Days Gone Bye

      Каждую ночь он охраняет его слабый сон, вслушиваясь в беспокойное, сиплое дыхание, и только в эти моменты позволяет себе касаться липкой, горячей кожи лба, опаляющей губы с той же жестокой мощью, что и прогрессирующая болезнь крадёт жизнь Итачи. Его бледное лицо, иссушенное страданием и измождённое тяжким бременем, осунулось, стало ещё белее, матовее, на какой-то шаг ближе к пропасти; скулы, когда-то оттачивающие и без того филигранно вылепленную внешность, обострились, впились в нежную кожу щёк. И только в поблёкших, из гипнотически чёрных превратившихся в разбавленные чернила глазах ещё теплится намёк на жизнь. Скованный, почти убитый контрольным выстрелом в голову, но существующий. Заставляющий Саске просыпаться среди ночи и судорожно искать глазами вздымающийся силуэт брата.       Иногда ему кажется, что Итачи больше не дышит. Эта незатейливая мысль преследует его изо дня в день, лишая сновидений, и толкает в такую естественную пропасть паранойи. И каждую ночь, когда они лежат друг к другу так близко, почти вплотную, Саске боится засыпать, потому что утром, может статься, он проснётся, а Итачи — нет. Потому что Итачи умирает. Умирает долго и мучительно, задыхается от агонии и конвульсивной боли по всему телу и тем не менее настойчиво продолжает вставать по утрам, чтобы обколоться медикаментами и сыграть в покер со смертью в очередной раз. Саске не дурак, конечно, он понимает, что, как бы счастливо ни улыбался его брат, скоро этим страданиям придёт конец. Итачи не дотянет до своего дня рождения. Он давно перестал мечтать, что они отпразднуют его, Саске, двадцатилетие. И впору бы перестать питать лживые надежды, молиться на таблетки и врачей, оттягивающих скорую кончину, смириться с неизбежным. Когда-нибудь Итачи уйдёт от него. Если не сегодня, то обязательно завтра, и вмешаться в злые игры судьбы невозможно. Они оба понимают это, но воспринимают по-разному.       Саске знает, что если бы не он и их общее настоящее, Итачи бы давно покончил с этим: ушёл из жизни тихо, под чутким руководством докторов и громкие всхлипы матери. Непременно в кругу семьи и близких друзей. Это было бы осознанное решение и даже, наверное, правильное. Перед тем, как уснуть окончательно, он наверняка смотрел бы на Саске, мягко улыбался и был счастлив, что перестал истязать родных своим навязчивым присутствием. Его бы кремировали без лишнего шума и возни, высекли имя на стандартной надгробной плите и выделили маленький участок на храмовом кладбище, чтобы только было куда приходить. Сам бы Итачи умер в тесной палате, набитой упаковками из-под не выпитого сока и толпой скорбящих людей, и жил только в воспоминаниях тех, кого любил. Постепенно его образ выветрился бы из их памяти, и каждый раз они бы с ужасом кидались к фотоальбомам, чтобы восполнить этот важный пробел, убедиться в чарующей темноте его глаз и блестящем шёлке волос. Никакого беспокойства, всё тихо и естественно.       Только в их жизни случилось то, что они объяснить не могли, но после Саске никогда не расставался с братом. В конце концов, они — две изломанные души, так жестоко разделённые пополам и так отчаянно цепляющиеся друг за друга. Братья. Влюблённые. Отчаявшиеся. Да плевать, список бесконечен, а итог один — жизнь покидает Итачи по крупицам, секунда за другой. Медленно, но ощутимо. И самое страшное даже не то, что любовь Саске так велика и безгранична и он не знает, что с ней делать и как с этим жить, сколько неготовность отпустить Итачи и освободить от собственного плодящегося эгоизма. Он не готов потерять его по-настоящему. От этого Саске сам страдает не меньше. Молча, крепко стиснув зубы и сжав кулаки до белых костяшек — только бы Итачи не видел полную гамму его растоптанных чувств.       