пробовал все. Он курил, потому что это круто, а много курил, потому что это дурманило рассудок. Он напивался в стельку, мешая дорогую выпивку и паленую водку, чтобы заставить организм думать только о тошноте. Иногда он даже принимал наркотики, но серьезными не увлекался. Пару раз он пробовал героин, но его братья узнали об этом. Ему устроили псевдо-передоз. Гоуст подсыпал вещество, введя в кровь которое, клептоман лежал с приступом лихорадки целую неделю. Это сработало, Свифт стал избегать героина и кокса до момента, когда стал «авиатором». «Работа маклера» тесно связывала его с наркотой, но он ничего не принимал. Клептоман часто уходил в себя. То, каким он был на самом деле, не нравилось ему самому. Поэтому он часто включал клоуна, когда был с братьями. Свифт умел наслаждаться жизнью, наверное как и многие, кто однажды её чуть не лишился. Он был единственный, чьи сексуальные связи были настолько частыми. Он не думал о последствиях , просто трахался, ведь это приятно. Он любил смотреть в небо, там он видел что-то пугающее и что-то манящее. Он любил танцевать, веселя этим своих братье. Он любил себя, любил смотреть как он двигается, любил слушать свой голос, который умел вызывать мурашки от одного только слова, он мог красоваться перед зеркалом часами, наслаждаясь своей формой. Да уж… Он был в отличной форме. Он любил доставлять себе удовольствие и часто проводил время за мастурбацией или самомассажем. Но одновременно, он ненавидел себя больше всех на свете. Считал, что он «камень на шее» своих братьев. И когда настоящий Свифт побеждал и вырывался из-под змеиной маски лофта, он задавал братьям вопросы, которые ставили их в тупик только тем, как он вообще мог допустить такое. Клептоман ни с кем не говорил об этом, но он хотел любви. Нет, конечно про это светлое чувство он глагольствовал много, но никогда не говорил, что хочет принадлежать кому-то. И он не имел ввиду извращения, где власть переходит от партнера к партнеру, он имел ввиду то, когда тебе прилюдно говорят одеть шапку, потому что на улице прохладно, а ты делаешь это сразу, ведь вы с этим человеком/мутантом вместе. Ты его, и он не допустит, чтобы ты заболел. Он хотел этой заботы от своего возлюбленного/ной, когда та/тот появится. У Свифта было ещё много секретов от братьев, которые он не афишировал, но только потому, что любит их, знает, что они не смогут помочь, а лишь загрузятся проблемами, которых у них самих целая куча.