Days Gone Bye

      Саске вырос.       Итачи понимает это за обедом, в полдень, когда жара переваливает за отметку 40 и его младший брат, томимый раскалёнными солнечными лучами, скидывает мешающую чёлку со лба кратким движением головы. В это ясное мгновение Итачи замирает, вздрагивает, не поспевая и не пытаясь догнать реакцию тела на то, что мозг уже успел принять и поставить фактом — осознание приходит к нему позже, когда Саске, почувствовав на себе пристальный взгляд, отрывается от скромной трапезы и, не дожевав, так же замирает, встречаясь с Итачи глазами.       — Брат? — Саске смотрит на него насуплено, чуть недоумённо, и даже в этом сквозит присутствие чего-то чуждого. Взрослого. Он медленно откладывают пиалу с рисом, хмурится, когда в чахлом саду дворовые коты сносят таз с грязным оружием, но Итачи никак не реагирует и Саске не смеет заговорить — лишь зрачки начинают блестеть от зарождающегося волнения. Итачи смотрит в его лицо со спокойным ужасом, изучает каждую складку и родинки вдоль правой скулы, бросает цепкий взгляд на мокрые от пота волосы (лето стоит удушающее, дышать мешает плотный жар в воздухе) и вновь заглядывает в глаза: выражение Саске совершенно привычное, а лицо другое.       Итачи не понимает, что происходит. Одно мгновение назад Саске тепло улыбался ему, рассказывая что-то о Сакуре, и речь его была удивительно ровной, без характерных ноток ледяного равнодушия — высокомерного, как думают окружающие, охранительного, как знает сам Итачи. Он улыбался ему в ответ, потому что хорошее настроение Саске всегда делало его счастливым: в редкие дни, когда его брата не терзали наносные думы, он любил говорить с ним и чувствовать, как весь мир за стенами их дома растворяется в сущей бессмыслице. А после его внутренняя радость вдруг истёрлась, пока не исчезла вовсе. И Итачи замер. Потому что Саске изменился. Вчера во время спарринга он был точно таким же и всё же — мимолётно другим.       Ребёнком.       Саске, подавшись вперёд и опустив свою ладонь на руку Итачи, застывшую над столешницей, вновь обращается к нему. Тот, вздрогнув, вдруг механически мотает головой и нехотя поднимает упавшие палочки. На их пантомиму уходит всего пара минут, а ему чудится, что мисо-суп успел остыть и покрыться плотной жирной коркой. Доедают они в абсолютной тишине, перестукиванием столовых приборов сопровождая умирающее втуне настроение.       Итачи наблюдает за ним всю последующую неделю: изучает, принюхивается, пытается понять, что же могло измениться за одну миллисекунду, куда мог спрятаться мальчишка, которого он выходил. Он смотрит, как этот взрослый Саске тренируется на заднем дворе, и ему кажется, будто в отблеске катаны мерцает потаённая угроза. Итачи ничего не может поделать: он любуется выверенными движениями и точностью ударов, он смотрит, как знойный пот стекает по рельефу спины и исчезает за кромкой штанов, как сила перекатывается по окрепшим мышцам, и находит это потрясающим. Он не помнит, чтобы Саске был так техничен, не может вытащить из скученных нейронов мозга тот день, когда Саске освоил тайдзюцу в этой совершенной манере. Он смотрит на него — впервые настолько внимательно, — и в груди Итачи бурлит то немногое, что он ещё способен ощутить: гордость. С улыбкой наблюдая за тем, как его младший брат насквозь протыкает рабочий манекен где-то в области сердца, как от силы удара соломенная голова, покачнувшись, летит вниз, Итачи вдруг думает, не зацикливаясь на ощущениях, что они с чучелом в чём-то похожи. Он тоже совершенно не чувствует собственной головы на плечах.       Когда всё заканчивается, Саске подходит к нему, на секунду загораживая солнечный свет, точно маленькое затмение; в это мгновение его фигуру касаются тени — они обволакивают всё, кроме лица, которое выделяется на фоне неба, как на камерном портрете. Итачи сглатывает, Саске присаживается рядом. Пот блестит на его загоревшей шее, а колючие зрачки будто растворяются в кромешной темноте глаз; он сутулится и медленно вытирает горящее усталостью тело хлопковым полотенцем.       Итачи хочет что-то сказать — похвалить, наверное, но Саске перебивает его:       — Ты изменился.       — Правда? — слово срывается с языка слишком быстро, чтобы Итачи сумел выдумать нечто внятное в ответ. Он чувствует, что между ними теперь что-то точно убито, но не умеет облечь такое в слова. Итачи вздыхает, как будто бы от усталости, и думает о том, как странно его тело выражает страх.       — Дай знать, если дело во мне, — Саске встаёт с расшатанной древесины их тесного крыльца столь же сдержанно, как и приземлился, и исчезает в тишине дома; Итачи, оставшийся наедине с чувством глухой тошноты, смотрит за тем, как солнце, истекая кровью на горизонте, плашмя летит на землю.       Итачи кажется: всё на свете уже знает, что дело в нём самом.       Позже ему становится стыдно. Ему стыдно, когда он просыпается среди ночи и закусывает край подушки, чтобы не кричать в голос от пробирающего ужаса, и это неизбежное понимание убивает в нём всякое душевное равновесие. Потому что Итачи наконец-то принимает это. Потому что Итачи больше не может отрицать и насиловать правду: новый Саске его возбуждает. Он действует на него так сильно, точно всю жизнь изучал слабости Итачи, точно он был создан, чтобы мучить его.       Проходят дни, недели, месяцы, а Итачи не может ужиться с этой мыслью. Это ужасно. Это худшее, что могло взбрести ему в голову. Он старается не оставаться наедине с внутренними демонами (Итачи знает — и эта мысль неотступно сидит внутри: ему хватит пары секунд, чтобы дойти до крайней степени отвращения к себе), но ещё больше он стремится избегать общества Саске. Тот сопротивляется со всей своей новой, взрослой силой, словно от внимания Итачи зависит его жизнь, на каждое «в другой раз» реагирует остро, как от пощёчины, и пенится молча, без детских истерик и капризно вздёрнутых губ.       Саске вырос. Боже, он действительно вырос. Его не запугать сказками о Тэнгу и Каппу, не заставить есть натто только потому, что так нужно, не присмирить щелчком в лоб и кроткой улыбкой. Нет. Уже нет.       Когда тени голых, мёртвых деревьев рассекают бесприютное небо нового дня — после той ноябрьской ночи, что нельзя запить снотворным, — Итачи пытается и не может вспомнить себя в возрасте Саске. О чём он думал? О чём мечтал? Где обнаруживал себя в сумерки и как встречал рассветы? Ему 22, и кажется, всю осознанную жизнь он мечтал только о том, чтобы Саске вырос лучшим человеком, чем он сам. В какой-то момент это осознание обретает новый, зловещий смысл, и тогда Итачи, скривившись, сдавленно плачет в подушку.       Когда он получает ранение и не может передвигаться самостоятельно, Саске помогает ему ковылять до ванной, и в момент, когда тот прижимает его к своей сильной груди, Итачи кажется, что в этом есть что-то интимное. Он знает: в этом нет ничего интимного.       Позже он сидит на голом кафеле ванной комнаты; засохшая полоса рвоты тонкой струйкой замерла на подбородке. На языке жжённый привкус кислоты и слёз мешается с остатками ужина, которым он давился из уважения. Рядом беспощадно и гулко стучит душ, вся горячая вода давно вытекла и осела на стекле паровым узором. Итачи смотрит на душевую кабину и не видит собственного отражения — так даже лучше, не нужно будет сблёвывать ненависть к себе при виде этого холодного, подлого лица.       — Брат? — голос Саске, приглушенный потоком бьющей воды, доносится точно издалека, будто из другой комнаты. Ручка двери вздрагивает, поддаваясь, но он не решается войти. — Всё в порядке? Тебе нужна помощь?       Итачи, сглатывая наступающий ком рыданий, молча встаёт и выключает кран. Останавливается у запотевшего зеркала и смотрит в глаза своему отражению. Превозмогая боль и не дыша, говорит:       — Да, Саске, я сейчас.       В коридоре шаги брата уводят его на кухню.       Итачи, закрыв глаза, опирается о раковину. Пытается выровнять сбитое дыхание, как во время медитации: глубокий вдох и выдох на «три». Вот так. Между рёбер пылко стучит сердце, большое и отвратительное, стучит, не зная стыда, а за стеной сбитый с толку Саске пытается понять, что сделал не так на этот раз. Наконец Итачи отстраняется и щурится от рези в веках — шаринган цвета киновари смотрит на него изучающе, будто на допросе, но вот он видит, как эти глаза медленно кивают ему в ответ, и Итачи выходит из комнаты.       Он никогда не прикоснётся к Саске с подтекстом, не позволит себе пригласить его к чему-то большему, чем объятие перед сном. Он никогда не даст ему понять.       Никогда.       Никогда.       Никогда.       Это и значит — быть шиноби.       Это и значит — быть старшим братом.