Яд в шоколадной глазури

Чон стоит, прислонившись к своей машине, и крутит в руках игрушечные наручники. Его команда, включая Чимина, уже пришла в себя и теперь разминала кости. Оказалось, их всех усыпили чем-то вроде дротиков, какими усыпляют животных. Действие снотворного продолжительностью всего в полчаса никаких последствий не оставляло. Видимо, парень был далеко не один, он знал о полицейских. Знал о Чонгуке. И Чон до сих пор ещё не мог полностью принять случившееся. Поверить в то, что это тот самый Тэ. Ведь Тэхён погиб, как такое могло быть? Наверняка, есть какой-то другой логический ответ. Какой-то другой. Пока для Чона недосягаемый. В деле Чонгук написал, что упустил преступника и не смог его разглядеть. Преступник знал о группе захвата. Никто ничего странного не заметил и только Чимин, потирающий шею, смотрел с каким-то недоверием. Он слишком хорошо его знал. Пак явился к нему на следующее утро. Закрыл дверь и сел напротив невыспавшегося Чонгука, еле успевшего спрятать наручники в закрывающемся ящике стола.  — Что случилось, Чонгук? Почему ты написал, что не разглядел парня, он ведь стоял прямо напротив тебя, ты мог описать его приметы, хотя бы рост. В чём дело? — не стал ходить вокруг да около Пак.  — Его рост ничего по делу не даст, а всё остальное скрывала мешковатая одежда и огромной капюшон, ты тоже всё это видел. Он знал о нас и подготовился. Возможно, он знал даже о Хосоке и специально назначил встречу на кладбище, — как можно более спокойно, не глядя в глаза друга, ответил Чон.  — Ты что-то не договариваешь, я точно это знаю. Чёрт побери, Чонгук, мы знаем друг друга с самого детства, расскажи, что между вами произошло? И что за игрушечные наручники с пистолетом ты скрываешь в том закрывающемся отделе стола? — Гук даже не удивился, от Чимина ничего нельзя было скрыть.  — Ты не поверишь, — вздыхает и сдается Гук. Чимин единственный, кому он может доверять безоговорочно, и нет смысла скрывать от него случившееся. Тем не менее, прежде чем начать свои откровения, Чон предварительно бросает внимательный взгляд на дверь. Кажется, Пак хорошо её закрыл. Затем Чон выкладывает на стол те самые наручники и пистолет. — Это детский набор, возможно, ты даже видел его у меня в детстве.  — Даже если и видел, если честно, уже не помню, — потирая потрёпанные наручники, отвечает Чим, — но что в них такого, зачем ты хранишь их в закрытом ящике?  — Тогда, когда мы виделись с Тэ в последний раз... Я не рассказывал тебе, но тогда он обиделся на меня и забрал наручники из этого набора с собой. Эти наручники, Чимин, — указывая на вещь в чужих руках, — а вчера, тот парень отдал их мне и сказал то, что знали только я и Тэ. И теперь скажи мне, Чимин, я по-твоему должен был вписать это в дело? И как бы это звучало, что-то вроде "кажется тот «Хищник», которого мы пытаемся поймать - мой старый друг. Но вот проблема: мы давно с ним не виделись. Почему? Ну, просто он вроде как не при делах земных последние шестнадцать лет. А тут, вдруг, кажется, вернулся. Да, я знаю, как это звучит, я тоже удивлен"? — крутит пальцем у виска Чонгук. Пак удивленно застывает, бросая на него недоумённый взгляд.  — Но, Чонгук, может он как-то узнал, или являлся другом Тэ, о котором мы не знали, но он ему тогда всё рассказал. Ведь этого не может быть. То есть, ведь, Тэхён умер... — говорит он дрогнувшим голосом и резко замолкает. Чонгук поднимает на него тяжёлый взгляд. Умер. Чонгук ненавидит это слово. Умер. Никто, знающий Чона в его отделе, не говорит — умер. Говорят - отошёл, откинулся, летальный исход. Но только не это проклятое слово — умер. И Чимин тоже об этом знает, прекрасно знает, именно потому теперь тушуется и не знает, куда деть руки и глаза.  — Пошёл вон, — цедит Чон через минуту.  — Извини, — Чимин не находит, что ещё ему добавить. Они обязательно продолжат этот разговор, но только когда Чон успокоится. Он сам его позовёт, Пак это знает. А сейчас парень встаёт и тихо покидает кабинет друга. Чон откидывается на спинку рабочего кресла и тут вспоминает о бумажке, что тот парень засунул ему в карман, прежде чем уйти. Прежде чем Чон тупанул и дал ему сбежать. Да какой там, можно сказать, даже заставил того убежать. Достаёт её и быстро пробегается по ней глазами. "Галерея «Хану». Четверг. В три", — гласит надпись. Чон ни разу не слышал о галерее с таким названием и не то, чтобы он был заядлым любителем искусства, но, тем не менее, время от времени, посещал подобные места. Они помогали ему расслабиться. Люди, кажется, ещё называли это вдохновением. То, что Чон ощущал после посещения подобных мест, тоже было чем-то вроде вдохновения. Вдохновение на продолжение работы. Чон вбил название галереи в поисковик и тут же понял, почему ни разу о ней не слышал. Эта небольшая галерея находилась за городом и не являлась таким уж посещаемым местом. Открыта-то она была, но только по вторникам и четвергам. Висели там и те самые картины некого «Хану», вроде как местного художника или кого-то в этом духе. Возможно, это была ещё одна ловушка, и парень специально заманивал полицейского на окраину. Но если бы он хотел, мог бы убить или изувечить его ещё тогда, на кладбище. Нет, он этого не сделал. Чону всё ещё трудно было поверить, что тот парень - Тэхён. Слишком трудно даже не смотря на его слова и те наручники. Могло же оказаться, что Пак прав и это просто некий друг Тэ из детства, о котором они ничего не знали, а Ким всё ему в тайне рассказывал. Хотя такое тоже было бы фантастикой. Чон постоянно был с ним тогда, если не он, то Чимин, да и других ребят из поселка они слишком хорошо знали. Не мог это быть кто-то незнакомый, но при этом такой близкий Тэ. Близкий настолько, чтобы о каждом сказанном слове ему рассказывать. Бред какой-то. Поэтому Чон твёрдо решил сам во всем разобраться и пойти на встречу один, в назначенное место и в назначенный час. Он должен был узнать, кто это и чего тот хочет. И если это… Нет, пока Гук не должен был думать об этом. Легче было поверить в призрака, чем в то, что Тэхён жив и решил явить себя перед Чоном. С какой, спрашивается, радости? Через шестнадцать-то лет? В четверг Чонгук, как и было назначено, подъехал к старой галерее, больше напоминающей старинный дом с таким же старым охранником, и, видимо, владельцем в одном лице, при входе. Как бы там ни было снаружи, внутри царил порядок и чистота, чувствовался даже свой отличительный вкус. Внутри, как и ожидалось, из посетителей никого ещё не было. Чон прошёл первую комнату быстро, лишь мельком глядя на картины, сейчас ему было не до их лицезрения. Нужно было найти его. И вот, наконец, парень прошёл во вторую комнату и замер. Напротив большой картины, посреди той самой комнаты, стоял худощавый парень. Теперь на нём не было капюшона, было светло и можно было разглядеть каждую чёрточку. Каждую, чёрт подери, чёрточку знакомого с детства профиля. Знакомого лица. Те же большие уши, за которые Чон постоянно дразнил мальчишку в детстве. Гук подошел ближе, вставая рядом. Та же родинка на кончике носа. Длинная шея. Парень похорошел, возмужал за все эти годы. Вот только, если раньше его глаза сверкали жизнерадостностью и просто глядя на них хотелось улыбаться, то сейчас, они отдавали чем-то пугающим. Холодным. Чем-то ранее Чону незнакомым. И не сказать, что этого нельзя было не понять. Ведь кто знает, что с ним происходило все эти годы, правда? Сейчас для Чона было важнее другое. Само понятие. "Жив". Не видение. Не призрак. Настоящий, живой человек. Тэхён. Тот самый Тэхён. Полицейский просто стоял и смотрел на него, не в силах оторвать глаз, в то время как сам парень неотрывно разглядывал картину перед собой.  — Красиво, правда? — говорит вдруг Ким, имея ввиду картину. "Да, очень даже", - не смотря на неё, хочет ответить Чон. Но вдруг, словно опомнившись, тоже обращает внимание на картину перед собой. И правда красиво, но как-то одиноко. Там на полотне мальчик шагает по рельсам, раскинув в стороны руки. Вокруг него заброшенные вагоны, а впереди бесконечные рельсы. Его худая спина кажется расслабленной, а его лица нам никогда не увидеть. Кажется, он не против шагать по тем рельсам, по некой нарисованной вечности.  — Интересно, — вместо этого «красиво» или просто «да», отвечает Чон.  — Думаю, спрашивать, как ты поживаешь, глупо: и так видно, что неплохо. А ты, наверно, сейчас спросишь меня, как это так получилось, что я жив, да? — Чон не знает, что на это ответит, ведь так оно и есть, и потому просто кивает. Он о многом хочет расспросить. Но вот она возможность, а он не знает как. С чего начать? Уместны ли те или иные вопросы?  — И правда, как так получилось, что я до сих пор жив? — не давая никаких точных ответов, спрашивает он словно и не о себе.  — Почему только сейчас? — вместо тысячи вопросов вдруг спрашивает Чонгук. Парень усмехается. Поворачивается к Чону лицом и заглядывает в его тёмные глаза.  — Ты сам вышел на меня, Гуки. Сам меня нашел. А я лишь поздоровался и вот, смотри: мы уже болтаем в забытой всеми галерее за городом. Забавно, правда? — Гук удивлён манерой его речи. Вечное увиливание, видимо, в стиле этого Тэ. А кто, к слову, этот Тэ? Или, можно сказать, «Саламандра», «Хищник». Кто он, из всех них, настоящий?  — Наручники, — напоминает Чон, имея в виду, что не просто так же он их притащил. Значит знал, что Гук будет в тот день на кладбище. Он знал, а Чон и в мыслях не допускал возможности того, что Тэ мог выжить.  — Ах, ну да, — как-то наигранно весело, выдаёт на это старый друг, — мой талисман, я всегда носил их с собой. А тут ты. Решил, раз так, вернуть владельцу. Ты ведь, вроде как, поймал меня тогда. А вроде как и отпустил. Так что, зря вернул, если подумать, — исказив всё на свой лад, выдаёт Тэ. И улыбается, глядя Чонгуку прямо в глаза. Но эта улыбка. Она не такая как раньше. Похожа, конечно, знакома, но всё равно не та. Что-то в ней треснуто. Словно пережившая столетия старая архитектура. Словно потрёпанная временем вещь. И всё же, хоть так, зато на устах живого человека.  — Ты не можешь быть «Саламандрой», не можешь быть «Хищником», — не отводя взгляда, говорит Гук. Не может. Чон не хочет в это верить. Тем самым «Хищником». Садистом, продавцом наркоты, он просто не может быть. Нет.  — Конечно, нет, — ухмыляется парень, — это и есть я, — добавляет так просто, словно говорит о каком-то бонусе в ранее купленной вещи. — Что, не нравятся мои псевдонимы?  — Почему? — сегодня Чон определённо утратил все свои навыки ведения допроса, в которых он обычно был лучшим. И был бы таким и дальше, но только не с Тэ. Не с тем, по которому так скучал, винил себя и даже представить себе не мог. Он жив. Вот он, стоит напротив и ухмыляется как-то кривовато.  — Ты ведь, вроде, полицейский, может уточнишь? Что "почему"? — Тэхён снова отворачивается к картине, продолжая разглядывать её, как настоящий ценитель.  — Где ты был всё это время? Почему ты стал таким? Кто ты? И ваш дом, почему он тогда сгорел? Что случилось? Твои родите… — Чон не успевает договорить. Тэ прерывает его, поднимая руку, тем самым молча прося его замолчать. Не продолжать дальше.  — Воу-воу, тебя только попроси быть конкретным, я смотрю. Тогда выжил только я, если ты о "живы ли остальные?". Хотя, выжил… Забавное понятие относительно того дня. Относительно будущего после, — изрекает Тэ, обводя взглядом спину мальчишки на картине. И медленно проваливаясь в отрывки не самых лучших воспоминаний, изменивших всю его дальнейшую жизнь.