Стерилизатор

— Мы будем тебя судить. — За что? — За то, что ты живешь. — За это не судят. — За то, что ты живешь, а они нет! — Да кто вы такие?! Что вам нужно, сопляки?! Решили в закон поиграть?! Между прочим, похищение человека — это уголовная статья, и вам придется за это отвечать. И это будет уже не игра, и срок вам светит настоящий, а не игрушечный. — Мы будем тебя судить. Только не по вашим законам, а по своим. И ничего нам за это не будет. — Излишняя самоуверенность. Да будет вам известно, что после суда, как это ни глупо звучит, меня нужно посадить в тюрьму. На много лет. И где вы будете меня держать, интересно? А ведь меня будут искать… И найдут, кстати, очень скоро. Так что все ваши игры совсем ненадолго. — Мы не будем сажать тебя в тюрьму. И даже если тебя будут искать, то все равно не найдут. — Тогда к чему все это если вы не собираетесь меня сажать? Что вообще происходит?! Вы что совсем с ума посходили? — Ты умрешь. Мы приговорили тебя к смертной казни. — К смерти?! Да кого вы можете убить?! Вы… — Тебя. — Послушайте, если это шутка, то давайте доиграем эту комедию и разойдемся по-хорошему. Я обещаю, что не буду заявлять на вас. — Разве так трудно понять? Разве так сложно осмыслить свое положение?! Мы не в театре. И игры здесь нет. Здесь только ты и мы. Твои судьи. Твоя судьба. Твоя последняя нить. И мы оборвем ее. — Ну что ж, хорошо. Тогда к чему суд, если приговор уже вынесен? — Нет. — Но вы, же сами сказали, что убьете меня! Так убивайте! Убивайте!!! И покончим с этим!!! — Не кричи. Никто здесь не произнес ни одного слова о том, что убьет тебя. Убийство — грех, убийца — преступник, а мы не преступники — мы судьи. И ты умрешь только после вынесения приговора. Ясно? — Нет. Раз на то пошло, я имею право на защиту. — Возможно. — И в первую очередь мне должны сказать, в чем меня обвиняют, и за что меня будут судить? — Ты знаешь сам. — Ничего я не знаю. Так за что?  — За детей… — За каких еще детей? Вы несете чушь. Сами-то вы кто? Тебе вот девочка, сколько лет? Ну, никак ни больше восемнадцати. — Я вам не девочка. И речь идет не о моем возрасте, а о вашей жизни. Да, и вообще вы задаете слишком много ненужных и лишних вопросов. — Что-то я не пойму для чего вы притащили меня сюда, если нельзя разговаривать? И скажите, уважаемая, своему помощнику или как там его… конвоиру что ли… Ха! Смех, ей богу… В общем, скажи ему, чтоб убрал пистолет. Вы заковали меня как каторжника, так «пушка» еще зачем? Я и пошевелиться-то не могу, не то чтоб бежать. Просто я вижу, как у него трясутся руки. Не дай Бог, он спустит курок раньше оглашения приговора! Вот тогда вы будете уже не судьями, а убийцами. И все ваши догмы о чести и бесчестии, о добре и зле, все ваши старания пойдут прахом. — Игорь, убери пистолет, но глаз с него не спускай, а то вон как разговорился. Вам что же безразлична ваша судьба? Уж слишком легко вы говорите о собственной смерти. — Что-то я не понимаю… Вы решили принять участие в моей судьбе или решать ее? Неужели вас, маленьких, гнусных ублюдков волнует моя судьба? Никто ничего не успел понять, Игорь, словно вихрь сорвался с места, за секунду преодолев расстояние, в пять метров, от кресла в котором он сидел, до стула с подсудимым — удар, затем еще. Рукоятка пистолета рассекла щеку и уже собралась обрушиться на голову последнего, но окрик Ольги предотвратил этот удар. — Игорь! Ты что сдурел?! Что ты наделал, придурок?!! — А чего он нас ублюдками называет? — протянул Игорь со злобой в голосе.  — Это неважно, как он нас называет, но бить его, мы не имеем права, мы не бандиты. Мы должны узнать от него всю правду, но не таким способом. Отдай мне пистолет! Ольга говорила твердым и жестким голосом, в котором начисто отсутствовали какие-либо эмоции присущие человеку, а тем более девушке. Ее голос был холодным. Обжигающе-ледяным… — Но… — Пистолет! — повторила Ольга. Игорь подошел к столу и, положив на него оружие, вернулся к креслу и плюхнулся в него, всем своим видом выражая протест и недовольство такому повороту событий. Но Ольга была среди них главной, главной во всем, несмотря на то, что была девчонкой. Плюс ко всему она была самой старшей из всех, хотя возраст не имел особого значения, теперь уже многое не имело значения после того, что они сделали, после того, что они пережили. У Ольги, в силу ее характера было больше прав, чем у них у всех вместе взятых. Гнев постепенно проходил и, осознав, что совершил досадную ошибку, поддавшись минутным эмоциям, Игорь отвернулся к окну и делал вид, что с интересом разглядывает там что-то. Его могли исключить за этот проступок, прогнать, а этого он боялся больше всего. Он должен остаться здесь, должен быть рядом с ними, своими друзьями, и закончить начатое дело. Но считаться с его желаниями никто не будет, слишком суровые правила — правила их теперешней жизни, правила пятерых подростков ненужных миру, ненужных никому. И он по собственной глупости чуть не отступил от этих правил, вернее, отступил, но это можно простить. Вот если бы, его не остановил Ольгин окрик, и он разбил бы этой сволочи голову, тогда изгнание было бы неминуемым, хотя и за это свое действие он ответит по всей строгости, Игорь это знал наверняка. Он обернулся и посмотрел на Ольгу, которая взяла пистолет со стола, повертела его в руках и, открыв один из ящиков, швырнула туда оружие, и с грохотом захлопнув его, обвела всех присутствующих недобрым взглядом. — Кто еще хочет показать свою силу? Есть желающие? Все молчали. Никому не хотелось говорить ни одного слова. Просто лишь потому, что за этим могло последовать наказание, придуманное ими самими за каждый серьезный проступок. — Андрей, — Ольга посмотрела на мальчишку стоящего возле двери и выполняющего роль охранника на случай попытки бегства их пленника, — посмотри, что с ним. Мне кажется он без сознания. Андрей отделился от стены и подошел к лежащему на полу мужчине, из разорванной щеки которого сочилась кровь, стекая по подбородку тягучими, сворачивающимися каплями и падала на ковер. Андрей потрогал его за плечо, потормошил и мужчина открыл глаза. — С вами все в порядке? — участливо спросил Андрей, глядя в его мутные глаза. Тот не ответил, а лишь презрительно улыбнулся и отвел взгляд куда-то в сторону. — Его нужно поднять и обработать рану, — сказал Андрей Ольге. — Посади его в кресло. Игорь, помоги ему, — сказала Ольга вперившая взгляд своих карих глаз в Игоря, — только без глупостей. Мальчишки подняли мужчину с пола и усадили его в кресло, кто-то из девчонок принес бинты, йод и теплую воду, Андрей промыл и обработал рану, аккуратно заклеив ее лейкопластырем, сходив на кухню и выбросив испачканные бинты, он вновь занял место у двери. — С вами все в порядке, Валерий Николаевич? — мягко обратилась Ольга к мужчине, сидящему в кресле. — Да пошла ты… — Вас сейчас уведут в вашу комнату, где вы сможете отдохнуть. Я приношу вам свои извинения за несдержанность проявленную одним из нас, этого не должно было произойти и виновный понесет наказание, в этом можете не сомневаться. Завтра, если это будет возможно, вам приведут адвоката, и после этого мы продолжим наш разговор, если нет, то придется вам защищать себя самому. — Адвокат будет из таких же ублюдков как вы? — спросил Валерий Николаевич, оглядывая всю компанию, собравшуюся в комнате. — Нет. Из таких, как вы, — яростно ответила Ольга и кивнула Игорю и Андрею, давая понять, что можно увести пленника. Мальчишки подняли его из кресла и, поддерживая под руки, повели к выходу, так как ноги их узника были крепко связанны веревкой, как путы у лошади, и он передвигался короткими шажками, стараясь не упасть при каждом шаге. У двери он