За несколько дней до весны у Итачи отказывают ноги. Он и раньше ковылял с огромным трудом, надрывался до изнеможения, но упорно ходил по дому два часа в день. Это была его прихоть и, может быть, привычка, а сейчас даже под убойной дозой седативов он не способен заставить себя подняться. Саске это пугает, он не может рассеять волнение и спрятать страх, потому что пока Итачи передвигался самостоятельно, они знали: смерть далеко, ещё не поработила его полностью. У них было время. Больше нет.       Однажды он возвращается домой поздно вечером, уставший и мрачный. Дерьмовое предчувствие клубится где-то в области солнечного сплетения, лишая его возможности размышлять здраво. Набитые пакеты, наспех собранные в соседнем супермаркете, ломятся под тяжким грузом продуктов. Он сбивает хрусткий снег с подошвы ботинок, прежде чем нырнуть в прихожую, и проворно стягивает с себя верхнюю одежду. В последнее время вся его жизнь происходит в спешке, в голой потребности успеть до того, как Итачи вздохнёт в последний раз. Это не мешает, просто здорово встряхивает привычный образ жизни. Разувшись, Саске на цыпочках, чтобы не разбудить брата, пробирается в кухню, поглощённую пыльной темнотой, и замирает на пороге: тонкий и почти что призрачный силуэт Итачи мерцает на фоне распахнутого окна. В комнате холодно и снежно.       «Где мама?» — первое, что он хочет спросить. Злость, медленно мешающаяся с усталостью последних дней, даёт знать о себе тут же, больно бьёт по вискам и сердцу. Но он не успевает заговорить.       — Саске, — тихое, почти бесшумное колебание воздуха — это даже не голос. Лишь намёк на былой баритон. — Я отправил её спать.       Пара секунд, чтобы до него дошёл весь смысл брошенных слов. Пара секунд, чтобы Итачи с усилием подтянулся и зажёг настольную лампу, мягким сиянием озарившую кухонный сет. Его худое, уставшее лицо выделяется на фоне блестящих снежинок, медленно опускающихся на подоконник в неровном свете фонарей, и Саске с извращённым восхищением осознаёт, насколько прекрасен его брат. Опустив пакеты на стол, он в немом вожделении садится перед Итачи, чтобы медленно, ужасно медленно и испытующе для них обоих прикоснуться ледяными губами к тёплым устам брата. По-настоящему, до асфиксии и боли в лёгких они не целовались так долго, что он почти забыл, каково это — терять сознание от переполняющих его чувств. Всё это время он до чёртиков боялся сжигающей изнутри страсти, неподконтрольной и убийственной, готовой сломать Итачи от напора этой странной, всепоглощающей тьмы Саске. Поэтому прикосновение получается чересчур осторожным и хрупким, словно Саске боится надавить и испортить долгожданный момент. Итачи, конечно же, не сопротивляется. Вместо этого ласково гладит Саске по голове, ослабшими руками пытается прижать его ещё сильнее, ещё ближе, чтобы вплавиться, впечататься, впиться в него окончательно и не отпускать уже никогда. Наверное, поэтому поцелуй выходит каким-то голодным, изматывающим братьев в полной мере. Наверное, поэтому они не отпускают друг друга до тех пор, пока солёные слёзы Саске не оседают на сплетённых языках. Он плачет навзрыд, с надломленным отзвуком истерики, вцепившись в чёрную футболку Итачи. Гладкая ткань мнётся под треморными пальцами, сушит его слёзы мягким касанием хлопка. На следующий день вокруг глаз наверняка появятся уродливые синяки, но ему плевать. Самое главное — это дрожащие руки Итачи, обнимающие его за шею и нежно баюкающие на своих коленях. Спустя мгновение он отстраняется, закрывает Итачи глаза, поцеловав трепещущие веки, и, крепко держа его за руку, усаживается рядом, меланхолично изучая потолок до зиждущегося рассвета.       Стоит середина апреля. Идёт на редкость сильный снегопад, и Саске впервые думает, что это — для них.