внезапно остановился и, обернувшись, посмотрел ан Ольгу. — Как я понимаю, ты здесь самая главная? — спросил он. — Правильно понимаете, — ответила Ольга. — Тогда у меня просьба. — Излагайте. — Не надо наказывать моего обидчика. Забудьте об этом. — С чего это вдруг такая гуманность? — спросила Ольга. — Вы же ненавидите нас? По-моему, наказание Игоря доставило бы вам удовольствие, хотя вы и не увидите этого, но по крайне мере сознание того, что кому-то из нас будет плохо, должно взбодрить вас. Ведь так? — Не так. Между нами, между тобой и мной, две разных жизни, моя, которую я не выбирал, и твоя, но у тебя есть выбор. Только я силюсь понять, откуда в тебе столько грязи? Столько жестокости? Я бы как-нибудь уложил это в своем мозгу, будь ты мальчишкой, но женщине, девчонке, не могут быть присущи такие качества, которые ты выказываешь. И все, что ты говоришь, ты говоришь от себя, не от меня, значит, от наказания этого пацана зависит твое удовольствие, а не мое — вот где главный козырь, как бы ты не старалась показать обратную сторону. Ну что же, я изложил свою просьбу, но кто я — пленник, а ты главный козырь, если отказываешь в моей просьбе, тогда накажи его — получи свое удовольствие. Но я лично этого не желаю. Пошли, — обратился он к своим конвоирам, голосом, в котором слышался приказ. — Стой! Пленник и Игорь с Андреем обернулись, посмотрев на Ольгу ожидая какого-нибудь подвоха с ее стороны. — Что еще? — спросил Валерий Николаевич, хмурясь и еле держась на ногах. Было заметно, что он очень сильно устал от всего произошедшего, и ему хотелось поскорее уйти, хоть в камеру, хоть на северный полюс, хоть в ад, лишь бы не видеть никого. — У меня изменились планы, — сказала Ольга, хитро улыбнувшись. — Суда завтра не будет, откладываем на неопределенный срок. И советую вам основательно подготовиться, Валерий Николаевич. Очень основательно. — Зачем мне все это? Делайте что хотите. Мне наплевать. — И напрасно. Мы не будем судить вас единолично — наше заседание будет доступно всему миру. — Что?! — Да, да. Всему миру. Мы перекроем все каналы и будем вести прямую трансляцию по телевидению. Я хочу, чтобы об этом узнали все и увидели лицо убийцы детей, которому все сошло с рук. И наплевать, что будет потом! Виновный будет наказан на глазах у всего мира. И никто не помешает мне сделать это. Лицо Ольги пылало, но было непонятно, то ли от ненависти, которая прорвалась сквозь маску хладнокровия, то ли от предвкушения предстоящего, ей же придуманного шоу. Шоу смерти… — Сумасшедшая! — прошипел Валерий Николаевич. — Кретинка! Да ты же погубишь… Ольга оборвала его на полуслове. — Все. Идите. Я устала от ваших оскорблений. И будьте готовы — через неделю, а может и раньше суд состоится, надеюсь, что вы сумеете умереть как настоящий мужчина, не опозорившись в глазах миллионов людей. Она махнула рукой, и Андрей с Игорем вывели Валерия Николаевича за дверь, и повели его в комнату — камеру, из которой убежать в его положении было так же сложно, как убедить Ольгу отпустить его на все четыре стороны. — Что ты задумала, Оля? — тихо спросила Катя, девочка шестнадцати лет, которой, несмотря на ее настоящий возраст можно было дать не больше двенадцати, максимум тринадцати лет. Невысокого роста, хрупкая, с коротко стриженными каштановыми волосами и чуть припухшими губами на скуластом лице. — Я хочу идти до конца, Катя, — ответила Ольга. — Я не могу оставить сейчас все как есть. И поэтому мне пришла в голову мысль показать это все по телевидению. Да, изначально мы хотели сделать все не так, но что бы это решило? Ведь Никонов не один такой, есть еще такие же, как он, и наверняка их немало. Ну, убьем мы его одного, тихо, спокойно закопаем в землю, отомстим за свое, но что это изменит для других — ничего, а трансляция нашего суда на весь мир, совместно с исполнением приговора, на глазах у миллионов людей, даст свой толчок. Ведь каждый ребенок знает в лицо тех, кто покалечил их жизни и возможно, что наше «кино» всколыхнет их, и подвигнет к каким-то действиям. Мир вымирает: ни я, ни ты Катя уже никогда не сможем стать матерями, наши мальчишки не станут отцами, и нам еще повезло, что мы успели появиться на свет — задумай наши родители завести нас попозже на три четыре года, и нам не суждено было бы родиться. Хотя может, оно было бы и лучше… не увидеть всего этого. В общем, ты все знаешь сама, мне незачем объяснять тебе прописные истины. Но так продолжаться больше не может. Нужно спасти других, тех, кто еще остался среди людей не прошедших эту долбаную стерилизацию. Я не хочу видеть мир населенным роботами, симбиозами и всякой другой нечистью, которые живые лишь с виду, но внутри мертвы. Программа, заложенная в их мозг, управляет их чувствами, мыслями и все рационально, черт возьми!!! Они принимают лишь то, что выгодно и ничего просто так. А я хочу видеть вокруг себя живых людей, настоящих людей, появившихся самым естественным путем. И детей! Маленьких детей, с которыми можно играть, петь им колыбельные, растить, учить, воспитывать! Господи, дети! Когда ты последний раз видела маленького ребенка, Катя? Ведь все эти искусственно созданные люди появляются уже большими, взрослыми — вот что страшно! Мир больше никогда не услышит ни одного детского крика, голоса, если мы не вмешаемся. Ольга была на грани истерики, но сумела сдержать себя в руках. Лишь слезы беззвучно катились по ее лицу. — Мы все возмущены этим, Оля! — Женя семнадцатилетний подросток с умными глазами и изумительно добрым взглядом поднялся из кресла и, подойдя к Ольге, стал гладить ее по волосам стараясь утешить. — Каждый из нас отдал бы многое, чтобы прекратить это безумие, — продолжал он, — но если мы все это будем транслировать, тогда мы пойдем не против одного человека, а против программы Правительства, и это все поймут. Неужели ты думаешь, что это сработает и нам после всего произошедшего дадут жить на этой земле? Убийство одного стерилизатора, который пропадет без вести — ничто, по сравнению с тем, что будет после нашего «шоу», если это можно так назвать. Нас убьют, Оля. Из-под земли достанут, отроют, где хочешь, перепашут каждый клочок вселенной, но найдут. И чего мы добьемся, мертвые? А так по крайне мере мы могли бы истреблять самих исполнителей. А их, как тебе известно, не так уж и много. Мало найдется охотников приобрести себе такую профессию. Один на десять тысяч, не больше. — Женя, — Оля повернула к нему свое заплаканное лицо и посмотрела прямо в глаза, — пойми же ты, наконец, что мы не в силах истребить их всех. И нам никогда это не удастся. Мне самой только сейчас пришла в голову эта мысль, и я поняла, насколько мы бессильны перед этим злом. Нет. Либо умереть, либо жить, но жить в том мире, где живут люди. И я сделаю именно так, даже если вы все покинете меня. Я сделаю это одна. Сказав это, она внезапно преобразилась, и видимо даже разочаровалась в самой себе из-за той минутной слабости, во время которой она дала волю чувствам. — Не говори чушь, Оля. Никто тебя не оставит. Мы с тобой до конца. Ну, я-то уж точно. О других ничего сказать не могу. Но я надеюсь, ты хотя бы осознаешь, на что мы идем? Осознаешь реальную угрозу не только нам, что само собой разумеющееся, но и всем людям? Ведь если мы допустим промашку, не добившись ничего, то второго такого шанса не будет ни у кого, даже если кто—то очень сильно захочет повторить нашу попытку. Им просто не дадут это сделать, а в стране установят такие порядки и законы, что и думать об этом не хочется. Это ты надеюсь, понимаешь?  — Еще бы! Даже лучше тебя. Вот поэтому я и отложила весь процесс, хотя завтра мы могли бы грохнуть этого мерзавца. Но прежде нам нужно узнать, можно ли остановить этот узаконенный беспредел без отмены закона? Могут ли люди сами что-то изменить в себе, чтобы оставить способность иметь детей. Он наверняка знает много секретов, а если нет, то казнь будет одним из показателей того, что никто не собирается шутить. Если честно, то мне наплевать на свою жизнь! Я авантюристка, наверное, но то, что я видела, когда контроль над законом о стерилизации был ужесточен, не передать ничем — ни словами, ни эмоциями. Это надо видеть, чтобы понять, до конца понять страдания людей, а особенно детей, которые мечтали стать родителями. Ведь вначале закон действовал слабо, было мало исполнителей именно в этой области, тех, кто без содрогания мог идти против желания людей. Но когда в верхах расчухали, что изменений практически никаких, люди продолжают заводить семьи, рожать детей, вот тогда за дело взялись по-настоящему. Создали этот гребаный контрольный центр, и теперь ни одна живая душа не укроется от их глаз. Не хочешь идти сам, что ж тебе помогут, притащат силой, и наплевать им на твои слезы. Плюс ко всему выпишут такой штраф, что оплатить его практически невозможно, да еще можешь понести наказание. За то, что у тебя отняли потомство, ты же еще и несешь наказание! А если не заплатишь штраф до определенного срока? Тогда будешь работать на государство до посинения, а не дай Бог, ты еще и врач по профессии, тогда выбора вообще у тебя нет — станешь стерилизатором и будешь отрабатывать неуплату. А после того как ты простерилизуешь хотя бы одного — обратного пути нет. И здесь выбор за каждым. Но только самый последний паскудник поддается на провокацию, боясь не столько за свою семью, сколько за свою задницу, и с радостью бросается исполнять указание, в связи с чем, люди идут на это добровольно, ведь участи закона не избежать все равно. Так уж лучше пройти добровольно, чем после всех лишений остаться еще и должником перед правительством. Чтоб оно сгорело!!! — закончив свою тираду, ударом кулака по подушке дивана, Ольга склонила голову. Игорь с Андреем вошли в гостиную и молча, сели в кресла. — Ну, что, устроили его? — спросила Ольга. — Да. Но, по-моему, он не шибко обрадовался новому жилищу, — ответил Андрей, откидывая голову на спинку кресла. — Наверняка думал, что если он находится в доме, то у него есть шанс бежать. Но когда убедился в обратном, стоило посмотреть на его физиономию. Мы оставили ему еду и воду, развязали руки, а на ноги для пущей надежности добавили электронные наручники. Пусть прыгает, козел. Ольга перевела взгляд на Игоря, и он понял, что разговора о его недавней вспышке не избежать. — Игорь, я надеюсь, что подобные штучки были в первый и последний раз? Мы можем убить его, но не пытать. Мы судьи, а не звери. Ты понял меня? Игорь, молча, кивнул и отвернулся. Говорить не хотелось. Не хотелось ничего. Он бы с радостью придушил этого подонка без суда и следствия, но это не входило в планы Ольги и всех остальных ребят, пока они не узнают всю подоплеку, ради чего остановлено естественное продолжение рода человеческого. То, что было прописано в законе, лишь поверхностное прикрытие, и они это понимали. О перенаселении планеты, о не нужных элементах, чьи гены не могли дать миру человека полезного, высокоинтеллектуального, и то, что только самые чистые — генетически чистые, оставляют за собой право рожать детей — все это было полной туфтой. Двадцать процентов из ста! «Ведь с перенаселением планеты можно было справиться и другими способами, — думал Игорь и возводил этот способ в собственную формулу. — Например: уничтожить всех преступников, неизлечимо больных, немощных, тех, кто уже не способен обходится без посторонней помощи, не может ни есть, ни пить, не передвигаться самостоятельно». Отнюдь! Законодатели хотели казаться гуманными в отношении этих людей, чем сами противоречили своим выводам о бесполезности генетически слабых индивидуумов. Родился — живи! А те семьи, которые считаются, и являются благополучными, не имеют право рожать, если не прошли генетические исследования с оценкой «положительно». А не прошли лишь потому, что критерии, выдвинутые по окончательным результатам такого анализа настолько высоки, что приводят в недоумение. Откуда они взяты? С какого потолка? Из нескольких тысяч семейных пар, право на рождение ребенка получают лишь две-три! И если даже ты прошел исследования с погрешностью лишь на 0,1 процента, все равно ты не получишь этого права. Только стопроцентная гарантия! Но что самое интересное, так это то, что ты, полноценный человек, получивший разрешение на деторождение, опять же не получишь никакой гарантии относительно своего чада. Ведь твой ребенок может не пройти по шкале генетиков и мгновенно стать бесплодным, стерилизованным. И считай, что все твои потуги были напрасны — род закончился, не успев начаться. В связи с чем, могут происходить такие отклонения, как их избежать, да и вообще узнать всю подноготную этого закона, настоящую его причину — вот что хотели выяснить все собравшиеся здесь дети — дети, без будущего, без цели, без интереса к жизни. Их родителей уже не было в живых. Их всех связывало лишь то, что они рано потеряли свою семью. За то, что их мамы и папы согрешили против закона и втайне зачали своих детей, на них был наложен штраф, выплатить который они не смогли, и были отправлены на работы, где мгновенно потеряли здоровье и скоропостижно скончались. За исключением Ольги… Она была ребенком богатых родителей, но тоже не получивших право на рождение. Штраф они заплатили, но несчастный случай унес их жизни. Ольга была единственной наследницей их огромного состояния, но по достижению двенадцатилетнего возраста была стерилизована как «запретный плод». Она не могла смириться с этим и объявила войну этому миру — миру без будущего, а точнее его законодателям — глупым и жестоким. Все ее друзья, собравшиеся сегодня здесь, когда-то жили с ней по соседству, в своих небольших квартирках, на государственной дотации, до момента их совершеннолетия, когда они смогли получить образование и самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. Шестнадцатилетие, являлось конечной возрастной категорией, но никто из них так и не успел повзрослеть, и вряд ли сделает это когда-нибудь. Денег Ольги хватало на всех с избытком, и они стали ей единомышленниками и помощниками в том, что она задумала. Три месяца назад они разработали план похищения одной из главных фигур Международной клинической службы института генетики, профессора Никонова Валерия Николаевича, 45 лет отроду. Это было нелегко, но сейчас он находился в их руках — ключевое звено, повинное в вымирании и истреблении людей. И идея Ольги о транслировании его казни по телевидению была не то чтобы спонтанной, а скорей всего, самой, что ни на есть лучшей, так как его исчезновение навсегда, без шума и пыли, конечно, вызовет огромный переполох, но не найдя ни его тела, ни его самого, все решат, что он просто скрылся, не захотел продолжать работу, сломался, и пошумев утихнут. А то, что предлагала Ольга — прямое включение, показ и раскрытие тайны всему миру самим Никоновым, не пройдет бесследно. Купив этот особняк, довольно далеко от города, Ольга переехала сюда вместе со своими друзьями, и здесь решалась судьба Никонова. Сюда же его и привезли, и здесь же он простится с жизнью. Но прямая трансляция требовала дополнительных приготовлений, была необходима специальная аппаратура, мощная и серьезная, которая не только прервет все программы и приведет в бездействие телестудии Правительства, но и не позволит заглушить их сигнал и вычислить их местонахождение хотя бы до момента исполнения приговора. А потом — будь что будет.